Измена. Без права на прощение.

Глава 1

Солнце струилось, раскидывало лучи по древнему полу из изумрудных, багряных, сапфировых пятен сквозь витражи Собор Парижской Богоматери. Счастливая невеста стояла в эпицентре сияния в тяжелом от шелка и кружева белоснежном, сшитым вручную специально на заказ платье, на голове девушки тиара из фамильных бриллиантов старинного клана Рево. Софи ощутила твердое, уверенное прикосновение жениха Габриэля Люмьер.

Мой любимый, мой финал, моя опора рядом. Какой же он у меня красивый в черном смокинге, его улыбка обещает мне тысячу и одну ночь любви в нашем замке в Провансе.

Музыка Баха, подхваченная органом, вздымалась к готическим сводам, унося с собой их клятвы любви и верности.

— Я согласна, — чистый, звонкий, искренний голос невесты нарушил тишину, девушка непроизвольно увидела слезы в глазах матери, гордую улыбку отца, благословение парижской элиты в первых рядах.

Софи Люмьер казалась идеальной картинкой из сказки.

Банкет в отеле «Ритц» был достоин полотен Саламандра. Хрусталь звенел тихой симфонией, смешиваясь со смехом и шелестом платьев. Шампанское «Cliquot» текло рекой. Софи парила по залу под руку с мужем, Габриэль что-то шептал ей на ухо, девушка закидывала голову назад, смеялась легким, серебристым смехом, в тот момент ее сердце было похоже на идеальное воздушное, сладкое, невероятно хрупкое безе.

— Моя прекрасная мадам Люмьер, — Габриэль поднял бокал, — я хочу сказать тост! Дорогие друзья, я хочу выпить за нашу долгую, счастливую жизнь, как в сказке!

— Виват!!!

Софи пригубила шампанское, пузырьки щекотали небо, ледяная струйка прошла внутрь к хрупкому безе, в этот момент она почувствовала небольшую, почти невидимую трещину, едва уловимый холодок там, где должно было быть только тепло. Девушка тут же отбросила неприятное чувство, списала на волнение…

Перед тем как покинуть банкет для короткой фотосессии девушка на секунду зашла в дамскую комнату, отделанную розовым мрамором, посмотрела в отражение зеркало — на нее смотрела невеста с сияющими глазами в ослепительном наряде, женщина в белом, с идеальной укладкой, безупречной улыбкой.

Прощай, Софи Рево…

Счастливая, наивная, доверчивая новобрачная даже не подозревала о том, что она скоро умрет, на свет появится кто-то другой, тот, кому предстоит скоро узнать о том, что даже самая прочная золотая оправа может скрывать треснувшее стекло.

О том, что под ледяной гладью идеального шампанского иногда таится горькая отрава.

Девушка вышла из позолоченной тишины будуара, каблуки стучали по винтовой лестнице для прислуги — короткому пути в главный зал. Воздух сменился: от аромата лилий и пудры — к запаху старого камня, воска и пыли. Девушка приподняла подол платья, и вдруг замерла…

Из-за приоткрытой двери в комнате для хранения инвентаря, расположенной в полутьме под лестницей, доносились неприличные, влажные, прерываемые тяжелым дыханием, приглушенные странные звуки.

Софи не хотела подсматривать, однако, ноги девушки предательски сделали шаг вперед по холодному каменному полу. Полоска света выхватила из мрака сюрреалистичную картину, от которой кровь застыла в жилах, мир сузился до размеров щели…

На массивном дубовом столе, заваленном смятыми чехлами от стульев, лежала Марианна, сестра-близнец девушки:

— Габ, трахай меня, о-да!!! — задранное до талии платье, точная копия свадебного наряда новобрачной обнажило бледную кожи шаболды.

— Мари, что ты творишь, нас могут увидеть… — Габриэль не собирался прекращать поступательные, мерзко-ритмичные движения.

— Габ, я хочу тебя, мне невтерпеж… — выдохнула Марианна, шкурлюга обвила ногами шею любовника, — я одела платье, как у сестры, у нас одинаковые прически, нас невозможно отличить…

От кощунственного спектакля Софи свело желудок.

