Измена. Мой загадочный бомж.

Глава 1

Тесто под моими руками дышало. Оно было живым, податливым и теплым, как сонная кошка. Я осторожно обминала пышный бок будущего пирога, чувствуя, как мелкие крупинки муки прилипают к коже, а по кухне плывет густой, тягучий аромат ванили и запеченной корицы. В Березовке так пахло только в тех домах, где ждали праздника.

А я ждала. Сегодня — ровно пять лет.

Пять лет с того самого дня, когда Сергей, тогда еще смешливый парень с вечно сбитыми костяшками пальцев, остановил меня у старой ивы за околицей и протянул букет полевых ромашек, в которых запутался сонный шмель. Тогда мне было восемнадцать, и мир казался бесконечной дорогой, вымощенной только добрыми намерениями.

Я бросила взгляд на часы. Четверть седьмого. Сергей обещал быть к шести, но задержки в гаражах для него были делом привычным. «Ласточка» очередного соседа требовала внимания, а мой Сережа никогда не умел отказывать. Он был мастером на все руки — единственный механик на три деревни, к которому очередь выстраивалась на месяц вперед.

— Ну же, поднимайся, — прошептала я тесту, накрывая противень расшитым полотенцем.

Это полотенце я вышивала сама, долгими зимними вечерами. Каждому крестику я поверяла свою мечту. О тихом доме, о детском смехе, о том, как мы будем сидеть на веранде, когда волосы припорошит серебром. В нашей деревне про меня говорили: «Люська-то старомодная. Ни дискотек ей не надо, ни парней городских. Всё Сережку своего ждет, как верная Пенелопа».

Я не обижалась. Я знала, за чем стою. Мама всегда говорила: «Чистоту свою, Люда, береги для того единственного, кто жизнь за тебя положит. Мужчины — они как огонь: на искру летят, а согреться хотят у ровного пламени». И я берегла. Сергей злился иногда, конечно. В последние полгода — всё чаще. Уходил, хлопал дверью, курил на крыльце до глубокой ночи. Но я верила: вот поженимся, и всё встанет на свои места. Сегодня, в нашу годовщину, я ждала от него главного вопроса.

В спальне на дверце шкафа висело голубое платье. Я купила его втайне, откладывая с зарплаты бухгалтера в нашем сельпо по крохам. Ткань — нежный штапель, летящий, почти невесомый. Под цвет моих глаз, как говорил когда-то Сережа.

Я подошла к окну. За стеклом Березовка куталась в сизый ноябрьский туман. Огоньки в соседних домах горели уютно, а в нашем дворе было темно. Тишина за окном казалась тяжелой, ватной. Телефон Сергея по-прежнему молчал. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

— Наверное, в яме под машиной, там связь плохо ловит, — успокоила я сама себя, но в груди уже поселился холодный, склизкий комок тревоги.

Стол был накрыт идеально. Накрахмаленная белая скатерть — моя гордость, фарфоровый сервис, доставшийся от бабушки, свечи в старых подсвечниках. Я даже раздобыла бутылку хорошего вина, хотя мы оба почти не пили. Всё должно было быть как в кино. Как в тех романах, что я читала в библиотеке, пока за окном выла метель.

Семь часов. Пироги уже остывали, теряя свой божественный аромат. Свечи оплыли, превращаясь в бесформенные восковые кляксы. Я сидела на краю стула, не смея пошевелиться, чтобы не помять платье. Мои пальцы, до боли сжатые на коленях, побелели.

— Что-то случилось, — сорвалось с губ.

Сергей мог опоздать, мог забыть про дату (хотя я напоминала ему трижды за неделю), но он никогда не отключал телефон надолго. Мысли поползли в сторону аварии, поломки на темной трассе, несчастного случая в гараже.

Я сорвалась с места. Сбросила платье, торопливо втиснулась в старые джинсы и свитер. Сверху — пальто, наспех повязанный платок.
— Нельзя просто так сидеть.

Я собрала корзинку. Тщательно завернула еще теплые пироги в плотное полотенце, налила в термос чай с чабрецом — Сережа его обожал, говорил, что этот запах напоминает ему лето. Если он застрял в гараже, голодный и уставший, мой приход будет самым лучшим подарком. Я представляла, как он поднимет на меня глаза, полные благодарности, как мы будем сидеть на старом диване в его каморке и смеяться над моими страхами.

