Измена. Любовь, которой не было

Глава 1

— Стоп мотор, эфир чистый! Всё молодцы! – голос режиссера, как по волшебству выключает улыбки на лицах героев в кадре.

Громкие, но не искренние, аплодисменты заполняют студию. Пока люди выстраиваются в очередь за автографами приглашенной звезды, я сбегаю из студии.

По узким лабиринтам киностудии пробираюсь сначала к буфету за его любимым кофе, а потом к гримерке мужа. Сейчас зайду к нему, поцелую в висок, скажу, как он был хорош. После моей болезни два года назад такие маленькие ритуалы стали для нас спасением.

Толкаю тяжелую дверь и сначала вижу только его спину. Дима стоит у зеркала, освещённого яркими лампочками по периметру, как в старых голливудских фильмах.

Белая рубашка расстёгнута, галстук болтается на шее. А перед ним — как в абсурдном кино — новенькая молоденькая ассистентка.

Вот только она не грим с него снимает. Её пальцы с ярко-красным маникюром тянут вниз его брюки, ремень звякает тихо, металл о металл. Её губы приоткрыты, дыхание частое. Он держит её за волосы, и в этом жесте чудным образом переплетается власть, похоть и нежность.

Я вижу всё слишком чётко. Его лицо, отражённое в зеркале. Глаза полуприкрыты от удовольствия.

Это не может быть правдой. Не может.

Мы же вчера вечером лежали в постели, он гладил меня по волосам, которые больше не нужно прятать под париком после химии, и шептал: «Ты моя сильная». А теперь… вот это?

Моргаю, пытаюсь стряхнуть картинку, как каплю воды с ресниц. Но она остаётся. Реальная. Живая. Её пальцы снимают его белье. Его рука в её волосах.

Стою. Не дышу. Сердце сначала замирает, потом делает один тяжёлый, болезненный толчок, будто собирается выломать ребра. Глаза жжёт, но слёзы не приходят сразу. Только дрожь в коленях, от которой ноги становятся ватными.

Стакан выскальзывает из моих пальцев. Я не успеваю его поймать. Он падает на пол с глухим чваканьем, картон сминается, крышка отлетает. Кофе разливается чернильной лужей.

Кофе брызжет на мои туфли, на подол платья. Горячие капли обжигают кожу сквозь тонкие чулки.

Я не кричу. Не хлопаю дверью. Молча поворачиваюсь на каблуках. Они скользят по луже кофе, оставляя мокрые следы.

Коридор кажется бесконечным. Иду быстро, потом почти бегу. Сумочка бьёт по бедру, ремешок врезается в плечо. В ушах гул, как после взрыва. Кто-то из ассистентов окликает меня по имени, но я не отвечаю. Выбегаю на улицу.

Влажный апрельский ветер бьет по щекам противной моросью отрезвляя. Садовое кольцо внизу гудит машинами. Непрерывный низкий рёв, фары режут темноту жёлто-белыми полосами.

Выдергивая из бесконечного потока, ловлю такси, сажусь на заднее сиденье. Называю адрес и кусаю губу изнутри, до металлического привкуса крови.

— Это ошибка, — уговариваю себя. — Это просто… ошибка.

Но внутри уже растёт холодная, тяжёлая пустота, которая заполняет всё — от горла до живота.

Наша квартира на двадцатом этаже. Вид на Садовое кольцо за огромным панорамным окном. Огни машин внизу, как река из рубинов и золота, небоскрёбы вдали, подсвеченные синим. Квартира красивая. Дорогая. Но сегодня она кажется мне чужой, как декорация из его эфира.

И я здесь чувствую себя чужой.

В ванной включаю холодную воду. Она бьет по ладоням. Умываюсь, не глядя в зеркало. Вода стекает по щекам, смешиваясь со слезами, которые, наконец, прорываются. Вода заглушает всё.

Хожу по квартире, как неприкаянная. Из кухни в гостиную, из гостиной в коридор. Не могу найти себе места. На диване мы вчера смотрели сериал, прижавшись друг к другу.