Мой муж, моя опора…

Лицо любимого, час назад источающее обожание было искаженно низменной, животной гримасой удовольствия.

Габриэль наклонился, прикусил мочку уха хуесоски, следующий шёпот прозвучал для Софи громче органа в соборе:

— Мари, вы разные… Моя дорогая, ты гораздо круче моей жены. Драная курица просто картинка, пустое место, а ты… Милая, ты живая, сексуальная, горячая кошечка. Я безумно тебя хочу!..

— Любовь моя, тогда почему ты женился на Софи? — Марианна впилась ногтями в плечи любовника

— Родная, так получилось… — фыркнул Габриэль, как будто член говорил о досадной формальности, о нелепой оплошности, — ваше имя, связи… Мой отец настоял, чтобы я женился конкретно на самой воспитанной, интеллигентной девушке из семьи Рево. По словам словам моего благовоспитанного батюшки у меня должно быть все самое лучшее, включая жену. Мадемуазель Софи, является эталоном совершенства. Любовь моя, твоя сестра очень правильная, истинная леди, меня от нее тошнит! Мари, ты другая, полная противоположность твоей скучной, неинтересной, местами насквозь фальшивой копии. Радость моя, я даю тебе слово, в наших отношениях ничего не изменится, я люблю, я выбираю только тебя!

Эдораст продолжил яростно вбиваться в тело любовницы в пыльном чулане, в двадцати шагах от бального зала, где сотни людей пили за «вечную любовь» новобрачных..

— Трахай меня ещё и ещё… — взвыла Марианна, шкурлюга откинула голову назад, наслаждение на её лице было агрессивно-демонстративным. Профиль мразоты в полоске света был абсолютной, искаженной, оскверненной копией близняшки.

Софи не помнила, как оторвалась от двери, казалось, взгляды сестер неминуемо встретятся…

Но нет, Марианна видела только Габриэля. Шлюхенция чувствовала себя победительницей, укравшей главный приз прямо из-под носа у своей идеальной копии.

Звуки доносились с прежней отчетливостью: смачные шлепки кожи о кожу, хриплый стон Габриэля, довольный смешок Марианны. В ушах девушки стоял оглушительный звон, перед глазами плыли круги.

Девушка физически ощутила, как внутри что-то треснуло, разорвалось, рассыпалось на миллиард ядовитых осколков огромное, хрупкое, воздушное безе счастья. Ее мир, будущее, вера в любовь было всего лишь грязной, разыгранной декорацией, лживой ложью.

От автора.

Дорогие читатели!

Я приглашаю вас в мою новую историю ”Измена. Я найду тебя, мразь!”

Глава 2

Софи с ноги открыла дверь, полоска света из зала расширилась, тем самым вырвав сцену из полумрака, представила предателей в их отвратительной наготе.

— Суки, прошу прощение за беспокойство!

Габриэль замер, гнида выглядел не как человек, застигнутый врасплох, а как механизм, у которого внезапно выдернули вилку из розетки. Тело члена замерло в вульгарно-ритмичной позе, на лице контрацептива застыл генитальный микс из испуга, растерянности и тупой животной похоти. На мгновение в глазах хуеверта промелькнуло нечто, похожее на стыд. Неприятное чувство тут же утонуло в панике. Гандон был пойман с поличным в момент самого низменного, грязного предательства.

— Любимая, ты не правильно нас поняла… — херовый аргумент, главное вера в себя.

А вдруг прокатит?...

Плохо когда член заменяет мозги.

Прям беда…

Печальная печаль.

Хорошо казаться, быть тупым Эдорсатом.

А я тут не причем, совсем тут не причем.

Я в домике, блядь.