Путь до гаражного кооператива «Автомобилист» лежал через окраину деревни. Ноги привычно находили дорогу в темноте. Березовка засыпала. Лаяли собаки за заборами, пахло печным дымом и прелой листвой. Воздух обжигал легкие, под ногами хрустела первая наледь.

Я почти бежала. Корзинка оттягивала руку, но я не замечала тяжести. В голове пульсировало: «Лишь бы живой. Лишь бы просто работа».

Кооператив встретил меня редкими фонарями и глухими стенами бетонных коробок. Гараж Сергея был в самом конце, у леса. Издалека я увидела тусклый свет, пробивающийся сквозь щели ворот. Его старая «Нива» стояла на улице, припорошенная инеем.

Сердце ухнуло куда-то в желудок. Он здесь. Но почему машина не в боксе?

Я подошла ближе, стараясь не шуметь. Не знаю зачем. Наверное, не хотела спугнуть ту картинку идеального примирения, которую нарисовала в голове. И тут я увидела её.

На капоте машины лежала куртка. Яркая, кричаще-красная, с меховой опушкой на капюшоне. В Березовке такая была только у одной девушки.
Лариса.

Моя подруга. Та самая, что неделю назад плакала у меня на кухне, жалуясь, что «нормальных мужиков не осталось, все козлы и изменники». Та самая, что советовала мне «не ломаться» и наконец-то «дать Сереге то, что ему положено, а то уведут».

Мир вокруг меня начал медленно вращаться. Звуки стали резкими, неприятными. Из гаража доносилась музыка — старый хит из магнитолы, который Сережа всегда включал для фона. Но за музыкой слышалось кое-что другое.

Смех. Вульгарный, громкий, заходящийся в экстазе хохот Ларисы. И глухой, довольный голос мужчины. Моего мужчины.

Я не помню, как подошла к воротам. Моя рука, словно чужая, толкнула незапертую створку. Она поддалась со скрипом, который показался мне громом среди ясного неба.

Внутри пахло отработкой, бензином и дешевыми духами Ларисы — смесью, от которой меня мгновенно замутило. На старом диване, застеленном засаленным пледом, в окружении пустых пивных банок и объедков, происходило то, что я отказывалась понимать.

Глава 2

Колеса выбивали рваный, злой ритм, который отдавался в затылке тупой болью. Электричка ползла сквозь ноябрьскую темень, как старая, задыхающаяся гусеница. Вагон был почти пуст — пара дремавших работяг в пахнущих мазутом спецовках да я, прижавшаяся лбом к ледяному, вибрирующему стеклу.

На часах было два часа ночи. Позади — шестьдесят минут бега до станции и вечность, оставленная в замасленном гараже.

Я посмотрела на свои руки. Под ногтями всё еще белели следы муки — немой укор моей «правильности». Пять лет я месила это тесто, вкладывая в каждый комок надежду на долгое и счастливое «завтра», чтобы в итоге всё это превратилось в липкую грязь под сапогами Сергея.

В животе возник комок тошноты. Вспомнился смех Ларисы — резкий, торжествующий. И лицо Сергея — серое, испуганное, а через секунду — ожесточенное. «Ты как моль, Люда».

Я встала. Ноги были ватными. В узком проходе вагона пахло сыростью и безнадегой. В туалете, где тусклая лампа мигала в такт биению сердца, я открыла кран. Ржавая вода фыркнула и потекла тонкой ледяной нитью. Я схватила кусок дешевого мыла и начала тереть ладони. Яростно, до красноты. Я смывала запах корицы. Смывала Березовку. Смывала его слова, которые, казалось, прилипли к коже невидимой чешуей.

— Не вернусь, — прошептала я своему отражению в засиженном мухами зеркале. Глаза в нем были чужими — огромными, лихорадочными. — Сдохну здесь, на этих рельсах, но не вернусь.

Электричка со скрипом замерла у перрона в 05:50 утра. Мегаполис встретил меня запахом горелого металла и ледяным ветром, который мгновенно прошил мое демисезонное пальто насквозь. Огромный вокзал напоминал чрево монстра, который еще только начинал просыпаться, недовольно ворча гудками маневровых тепловозов.

Метро еще было закрыто, город кутался в сизый туман. Я зашла в круглосуточное вокзальное кафе — стеклянный павильон, где пахло хлоркой и пережаренным кофе.

— Самый дешевый чай, пожалуйста, — выдавила я. Голос после ночи молчания звучал хрипло.