На полке наши фотографии в рамках. Мы на море два года назад, сразу после того, как врачи объявили, что я в ремиссии. Он обнимает меня сзади, загорелые руки на моей талии, я смеюсь, волосы короткие, как у мальчишки.

Как он мог? Как он мог держать меня за руку в больнице, когда я лежала под капельницей, а волосы выпадали клочьями на подушку, и… это?

Он начал изменять уже тогда? В нашей спальне? Противно. Я не могу к ней прикоснуться. Ухожу на кухню, и даже тут все кажется чужеродным.

Это не мой дом. Это декорация к моей неудавшейся жизни.

Дверь в прихожей щёлкает. Он входит в кухню, где я стою у окна, глядя на огни Садового кольца.

— Оль, — говорит спокойно, будто читает текст с телесуфлера. — Это было всего пару раз и абсолютно ничего не значит. Ты же умная, поймёшь.

Чашка выскальзывает из моих пальцев. Она разбивается об пол с резким хрустом. Осколки разлетаются, как моё сердце.

— Ты лицо канала, а я твой идеальный фон?! — голос срывается. — Ты спасал больную жену от рака два года, держал за руку, когда меня тошнило после химии, а сам не смог удержать штаны на месте при виде молоденькой девки?!

Слёзы текут по щекам горячими дорожками. Я хватаю подушку с кресла и бью его ею по груди. Раз, другой. Ткань глухо шлёпает. Он не отходит, только поднимает руки.

— Оль, тише…

Но я не тише. Я плачу так, что грудь ходит ходуном, всхлипы вырываются наружу. Он смотрит на меня холодно, почти брезгливо. Голос его становится грубым, низким.

— Да, так вышло. Я нормальный мужик с высоким либидо. А ты последнее время слишком трепетная лань. Я устал ждать, Оль. Ты сейчас не в настроении. Поговорим, когда остынешь.

Он разворачивается и уходит. Входная дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Я остаюсь одна посреди кухни. Ноги подкашиваются. Я сползаю на пол, прижимаюсь спиной к шкафу.

Ночь я провожу на диване в гостиной. Не могу лечь в ту кровать. Истязая себя, листаю галерею в телефоне. Фото за фото. Мы в больнице: он сидит на краю койки, держит мою руку. Холодную, с синяками от капельниц. Его большой палец гладит мою кожу, глаза смотрят так нежно. «Ты моя сильная», — шептал он тогда.

Любовь, которую я всё ещё питаю к нему, смешивается с предательством. Глажу экран пальцем, будто могу почувствовать тепло его руки. Грудь ноет, дыхание прерывистое.

Глава 2

— Раз ты не понимаешь, что случилось, то всё ещё хуже, чем я могла подумать, — голос мой срывается, но я заставляю его звучать ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой, противной дрожью.

Дима стоит в дверях кухни и просто пожимает плечами. Это движение такое привычное, такое будничное. Будто я говорю о разбитой чашке, а не обо всей нашей жизни.

Его глаза остаются спокойными, почти скучающими. Он не злится. Не просит остаться. Просто стоит, как человек, который уже мысленно вернулся в свой эфир.

Я не жду ответа. Приложение такси открыто, машина уже в пути. Билет на электричку куплен ещё ночью

Такси приезжает через семь минут. Я выхожу, не оглядываясь.

Дима не идёт провожать, он занимается своими делами. Дверь за мной закрывается с привычным мягким щелчком.

В машине я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном Москва плывёт серыми мокрыми пятнами: Садовое кольцо гудит, фары машин размазываются в каплях дождя золотыми и рубиновыми полосами. Небоскрёбы уходят вверх, тяжёлые, мокрые, подсвеченные холодным синим.

Город, который был моим, теперь кажется вмиг ополчился против.

В электричке пахнет мокрым картоном, растворимым кофе и пылью от старых сидений. Я сажусь у окна в почти пустом вагоне. Поезд набирает ход, колёса стучат ритмично, убаюкивающе. А я не могу сидеть спокойно.