— Мой возлюбленный бывший муж, мне бы не хотелось тебя огорчать, но, я боюсь твой номер не прокатит! Завтра я подам на развод!!! — Софи смачно плюнула в рожу предателя, — теперь ты, — разгневанная девушка обратилась к сестре, — Мари, как ты посмела трахаться с моим мужем на НАШЕЙ свадьбе?!! Ты… ТВАРЬ!!! Дрянь!!! Безмозглая шюха, ты подумала о родителях?!!! Я конечно понимаю несомненно печальный факт, что у тебя пизда место головы, но! Милая, ты забыла подумать??? Я не говорю переживать обо мне… Я просто в целом…

Марианна даже не шелохнулась, мразь лишь медленно повернула голову к сестре, на её лице не было ни ужаса и стыда, только лишь раздраженная, брезгливая досада, словно её оторвали от важного дела. Шюхенция не соизволила убрать руку с бедра любовника, напротив, она демонстративно, с вызывающей небрежностью, продолжила ласкать член Габриэля.

— Сестра, как ты посмела прервать наш великолепный секс?!! Неужели тебе непонятно, что ты нам мешаешь?!! — голос вафлистки прозвучал хрипло, но чётко. Марианна не чувствовала панику. Какая восхитительная самоуверенность! — я хочу кончить с моим любимым! — дрянь совершенно не стесняясь Софи гладила киску, замутненный от похоти и откровенного торжества взгляд прямо смотрел в глаза сестры. Это был не просто жест — это был акт осквернения их близости, их крови, самого понятия семейного родства. В воздухе повис густой, приторный, как испорченный парфюм запах пота, похоти и предательства.

Габриэль наконец опомнился, контрацептив резко отстранился от хуесоски, поспешно натянул на себя брюки, лицо Гандона было багровым от смеси стыда и ярости:

— Родная, я совершил ошибку…

Софи почувствовала липкую, удушающую сладость успокаивающую ее долгие года их отношений, Эдораст протянул руку к жене, сделал шаг вперед…

— Не смей ко мне прикасаться!!! — девушка непроизвольно отошла от предателя, — ты для меня больше не существуешь!!! Габ, я тебя ненавижу!!! А ты! — новобрачная не прервала зрительный контакт с сестрой, — как минимум, ты должна передо мной извиниться! Сестра, ты ничего не хочешь мне сказать?!!

Шлюхенция с легкой, презрительной улыбкой демонстративно медленно сползла со стола, с отвратительной небрежностью поправила платье, точную запачканную копию свадебного наряда Софи.

— Любимый, зачем ты врешь жене?!! Или ты правда считаешь меня “ошибкой”??? Габ, скажи мне честно прямо глядя в глаза. Я ДЛЯ ТЕБЯ “ОШИБКА”?!! — Марианна, как собственность обняла Габриэля.

— Нет, — признался мудак.

— Софи, твой муж любит только меня! Ваша свадьба просто формальность для его палочки. И, кстати говоря, мы трахались в твоем замке в Провансе в ТВОЕЙ спальне, на ТВОЕЙ постели пока ты примеряла свадебное платье у мадам Шанталь!!!

Каждое слово мерзавки являлось иглой, воткнутой в ещё живую, трепещущую плоть. Софи почувствовала, как по спине пробежала волна тошноты, рука невесты инстинктивно потянулась к животу, к крошечному, беззащитному существу внутри, для которого мерзкий мир должен был стать домом.

— Мари, я жду ребёнка. Тебя ничего не смущает??? – тихий, лишенный гневной интонации голос девушки прозвучал, как обвинение, как констатация чудовищной, абсурдной ошибки вселенной.

На лицах предателей поданная информация отразилось по-разному. Габриэль побледнел, в его глазах мелькнул не расчёт, а настоящий, животный страх. Страх перед последствиями, перед скандалом, перед тем, что его безупречно выстроенный мир дал трещину.

Марианна коротко, звонко рассмеялась, как будто шлюхенция услышала самую остроумную шутку в мире:

— О, Боже! —мразь прижалась к Габриэлю, — как мило. Сестра, придумай что-нибудь новенькое, куда более интересное! Ты решила привязать к себе мужа ребёнком? Софи, ты наивная дурочка с переулочка. Ты думаешь, твоя наглая ложь что-то изменит? — лицо Марианны исказила гримаса откровенной брезгливости, — сука, посмотри на себя. Ты стоишь передо мной в дурацком платье, со своим придуманным на ходу ребёнком… Ты реально думаешь, что твоя ложь имеет для нас какое-то значение? Мы с Габриэлем настоящие. Это, — курва жестом обвела пыльный чулан, — и есть жизнь. А ты, моя дорогая, просто красивая обложка для нашей истории. Софи, сделай нам одолжение, закрой дверь с той стороны. Иди на хуй, проще говоря, пока я даю тебе шанс сохранить достоинство!

