Измена и Новая Страсть

Глава 1

В офисе Алисы Вертинской пахло дорогим кофе, свежей типографской краской от вчерашних гранок и холодным, едва уловимым ароматом разочарования. Она сидела за стеклянным столом, уставленным статуэтками журналистских премий, и вяло перебирала курсором на мониторе. Текст о муниципальном благоустройстве расплывался перед глазами. Движения ее были механическими, лишенными привычной энергии. Веки налились свинцом. Сухими и раздраженными от восьмичасового вглядывания в экран глазами Алиса удрученно глядела на экран смартфона, где в ватсапе застыло последнее сообщение от Марка: «Задерживаюсь. Не жди. Прикажи Марине разогреть ужин». Она думала о том, что своим нынешним состоянием, скорее всего, напоминает хорошо отлаженный, но начинающий давать сбои андроид. И виной тому был не кто иной, как сама Алиса. Вчера вечером, оказавшись перед дилеммой – лечь спать хотя бы в полночь или доделать черновик материала для своего мужа, – она, почти нисекунды не сомневаясь, выбрала последнее. Прокурора Седова всегда нужно было поддерживать безупречным, даже в мелочах. Особенно в мелочах.

– Эли, дорогая?

Голос Марка раздался в дверях, отчего она ожила в одночасье – расправила плечи, провела ладонями по лицу, будто стирая с него усталость, и осветила взгляд профессиональной, чуть отстраненной улыбкой.

Марк уже был в распахнутом пальто, с портфелем в руке. Он словно сошел с обложки делового журнала: безупречный костюм, собранный взгляд, легкая усталость в уголках глаз, которая лишь добавляла ему шарма. Он не вошел для объятия, просто остановился на пороге, оценивающе окинув ее кабинет.

– Привет, герой, – ответила Алиса, отрываясь от монитора. Она поднялась, ощущая, как затекали ноги от долгого сидения. – Я уже почти закончила. Твой доклад для коллегии готов, проверила цифры. Осталось только…

Ее пальцы потянулись к стопке бумаг, но он мягким, но неоспоримым жестом остановил ее.

– Не надо. Спасибо. Я сам потом. – Его голос был ровным, теплом, как градусник под мышкой. Стерильно-правильным. – У меня сейчас важная встреча. Неофициальная. С Кариной Лазаревой, помнишь? Ее фонд спонсирует ту программу по подростковой девиантности.

Алиса помнила. Помнила молодую женщину с осанкой балерины и глазами, которые подсчитывали дивиденды еще до того, как ты заканчивал фразу. Помнила, как та два месяца назад на благотворительном гала-ужине висела на руке у Марка, а он снисходительно улыбался ее остротам.

– В десять вечера? – спросила Алиса, и собственная голос прозвучал в ее ушах неестественно тихо.

– Деловые ужины затягиваются, ты же знаешь. – Он сделал шаг вперед, наклонился и поцеловал ее в щеку. Его губы были сухими и прохладными. Пахло его одеколоном и едва уловимым, чужим, сладковатым ароматом. – Не жди. Ложись спать. Ты выглядишь утомленной.

Он выпрямился, его взгляд скользнул по ее простой шелковой блузке, по немытой с утра чашке с остатками кофе на столе. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое – легкая досада? Нетерпение? – и было тут же заменено привычной, отшлифованной заботой.

– Прикажи Марине приготовить тебе ромашковый чай. И выбрось наконец эти маркеры, – он кивнул на стакан с потрескавшимися фломастерами, оставшийся с тех времен, когда она вела свои громкие расследования. – Выглядят дешево.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Его шаги быстро затихли в коридоре.

Алиса осталась стоять посреди своего безупречного, стильного, абсолютно безликого кабинета. В ушах гудело от тишины. Она медленно опустилась в кресло, и взгляд ее снова упал на смартфон. На сообщение. На время. Деловая встреча. С Кариной Лазаревой.

Пальцы сами потянулись к нижнему ящику стола, где под папкой с архивными вырезками лежала пачка сигарет, давно забытая ею. Она закурила, сделав первую затяжку, и тут же закашлялась. Дым заклубился в свете настольной лампы, смешиваясь с запахом кофе, краски и холодного, ледяного предчувствия, которое только что вошло в комнату вместе с ее мужем и теперь осталось, невысказанное, висящее в воздухе тяжелее любого слова.

Глава 2

Апартаменты на 32-м этаже башни «Коронная» были образцом холодного, безупречного минимализма. Здесь ничего не было лишнего, ни одной пылинки, ни одной случайно брошенной вещи. Каждая линия, каждый предмет кричали о статусе, контроле и деньгах, но были безжизненны, как декорации в музее современного искусства, где трогать экспонаты запрещено. В огромной панорамной гостиной Алиса, закутавшись в кашемировый плед, сидела на диване, который напоминал ледяную глыбу, обтянутую тканью цвета мокрого асфальта. Она смотрела не на огни ночной Москвы, раскинувшиеся внизу, а на темный экран телевизора, в котором тускло отражалось ее собственное лицо.

«Выглядишь утомленной». Слова Марка висели в стерильном воздухе, как ядовитый газ. Она подняла руку, провела кончиками пальцев под глазами, где уже несколько месяцев притаились синеватые тени, словно грязь, которую невозможно отмыть. Работа над его докладами, его речами, его публичным образом – это была вторая, невидимая работа, которая съедала ее ночи и силы. Сначала она делала это с радостью, с чувством соучастия в чем-то большом. Потом – из привычки. Теперь – потому что иначе последует тихое, убийственное разочарование в его глазах. «Ты же понимаешь, Эли, нам нельзя ошибаться. Никогда».