Убегаю в тамбур подышать, прижавшись спиной к холодной металлической стене. Дверь в вагон закрыта, но сквозняк всё равно гуляет по ногам. Я рыдаю. Слёзы горячие, солёные, текут по щекам и капают на воротник куртки. Грудь сжимает так, что каждый вдох даётся с усилием.

Традиционные ценности, которые я всегда уважала, кричат внутри: «Семья превыше всего. Ты обещала после болезни. Ради детей, которых у вас так и не получилось. Ради того, чтобы не быть одной». А самоуважение отвечает: «Может вспомнишь и про свои чувства?»

Прижимаю ладонь к груди. Любовь к нему всё ещё здесь. Тёплая, привычная. ЕЕ невозможно вычеркнуть. Но она смешана с такой болью, что хочется вырвать её с корнем.

Стою в тамбуре так долго, пока ноги не начинают ныть. Возвращаюсь в вагон, сворачиваюсь на сиденье калачиком и закрываю глаза. Поезд несёт меня дальше от Москвы.

Дальше от всего, что я знала.

Станция «Лесная» встречает меня запахом мокрой хвои, сырой земли и дыма от чьих-то печей. Уже темнеет. Небо низкое и хмурое.

Я выхожу с чемоданом, колёсики гремят по деревянному перрону. Такси до домика — старый «уазик» с водителем, который молча жуёт семечки. Дорога разбитая, машина трясётся, и каждый толчок отдаётся в моей груди.

Домик который я арендовала ночью стоит на самом краю заповедного леса. Крыльцо скрипит под ногами.

Ветер приносит запах прелой листвы, хвои и чего-то дымного, далёкого. Лес шумит тихо, ветки трутся друг о друга.

— Что я здесь делаю, дура городская? — руками обнимаю себя за плечи. Куртка тонкая, апрельский вечер пробирает до костей.

Колодец во дворе — старый, со ржавой ручкой. Печка внутри, наверное, не лучше. Я пришла сюда искать тишину, а нашла только пустоту и страх.

Внутри дом пахнет сыростью и старым деревом... Половицы скрипят под ногами. Я включаю свет, но вместо помпезной хрустальной люстры, загорается тусклый светильник у стола. Тени ложатся длинные, жёлтые.

Печь стоит в углу с открытой дверцей. Действую наугад. Закладываю немного дров, чиркаю спичкой. Пламя вспыхивает ярко-оранжевым, но дым идёт обратно, густой, едкий. Я кашляю, кашляю так, что глаза слезятся, горло жжёт. Дым заполняет комнату серой пеленой, пахнет горелой смолой и старой золой. Я машу рукой, открываю окно. Холодный воздух врывается, но печь всё равно не разгорается как следует.

Сажусь прямо на пол, спиной к стене. Дерево холодное даже сквозь свитер. Набираю единственный номер, абонент которого меня поддерживал, несмотря ни на что, в этой жизни. Гудки длинные, протяжные.

— Алло, доченька? — голос мамин тёплый, но сразу встревоженный. — Что случилось? Ты где?
— Мам… я в деревне. Уехала от Димы, — пытаюсь говорить ровно, но голос ломается:
— Вернись, доченька, — горько вздыхает. — Семья — это святое. Что бы ни было, надо прощать. Ты же знаешь, как это бывает. Вернись, пока не поздно.

Её слова ложатся на меня тяжёлым одеялом. Семья. «Не рушь то, что есть». Я кусаю губу, чтобы не заплакать снова. Внутри всё сжимается — та же борьба, что и в тамбуре поезда. Прощать? Остаться? Быть «хорошей женой», как меня учили?

— Нет, мам, — говорю тихо, но твёрдо. — Я не могу. Не сейчас.

Кладу трубку. Тишина в домике становится густой, почти осязаемой. Печь, наконец, начинает потрескивать по-настоящему. Запах дыма становится мягче. Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — чёрный лес, только силуэты деревьев и далёкий свет одного-единственного фонаря у соседнего дома.

Если даже мама говорит, что нужно вернуться. Может и правда стоит оставить гордость здесь, и вернуться к мужу?