Софи вдруг резко остыла, гнев и стыд покинули девушку, она почувствовала лишь всепоглощающую, физическую мерзость.

Мерзость от воздуха, насыщенного дыханием предателей.

Мерзость от их прикосновений, которые еще секунду назад были так переплетены.

Мерзость от того, что ее тело, вынашивающее новую жизнь, стало свидетелем грязи предательства.

Софи посмотрела на Габриеля в последний раз. Муж с обожанием и страхом любовался ее сестрой с таким видом, с каким раб смотрит на капризного хозяина. В его искреннем, полным любви взгляде заключалась откровенная правда, гораздо страшней любой измены.

Девушка не сказала больше ни слова, девушка развернулась и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Глава 3

Габриэль оперся о край стола, герой любовник, мачо-мэн от хуя уши все еще не мог перевести дыхание. Стыд, адреналин медленно уступили место для привычной, удобной реальности в королевстве лжи и предательства, там, где единовластно правила сука-Марианна. Мысль о ребенке пробила железобетонную брешь, нарушила покой конченного контрацептива.

От автора. (Прям беда, скупая мужская слеза пробежала по моей щеке, пишу блядь и плачу 😅. В идеале у всех на глазах должны появиться слезы сочувствия к Гандоше — это сарказм, разумеется. Габриэля впереди ждет Ад. Если уж мне противно от прочитанного… 😁 Самые кровожадные будут впечатлены. Я гарантирую.)

— Мари, твоя сестра носит моего ребенка… Мне кажется, она не врет, — в предателе вдруг резко, неожиданно проснулись, скрипнули где-то на дне души, как ржавый механизм, дремучие, первобытные остатки сконструированной обществом совести. Точно не любовь к жене, подобного чувства у Гандоши никогда в помине не было. Скорей — это было смутное потрясение инстинкта собственника, разбуженное мыслью о семени, о продолжении рода, которое теперь было связано с «не той» женщиной, — я не один год знаю Софи, моя жена патологически честная девушка, — в отличие от тебя, Мари, хотел было сказать Габриэль, но, благоразумно промолчал, не закончил дельную мысль.

Марианна резко дернулась, как от удара хлыста, обернулась к любовнику, лицо сукенции, точная копия Софи, лишенное наивной мягкости озарилось выражением искреннего, почти детского недоумения:

— Милый, даже если моя сестра нам не напиздела… Я допускаю подобную хуевую мысль. Скажи мне, это что-то меняет в наших отношениях? — голос шлюхенции был легким, почти воздушно-будничном, как будто речь шла не о ее будущем племяннике, а о чем-то несущественном, о том, что абсолютно не имеет значение, — Габ, я тоже от тебя залетела, моя беременность для тебя не секрет. Мне кажется, что мы с тобой обо всем договорились. Ты разведешься с Софи через определенный срок, после того как наш папочка подпишет нужные для твоего отца бумаги по слиянию, — шкурлюга погладила член любовника, — наш договор остается в силе, не так ли?.. — холодные, отточенные сталью голубые глаза мразоты без тени сомнения впились в лицо любовника.

Гандоша, как собственно и всегда, не смог противостоять любовнице, она, как удав гипнотизировала его, как кролика. В присутствии Гадины искаженная похотью реальность с беременной законной женой рассыпалась в прах:

— Да… Мари, ты мой наркотик, мой закон. Любимая, ты моё оправдание, ради тебя я готов на все!

На губах Марианны расцвела медленная, сладострастная улыбка, сукенция провела рукой по еще влажным от поцелуев губам любовника:

— Любовь моя, ты только посмотри, как все удачно получилось! Софи узнала правду о наших тайных отношениях. Ну и хуй с ней! Теперь, мы соединим наши судьбы гораздо быстрее. Габриэль, нам с тобой не придётся так долго ждать.

