Измена. На острие любви

Глава 1. Список фамилий

Внимание! Данная книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет!

Авторы не имеют намерений оскорбить или задеть чьи-либо чувства, взгляды, убеждения.

Как обычно, мы не пишем очень жёстких сцен или сцен насилия. Хотя элементы драмы присутствовать будут. Возможно, поступки и решения героев кому-то покажутся “за гранью”. Авторы не оправдывают поведение собственных героев и не призывают поступать так же!!!

Авторы рассказывают историю!

Поэтому ругать, возмущаться, обсуждать и критиковать героев можно. Высказывать пожелания по сюжету тоже можно. Комментарии, как всегда, открыты.

А вот ругать авторов не нужно)) Автор и герой – это не одно и тоже.

С уважением, Юлия Гойгель и Марика Май!

Ничто не предвещало беды.

Марина, наш менеджер по приему и размещению гостей, привычным жестом открыла передо мной планшет со списком постояльцев.

Я почувствовала небольшое волнение.

Это был не просто список фамилий. Это был пульс отеля на следующую неделю. Внутри, под каждой новой строчкой с именем скрывалась не анкета, а целая история: возраст, профессия, а рядом ключевые слова, выхваченные из переписки или истории прошлых визитов. «Боится сквозняков», «обожает старое армянское вино», «пишет диссертацию, просил тишины».

При чтении ее пометок передо мной сразу возникал портрет гостя: «предприниматель, уставший от переговоров», «молодая пара в медовый месяц», «пожилая дама с тонким вкусом к искусству».

Для нас эти строчки были инструкцией к действию. Мы видели за ними не запросы, а потребности. Иногда даже те, о которых гость сам не догадывался.

И уже сейчас, за несколько дней до приезда гостей мы выстраивали для каждого из них невидимый маршрут: от температуры в номере и наполнения мини-бара до рекомендации, на какую скамейку у озера лучше прийти встречать рассвет.

В этом и был секрет нашего «Феникса»: мы не ждали пожеланий – мы их предугадывали.

Я медленно изучала список. Знакомые фамилии читались как открытые книги: с этим гостем мы вместе пережидали ливень в библиотеке, а этот обожал наши сырники.

Их приезд был как встреча со старыми друзьями.

Новые имена несли в себе интригу и вызов. Кто-то открывал для себя «Феникс» впервые, и в этом для нас была особая честь. Мы постараемся стать частью их памяти.

Попадались и те, от кого веяло холодком прошлых нареканий или сложного характера. Их визит означал, что мне всё время придётся быть начеку, превратиться в дипломата и психолога, и это тихое напряжение будет все дни их пребывания, до самого звука отъезжающего автомобиля.

Отель – это не стены, а люди. И от того, какие люди приезжают, зависело биение его сердца – ровное или учащённое.

На этот раз в списке, принесённом Мариной, значились имена, которые заставили сердце отозваться тихой радостью. Я уже представила их улыбки и неторопливые истории за ужином.

Сейчас, в конце ноября, гостей было по минимуму. Листва облетела, стоит слякоть, серость, частые дожди. Летние развлечения уже не актуальны, а снега для зимних видов отдыха ещё нет. Краткие праздники не сильно спасают ситуацию.

Хотя, судя по списку, почти все номера будут заняты.

Я взглянула на имя последнего гостя, и сердце перестало биться. Не заколотилось чаще, не ёкнуло, а замерло, превратившись в комок льда где-то под ребрами. Воздух перестал поступать в легкие.

Орловский Егор Константинович, двадцать девять лет. Планируемое время нахождения в отеле – три дня.

Буквы поплыли перед глазами.

Четыре года. Четыре года я вытаскивала себя из пепла, собирала по осколкам, притворяясь целой. Четыре года я строила эту крепость под названием «Феникс». И себя вместе с ней. Я научилась дышать, как дышат живые, безупречно улыбаться, решать любые проблемы.

Я стала хозяйкой.

