Измена. Двойная игра

Глава 1

Иногда кажется, что распад идёт по правилам. Как в геометрии: одна трещина порождает другую, под прямым углом, создавая аккуратные, предсказуемые сегменты разрушения. Я сидела на кухонном полу, спиной к холодной панели духовки, и наблюдала, как этот закон воплощается в жизнь.

Я не плакала. Слёзы казались неуместными, почти неприличными, как смех на похоронах. Вместо плача внутри происходила какая-то тихая, методичная работа. Инвентаризация. Каждый предмет в этой квартире, купленный, выбранный, принесённый вместе, теперь проходил переоценку. Диван, на котором мы спали в обнимку во время его гриппа. Фотография в рамке на холодильнике — мы в Геленджике, ветер треплет мои волосы, он смеётся, прикрывая глаза от солнца. Книжная полка, где его криминальные триллеры мирно соседствовали с моими романами.

Всё это внезапно стало уликами. Вещественными доказательствами жизни, которой не было. Или была, но её съела изнутри та сладкая, приторная плесень, запах которой теперь стоял в комнатах, несмотря на открытые настежь окна.

Холод сквозняка щипал кожу. Я встала, пошла в ванную, включила воду. Не для того, чтобы умыться. Мне нужно было смыть с себя ощущение. То самое — будто я долго, слишком долго держала в руках что-то хрупкое и ценное, а теперь оно разбилось, и осколки впиваются в ладони, но разжимать пальцы страшнее.

Вода была ледяной. Я смотрела на своё отражение в зеркале. Знакомое лицо. Те же глаза, те же губы. Но внутри, за ними, было пустое пространство, где раньше жила уверенность. Уверенность в том, что я знаю этого человека. Знаю его утреннее дыхание, родинку на спине, как он морщит нос, когда врет о подарке на день рождения. Знаю, что он мой.

Ошибка. Фундаментальная ошибка восприятия. Я знала персонажа, которого он играл для меня. Сценарий был наш, общий. Но оказалось, у него была параллельная съёмка. Другой режиссёр. И, судя по всему, более увлекательный сюжет.

Телефон на кухне завибрировал, поползав по стеклянной столешнице. Я вытерла лицо полотенцем и пошла смотреть. Не надеясь. Просто из того же странного исследовательского интереса, с каким рассматриваешь насекомое под лупой.

Экран светился его именем. Точнее, той глупой сокращённой формой, которую я когда-то придумала — «Кольчуган». От неё теперь веяло таким ядовитым презрением к себе самой, что пальцы сами потянулись к кнопке «изменить контакт». Я стерла его. Просто вписала цифры. Без имени. Так, будто это номер сантехника или службы доставки.

Он звонил десять раз. Между третьим и четвёртым пришло сообщение: «Позвони. Пожалуйста. Мне нужно тебя видеть». Между седьмым и восьмым: «Я всё объясню. Дай шанс». После десятого — голосовое. Я навела палец на иконку, чтобы удалить, но вместо этого нажала «воспроизвести». Не из жалости. Из того же холодного любопытства. Что он скажет? Какую версию придумает?

Его голос был сдавленным, на грани срыва. Не театральным, нет. Он действительно был в панике.

— Лина… Солнце… Боже, прости. Ты не представляешь… Всё не так. Она… Виктория… Это был не я. То есть я, но это не решение, ты понимаешь? Это давление. Шантаж. Она грозилась уволить, похоронить проект… Я запутался. Один раз. Всего один. И это была ошибка. Ты — моя жизнь. Вернись. Давай поговорим. Я приеду. Я на коленях буду. Просто дай мне увидеть тебя.

Я отключила запись. Посмотрела на телефон как на что-то мерзкое, шевелящееся. В его словах было столько знакомых нот — искренних, дрожащих, тех самых, из-за которых я всегда прощала опоздания, забытые даты, мелкий эгоизм. Раньше этот голос мог растопить меня за секунду. Теперь он оставлял абсолютно равнодушной. Как будто я слушала не живого человека, а архивную запись. Голос того, кто уже умер.

Шантаж. Давление. Один раз. Классика. Учебник для провинившихся мужей, страница первая. Меня тошнило не от его слов, а от их банальности. От того, что даже в этом, в разрушении всего нашего мира, он не нашёл ничего оригинального. Просто взял готовый шаблон.

Я положила телефон обратно на стол и подошла к окну. На улице шёл тот самый осенний дождь — мелкий, назойливый, превращающий мир в акварельную размывку. Внизу, у подъезда, стояла его машина. Он сидел внутри. Я видела тусклый огонёк телефона у его уха. Он снова звонил.

Мой телефон на столе опять загудел. Я не обернулась. Смотрела, как он, поняв, что я не отвечу, вышел из машины. Без пальто. Под дождь. Запрокинул голову, глядя на наши окна. Его фигура в мятой рубашке казалась маленькой и жалкой.

Жалости не было. Был интерес. Клинический, отстранённый. Как наблюдение за поведением подопытного в неволе. Он что-то крикнул. Слов я не различала, только короткий, рваный звук, поглощённый шумом дождя. Потом опустил голову, сел обратно в машину, но не уехал. Просто сидел, положив руки на руль, уткнувшись лбом в костяшки пальцев.

Этот жест — жест абсолютного поражения — что-то во мне всё-таки сдвинуло. Не в сторону прощения. В сторону гнева. Чистого, беспримесного, белого гнева. Он приехал не спасать. Он приехал спасаться. Искать у меня убежища от последствий своего же поступка. Чтобы я, как всегда, стала его тихой гаванью, вытерла слёзы, сказала «ничего, бывает», и мы бы вместе ненавидели эту ужасную Викторию, которая его совратила.

Идея того, что он сейчас где-то там, в машине, уже переписывает историю в свою пользу, рисуя себя жертвой роковой женщины, а меня — понимающей и великодушной женой… Эта идея вдруг показалась мне невыносимой. Унизительной. Большей изменой, чем сам поступок.

Я резко отвернулась от окна. Больше не могла смотреть. Взгляд упал на книжную полку, на ту самую фотографию в Геленджике. Я подошла, взяла рамку в руки. Улыбающиеся лица. Счастье, застывшее в цифровом пикселе. Оно было настоящим. Я это помнила. И от этого становилось только хуже. Потому что если это было правдой, то что тогда было ложью? Или правдой было всё, просто в какой-то момент я перестала быть частью его правды?

Рамка выскользнула из рук и упала на паркет. Стекло не разбилось, только глухо звякнуло. Я даже не наклонилась, чтобы поднять. Просто перешагнула через неё, как через препятствие, и пошла в спальню.