В глазах Гандоши вспыхнул огонёк азарта. Пожар зажигался каждый раз, когда любимая говорила ему о тайных планах, обходных путях, о такой сладкой, но и в то же время, возбуждающей опасности:

— Мари, у тебя появилась идея? — сходу догадался конченный контрацептив.

— Да.

— Моя милая проказница, не томи, расскажи, что ты придумала.

— Габ, я предлагаю сохранить интригу, — томный, многообещающий взгляд вафлистки говорил о мстительном коварстве, — родной, тебе понравится мой сюрприз. Я обещаю… — шлюхенция медленно, с театральной грацией, опустилась на колени перед Гандошей, пыль на каменном полу мягко осела под ее коленями. Руки твари расстегнули брюки любовника, желанный, возбужденный член-трофей во всей красе предстал перед глазами сукенции.

— Мари…

— Я хочу тебя…

— Возьми его в рот… Пососи…

Шлюхенция властно посмотрела снизу вверх на Гандошу, в ее оральной ласке не было нежности, миньет был демонстративно-требовательным. Марианна заглатывала член, как вакуумный пылесос, она не просто хотела отвлечь Габриэля каждым движением, каждым звуком, слой за слоем, тварь стирала, переписывала его реальность, все, что было связано с сестрой, с её беременностью, с их «браком». Мразота утверждала свою абсолютную победу. Змея не чувствовала унижение, в данный момент, она была королевой принимающей дань.

Габриэль закрыл глаза, откинул голову назад, уперся затылком в холодный каменный выступ стены. Последний островок напряжённости, тень от слов о ребёнке, растворились под волной грубого, незамысловатого наслаждения. Мысли о жене, о будущем, о последствиях превратились в далекий, невнятный шум, заглушающий куда более важными, насущными ощущениями.

— Соси… соси… возьми мой член в твой сладенький ротик еще поглубже… — голос Гандоши сорвался на низкий, хриплый стон, лишенный какой-то либо элегантности. Габриэль запустил пальцы в идеальную, теперь растрепанную прическу шлюхенции, мачо-мэн от хуя уши правильно направлял любовницу за гриву, — родная, мне с тобой так хорошо… Твои пухлые губки, ловкий язычок на моем стволе… Не останавливайся!.. Трахай меня язычком… Любимая, рядом с тобой я испытываю наивысший кайф!.. Мари, моя волшебница, заглоти конфетку целиком, имей меня… Да, да, да, вот так!.. Именно так… Я сейчас кончу тебе в рот…

Слово «родная» было кощунством в тысячу раз более страшным, чем все предыдущие измены предателей. Оно принадлежало исключительно Марианне. Только ей одной. Софи и её возможный ребёнок были не просто забыты – они были аннулированы, стерты животным актом в пыльной комнате под лестницей, под смех и стоны, подчинявшиеся лишь законам плоти и похоти.

За дверью, в большом свете, всё ещё лилось шампанское, звучали тосты за «молодых». Мир продолжил праздновать красивую ложь, даже не подозревая о том, что ее основа уже пропиталась ядом, а ее творцы в этот самый момент, спрятавшись во тьме, с наслаждением лепили из грязи и предательства своё новое, “светлое” будущее…

Глава 4

В пыльном воздухе, пахнущем теперь не просто затхлостью, а чем-то густым, животным и окончательным, Габриэль медленно пришёл в себя. Тяжёлое, ленивое удовлетворение разлилось по жилам Гандоши, вытесняя последние призраки тревоги. Контрацептив лениво потянулся, кости хрустнули с блаженным звоном, влюбленный взгляд в очередной раз мысленно трахнул Марианну. Шлюхенция поправила платье с гордым видом победительницы, как будто она только что сошла со страниц глянца, а не закончила дикий, похабный отсос на грязном столе.