Официантка, женщина с лицом цвета несвежего творога, кивнула, даже не подняв глаз. Цена за бумажный стаканчик заставила меня вздрогнуть. В Березовке на эти деньги можно было купить три буханки хлеба.

Я села за липкий столик в углу. Руки дрожали от усталости и пережитого шока. Достав телефон, я обнаружила, что он разрывается от уведомлений.

Сергей начал атаку еще в час ночи.

«Люда, ты где? Домой иди, дура, замерзнешь!» — 01:15.
«Слышь, Новикова, ты че, реально обиделась? Ну выпили, ну бывает. Че ты из себя целку-то строишь в двадцать три года?» — 01:40.
«Короче, я предкам твоим всё сказал. Что ты давно в город лыжи навострила к какому-то хахалю. Так что не надейся, что тебя там с караваем примут» — 02:15.

Кровь прилила к лицу. Ах ты гадина… Он не просто изменил, он нанес упреждающий удар. В Березовке новости разлетаются быстрее пожара. Если он пришел к моим родителям ночью, значит, к утру я уже была официально признана «гулящей», бросившей «золотого парня» в годовщину.

Следом шло сообщение от мамы. Сердце сжалось в тугой узел.
«Люда, дочка, что ж ты творишь? Сергей прибежал в час ночи, плакал, руки трясутся… Рассказал, что ты в город уехала к другому, а он тебя ждал, дом перекрывать хотел! Лариса пришла, успокаивает его. Весь поселок на ушах! Люда, одумайся, вернись, пока не поздно!»

Я закрыла лицо руками. Лариса «успокаивает». Еще бы. В ту самую постель, где я поправляла покрывало, она уже, верно, залезла с ногами.

Я выключила телефон. Я не буду оправдываться. Не сейчас. Сейчас мне нужно было просто выжить.

В восемь утра город окончательно ожил. Открылись газетные киоски. Я купила «Из рук в руки» — толстую пачку бумаги, пахнущую свежей типографской краской. Это был мой план спасения.

Я обвела карандашом три самых дешевых варианта аренды комнат. Звонить начала ровно в девять — в городе это время считается приличным для начала дел.

Первые два адреса «ушли» прямо во время разговора. В третьем мне ответил хриплый, прокуренный женский голос:
— Сдам. Пятый этаж, лифта нет. Оплата за неделю вперед. Если не алкашка — приезжай.

Район оказался промышленным. Пятиэтажки-хрущевки жались друг к другу, словно пытались согреться среди бетонных заборов и гаражей. У подъезда пахло мокрой кошкой и старой обувью.

Дверь открыла Раиса Ивановна — женщина в заношенном халате с рисунком из гигантских пионов. На её голове красовались бигуди, а из-за спины тянулся шлейф дешевых сигарет.

— Новикова? — она окинула меня придирчивым взглядом. — Чемодан где? С одной сумкой, значит… Сбежала от кого?

— От себя, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ну-ну. Проходи. Тапок не дам, свои носи.

Квартира была типичной «убитой» коммуналкой. Коридор заставлен банками, какими-то досками и старыми велосипедными рамами.

— Твоя — в конце, — Раиса Ивановна толкнула дверь. — Кровать не скрипит, если не прыгать. Душ утром с семи, вечером с девяти. Мужиков не водить, даже если очень приспичит. Поняла?

Комната была размером с платяной шкаф. Железная кровать с панцирной сеткой, колченогий стол и окно во двор-колодец, где на веревках сиротливо полоскалось чье-то сизое белье.

— Беру, — сказала я, доставая кошелек.

Когда Раиса Ивановна, пересчитав деньги смоченным слюной пальцем, ушла, я просто рухнула на кровать. Панцирная сетка жалобно простонала под моим весом. Сил не было даже на то, чтобы снять пальто.

Я не спала всю ночь. Тело ломило, глаза жгло, словно в них насыпали песка. Я закрыла глаза всего на минуту, но провалилась в тяжелый, липкий сон. Мне снились пироги. Сотни, тысячи пирогов, которые превращались в камни и летели мне в спину, а Сергей и Лариса стояли на мосту и смеялись, бросая в меня обручальные кольца.

Проснулась я от резкого кашля за стеной. В комнате было темно — серые ноябрьские сумерки уже затопили двор. Посмотрела на часы — почти пять вечера. Я проспала четыре часа.