Она поднялась, и ее босые ноги бесшумно зашагали по полированному бетонному полу, на ощупь напоминавшему лед. На кухне из итальянского черного мрамора царил идеальный порядок. Марина, их домработница, работавшая с ними со времен старой, уютной двушки на Чистых прудах, уже ушла, оставив на острове блестящую сковороду под крышкой (лосось на пару с брокколи, диетически-правильно) и графин с водой, в котором плавали тонкие ломтики лимона и огурца. «Прикажи Марине приготовить тебе ромашковый чай». Алиса не приказала. Она открыла холодильник, сияющий, как хирургический инструмент, и достала бутылку белого вина. Не ту дорогую «Шабли», которую Марк подавал гостям, а простую испанскую альбариньо, которую покупала себе тайком и прятала за банками с фермерским йогуртом. Она налила полный бокал, не глядя, и сделала большой глоток. Кислинка ударила в язык, оживила вкусовые рецепторы, притупленные усталостью.

Она взяла бокал и пошла в кабинет. Его кабинет. Комнату, куда вход ей был дозволен только по приглашению или для того, чтобы забрать на доработку бумаги. Он был таким же, как и все здесь: гигантский монолитный стол из черного дуба, за ним – стеллажи с юридическими томами в одинаковых переплетах, тяжелая картина абстракциониста на стене (инвестиция, как пояснял Марк). Ни одной личной фотографии. Ни ее, ни их общих, сделанных в те счастливые первые годы, когда он был просто гениальным следователем, а она – дерзкой журналисткой, выигравшей свою первую премию. Те фотографии, кажется, остались в той старой жизни, как ненужный хлам.

Алиса обошла стол и села в его кожаное кресло. Оно было отрегулировано под его высокий рост, и ее ноги не доставали до пола. Она почувствовала себя маленькой девочкой, забравшейся в папино рабочее место. Глупо. Нелепо. Она сделала еще глоток вина. И потянулась к верхнему ящику стола. Он был заперт. Это не стало сюрпризом. В нижнем, незапертом, лежали папки с пометками «Дела в работе», протоколы, календарь совещаний. Все чисто, аккуратно, официально.

И тут ее взгляд упал на металлическую урну у ног. Марк никогда не выбрасывал бумаги в корзину в своем кабинете – для этого был шредер. Но эта урна, стильная, в виде полусферы, видимо, служила для мусора посетителей. Алиса наклонилась. На дне лежали несколько смятых салфеток, обрывок бумажного скотча и… сложенный пополам листок из блокнота с логотипом прокуратуры. Ярко-желтый, «стикер», который бросался в глаза.

Что-то щелкнуло внутри нее. Старый, давно не используемый инстинкт. Инстинкт журналиста, учуявшего запах тайны, даже если эта тайна – просто мусор в урне ее мужа.

Она вытащила листок. Развернула. Это был не почерк Марка. Его почерк был угловатым, уверенным, как удар кинжала. Этот был округлым, женственным, с легким наклоном. На листке были набросаны цифры, явно расчеты, и несколько слов:

М. – по графику, 1.5 упак., контейнер №7, согласовано.

О. – доплата 20%, ждать звонка от К.Л.

Вывести через «Верту» до пятницы.

И внизу, в уголке, нарисовано маленькое сердечко. Небрежно, почти невзначай. Как рисуют на скучной лекции.

Алиса замерла. Вино в ее жилах словно превратилось в ледяную крошку. «К.Л.». Карина Лазарева. Сердце застучало где-то в висках, громко, настойчиво. Она перечитала слова еще раз. «По графику», «упак.», «контейнер», «доплата», «вывести». Язык был ей знаком. За годы расследований, до того как она свернула свою деятельность, она не раз сталкивалась с такими формулировками в делах о контрабанде, откатах, схемах по отмыванию.

Она почти машинально достала телефон, включила камеру и сфотографировала листок с нескольких ракурсов, стараясь, чтобы дрожь в руках не смазала кадр. Потом аккуратно положила его обратно в урну, ровно в том положении, в котором нашла. Бокал с вином стоял на столе, забытый.

Поднявшись, она вышла из кабинета и вернулась в гостиную. Огни города теперь казались ей не сияющим ковром, а миллионами холодных, равнодушных глаз. Она села на ледяной диван и уставилась в пространство.

Предательство. Мысль пришла не как удар, а как медленное, ползучее осознание. Оно уже здесь. Оно не в возможном романе с Кариной Лазаревой (хотя и это… эта записка, этот почерк, это сердечко). Оно в этих словах. В этих схемах. В том, что он, борец за закон, вершитель правосудия, возможно, участвует в чем-то грязном. И прячет это от нее. Использует ее как ширму, как приложение для редактирования текстов, как часть своего безупречного фасада.

А что, если она ошибается? Что если это просто рабочие заметки, вырванные из контекста? «Контейнер» может быть и законным грузом. «Вывести через «Верту»» — может, имеется в виду вертолет для служебных поездок? Она пыталась цепляться за эти соломинки, но они ломались. Слишком знаком был этот сленг. Слишком нежен был этот почерк. Слишком зловеще выглядело это сердечко в углу служебной записки.