— Милая, давай вернёмся в зал, — галантный кавалер протянул руку возлюбленной, — наше долгое исчезновение стало заметным. Любимая, мы с тобой, как всегда несколько увлеклись.

Марианна не двигалась, голубые лучистые глаза исказила холодная, расчетливая чернота:

— Родной, ничего не бойся, — сладкий шепот шлюхенции был сладок, как испорченный сироп, ядовитым, как цианид, — я больше, чем уверена в том, что моя гордая придурошная сестра не рассказала родителям о нашем “занимательном со всех сторон приключении”. Свадебный банкет пройдет по без громких ссор и омерзительных выяснений отношений, Софи скорей наступит себе на горло, проглотит гордость и свое «мнимое достоинство», оставит наш сладкий адюльтер за кадром. Унылое говно НИКОГДА не опозорит благородное семейство Рево отвратительным публичным скандалом.

— Тогда лады… — облегченно вздохнул Гандоша, — Мари, мне бы не хотелось раз и навсегда испортить отношения с твоими родителями. Жан-Франсуа Рево…

— Мне похуй на семью! — резкие, отрывистые слова сукенции прозвучали, как выстрел, с безупречно красивого лица на мгновение сползла лицемерная маска обнажив голую, искривленную сталь ледяной, уничтожающей ненависти, — Габриэль, я люблю только тебя! Мне больше никто не нужен! Для матери я всегда была пустым местом. Приличной тенью, приложением к идеальной сестре. «Посмотри, как Софи играет на пианино». «Софи так изящно держит спину». «Софи поступила в Сорбонну», — Мари передразнила тонкий, высокий голос матери, в её пародии была такая точная, выстраданная жестокость, что даже Габриэлю стало не по себе, — а я? Я была той, которая «тоже хорошо старается». Той, которая «могла бы стать такой же идеальной, в том случае, если бы я приложила огромные усилия, как моя придурошная сестра». Я никогда не хотела быть, как Софи! Я сука личность! Отдельная от китайской подделки, ебаный в рот! Софи — любимица отца. Его наследница, его продолжение, его маленькая принцесса с правильными мыслями и безупречными манерами. Родители всегда видели, замечали, лелеяли исключительно успехи зануды! А мои успехи? Мои победы? Моё существование? Для них я была… фоном. Живым, дышащим фоном для сияющего портрета безупречной истинной леди мадемуазель Софи Рево! — в глазах Марианны горел чистый, неразбавленный огонь презрения, казалось, она может сжечь камень, — Габ, для моих родных я никто, меня зовут никак. Я с раннего детства ненавижу сестру не за игрушки и платья, у нас все было одинаковое в равной степени, я никогда не в чем не знала отказ. Я ненавижу Софи за каждый гордый взгляд отца обращенный в ее сторону, за улыбку матери адресованную только ей. За воздух, который, как мне кажется, она вздыхает наиболее правильно и чисто… Я мечтаю занять место сестры не только в твоей постели, дурак. Я мечтаю занять место Софи во всем мире, я хочу стереть её с retina! Для всех было бы лучше, если бы моя сестра умерла в утробе матери, в этом радостном случае родилась бы на свет одна одна-единственная неповторимая Марианна Рево!

Габриэля впервые за долгое время извращенного романа с горячей шлюхенцией охватил не восторг, а лёгкий, холодный ужас. Гандоша больше не видел в Марианне любовницу или сообщницу, пред ним предстала пустота одетая в плоть его жены. Сука десятилетиями копила яд, каплю за каплей — жесткий коктейль из зависти и мести стал ее настоящей сутью. Контрацептив вдруг четко осознал, что ее любовь к нему была не спасением, а еще одним очередным способом стереть Софи, вычеркнуть сестру из ее жизни.

Я не цель, я орудие в войне любимой против собственного отражения...

Правильная мысль, впрочем, как и страх, к сожалению, продлился лишь секундным мгновением, Гандошу снова накрыла волна пьянящего возбуждения, горячий микс животной похоти, огненной страсти и минимум любви.

Моя любимая сильная, жестокая, беспринципная сука.

Марианна заключает в себе то, что я всегда втайне от ревнивицы, хотел увидеть в ее сестре.

Мари ни перед чем не остановится, так или иначе она получит свое…

Киска жаждет получить меня…

А я до безумия хочу ее.

Истинная леди мадемуазель Рево не идет ни в какое сравнение с озабоченной нимфоманкой…

Жаркая штучка круто делает мне миньет, ее отсос наивысшее наслаждение!

Чего только стоят жаркие па Мари в нашей постели, что только любовница не вытворяет с моим членом!!!

Виртуоз, мастер, рождённая сосать!

У меня постоянно стоит, влажная от желания киска сводит меня с ума!

Наш союз с Софи для меня лишь досадная формальность, очень скоро я назову Марианну моей женой…

— Любовь моя, ты уже заняла место сестры в моем сердце, в моей голове. Милая, ты единовластная повелительница моего пениса. Я и мой болт принадлежим только тебе! — Гандоша по-хозяйски грубо взял в ладони лицо шлюхенции, горящие голубые глаза манили контрацептива в морскую бездну, — пока смерть не разлучит нас...

Марианна закрыла глаза, ласковая кошечка прижалась щекой к руке Габриэля:

— Да, я буду одна…

Любовники, союз двух пустот, с каких-то херов вдруг решили, что мир принадлежит только им двоим, а всё лишнее — в том числе невинный ребенок, разбитое сердце гордой «зануды» — должно быть стерто с лица земли. Две половинки одного целого взялись за руки, шлюхенция и Гандоша как ни в чем не бывало вышли в залитый ярким светом бальный зал…

Глава 5

Софи не сбежала, как и предполагала Марианна, шлюхенция отлично знала гордый, стальной характер сестры. Софи не сорвалась в безумный бег по мраморным коридорам. Расстроенная девушка вышла, шаг за шагом, механически, как кукла с перерезанными нитями миновала зеркальные стены, в которых отражалось призрачное подобие невесты в белом. Софи не видела себя, она видела лишь пыльный полумрак, сплетенные тела любовников и наглую, победоносную улыбку сукенции. Зимний сад встретил её влажным, тёплым дыханием, резко контрастирующим с ледяной пустотой внутри. Аромат жасмина, гардений и влажной земли висел в воздухе густым, удушливым покрывалом. Под стеклянным куполом, усыпанным звездами парижской ночи, царила искусственная, хрупкая вечность. Идеальная декорация для идеальной лжи.

Софи дошла до каменной скамьи, скрытой в тени раскидистого фикуса, опустилась на неё. Платье, шелестя, приняло её, как саван. Девушка сидела неподвижно, глядя перед собой на чашу с водяными лилиями, белые лепестки были безупречны, холодны и безжизненны, как фарфор. Горло сжал тугой, болезненный ком, глаза горели сухим жаром, но слезы — естественная реакция на боль — не давали о себе знать. Внутри все застыло, превратилось в огромную, зияющую пустоту, на дне которой бушевала черная, беззвучная буря.

Как мне поступить?..

Что делать дальше?..

Закричать?..

Собрать гостей, привести их в мерзкий чулан, показать моим родным и близким, друзьям семьи на что способны изысканные манеры, их драгоценный Габриэль Люмьер и моя собственная плоть и кровь?

Представить на всеобщее осмеяние грязный спектакль?

Стать жалкой, униженной героиней Парижского скандала на ближайшие полгода?

Отдать мою боль, мой позор на растерзание сплетникам, чтобы завтра в светских салонах шептались:

«Бедная мадемуазель Софи Рево, представляете, невеста застукала мужа с сестрой прямо на свадьбе!

Ну и потаскуха эта Марианна…

А Габриэль… Какой удар по репутации его благопристойного отца!..»

Девушка сжала кулаки, кружева на перчатках больно впились в ладони.

Нет!

Меня растили не для публичных слёз.

Величие семьи Рево держится на умении хранить благородный фасад, каким бы гнилым он ни был изнутри.

«Достоинство, дитя моё, — это твоя последняя крепость. Его нельзя сдавать врагу, даже если враг — твоя собственная кровь», — девушка так некстати вспомнила слова любимого дедушки.

Разве мое благородное достоинство заключается в том, чтобы молчать???

Я должна проглотить измену мужа и сестры, как горькую пилюлю?

Сделать вид, что ничего не случилось, лечь в одну постель с человеком, от прикосновений которого меня тошнит?

Как жить дальше?..

Второй вопрос гораздо страшнее.

Моя счастливая, безоблачная жизнь, которой я жила до проклятого вечера предательства закончилась.

Я умерла у двери чулана, от прежней меня осталось только прекрасное, сделанное умелым скульптором в лице моего отца идеальное тело одетое в шикарное, дорогое белое шелковое платье и маленькая, новая жизнь у меня внутри.

Мой малыш зачатый в любви, которой не существовало…

Желанный ребенок — живой укор моей слепоты.

Софи положила руку на плоский живот, где под слоями шелка, кружев и собственного оцепенения, теплилось чьё-то будущее…

— Прости, — прошептала девушка в тишину, её голос прозвучал хрипло и чуждо, — малыш, прости, что приведу тебя в жестокий мир… Твой отец… — простое слово «отец» застряло в горле, обожгло его кислотой.

Представить Габриэля отцом было невозможно — это был образ из другой реальности. Теперь Софи видела лицо мужа только исключительно с неподдельным наслаждением, низменной гримасой и предательским шёпотом:

«Ты гораздо круче глупой курицы, моя дорогая…»

Марианна.

Сестра.

Мое отражение, моя первая подруга, моя тихая тень, которая, оказывается была моим зеркалом, ждущим своего часа, чтобы разбиться, поранить меня осколками.

«Я с детства её ненавижу… Лучше бы Софи умерла…»

Тело девушки пронзила первая, острая дрожь.

Это была не просто измена.

Это была война.

Война, которую вела против нее родная сестра, война на уничтожение. Габриэль был не ошибкой, не слабостью, он был союзником Марианны, ее сообщником.

Внезапно, откуда-то из глубины ледяного оцепенения девушки, поднялась волна. Сначала это была просто тошнота — физическая, мучительная. Потом к ней добавилось сжатие в груди, как будто гигантская рука сжимала ее сердце. И, наконец, накатило. Это был не плач, а что-то большее, еще более страшное. Тело Софи согнулось пополам, плечи затряслись в беззвучных, судорожных рыданиях. Звука не было — воздух вырывался прерывистыми, хриплыми всхлипами, которые она глушила, впиваясь зубами в кружева на запястье. Слёзы, наконец, хлынули — горячие, обжигающие, безостановочные потоки, слезы текли по щекам, капали на безупречный шёлк платья, оставляли темные, безмолвные пятна позора и боли.

Девушка рыдала не только из-за предательстве, она плакала о себе. О той наивной, доверчивой Софи, которая умерла сегодня. Она плакала о своей любви, оказавшейся дешевым фарсом. О мечтах, рассыпавшихся в пыль. О ребенке, который теперь был обречен на отца-лжеца и тётю-исчадие Ада. Она плакала о семье, которой у неё больше не было. О будущем, которое превратилось в черную, непроглядную пустоту. Софи плакала тихо, отчаянно, одиноко в райском уголке, поддельном рае, где цветы пахли слишком сладко, звёзды светили слишком холодно. Ее великолепная свадьба гудела вдалеке приглушенной музыкой и смехом, празднуя её крах.

Когда слезы иссякли, оставив после себя опустошение и солёное жжение на коже, девушка медленно выпрямилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазала тушь и румяна в грязное пятно. Софи посмотрела на свое отражение в темной воде пруда с лилиями: размазанный макияж, распустившиеся волосы, глаза — два огромных, тёмных озера страдания. В тишине, среди запаха цветов и собственного горя, в глубине бездонного озёра зажегся первый, крошечный, едва уловимый огонёк. Не надежды. Нет. Нечто иного.
Огонёк решения. Еще неясного, еще бесформенного. Но уже твёрдого, как камень на дне после бури. Софи не знала, как будет жить. Но она знала, что жить по-старому не сможет.