Я думала, что та сломленная, доверчивая, наивная девушка окончательно умерла в тот день, когда он захлопнул дверь нашей совместной жизни. И вот теперь всего несколько слов, светящихся на равнодушном экране планшета, смели все эти годы в одну секунду. Словно и не было ничего: ни слёз, ни бессонных ночей, ни борьбы.

Он приедет сюда. Будет дышать со мной одним воздухом.

Перед глазами поплыли картинки, которые я запретила себе вспоминать: его смех, когда он был не «успешным менеджером», а просто Егором; тепло его руки на моей ладони; вкус утреннего кофе, который он готовил.

А потом на смену пришли другие кадры: пустой шкаф в прихожей, немое предательство в глазах, когда он сказал, что «так будет лучше», и холодную, всепоглощающую пустоту.

А перед этим приходила она... Алиса. Чтобы сказать, что я отобрала отца у ребёнка. Что это я – разлучница, что я нищенка, которая и Егора сделает таким же.

И то, что наш с ним ребёнок так и не родился – это самая высокая справедливость Вселенной.

Паника, возникшая при виде его имени, сменилась волной ярости, которая заставила забиться моё мёртвое сердце.

Глава 2. Горе

Марина смотрит на меня внимательным взглядом:

– Кира, что-то не так? Не молчи, говори! Если нужно, мы откажем, сошлёмся на нехватку мест… Слышишь?

Слышу, но не могу отвести взгляда от последней строчки в планшете.

Орловский Егор Константинович, двадцать девять лет. Планируемое время нахождения в отеле – три дня.

Егор. Как же мне нравилось это имя.

Раньше оно было тёплым, как его ладонь на моей щеке. Я шептала его ночью в порыве страсти, кричала через всю квартиру, если просыпалась, а его не было рядом, писала на полях его конспектов закорючкой с сердечком вместо точки.

А потом он ушёл. И я прочитала его заново.

Горе.

Те же буквы, но собранные в приговор.

Е-гор.

Оно навечно врезалось в меня. Осколком в горле, холодной иглой под ребро. Оно выскакивало из чужих разговоров, как заноза, внезапно и больно. Словно кто-то нарочно раскидывал его повсюду: в титрах фильма, в объявлении на остановке, на бейдже официанта в кафе. Везде, где я пыталась от него спрятаться. А на губах после него оставался горький, как полынь, и едкий, как пепел, привкус.

Я разучилась его произносить. Горло сжималось, словно это имя было кляпом, а не словом. Оно означало только одно: человек, который взял себе моё сердце и выбросил, как ненужную вещь.

Эти буквы стали самым горьким напоминанием о том, что иногда для счастья хватает одного лишь имени, которое принадлежит только тебе. А потом Егор превращается в Горе.

Константинович.

Я никогда не звала его по отчеству. Слышала лишь раз на нашей свадьбе из уст регистратора. Тогда оно звучало торжественно и важно. Теперь это просто следующая за фамилией часть его данных, являющихся продолжением моей боли.

Три дня.

Семьдесят два часа, которые отделяют меня от нового вновь сломанного сердца. Или от окончательного освобождения? Три дня, в течение которых он будет дышать моим воздухом, ходить по моим полам, смотреть на моё озеро.

Будет убивать меня заново.

Я закрыла глаза, но буквы горели на внутренней стороне век.

Егор. Егор. Егор.

Горе!

Каждое воспоминание о нём – не картинка из прошлого. Это физическое ощущение. Словно кто-то берёт нож, на который нанесена гравировка его имени, и аккуратно вскрывает едва затянувшуюся кожу на моем сердце. Проводит лезвием по самому живому, самому незащищённому месту внутри. Боль не тупая, не ноющая. Острая, невыносимая, не забытая.

От неё не спрячешься за успехом «Феникса» и не прикроешься должностью. Она всегда там, под тонким льдом самоконтроля. И его приезд – это тяжёлый камень, который разобьет вдребезги хрупкую гладь моего с таким трудом обретённого спокойствия.

Наигранного спокойствия.

Я сделала глубокий вдох и нажала кнопку отключения экрана.

Темнота не помогла. Его имя уже отпечаталось в мозгу, вбилось в ритм сердца.

Орловский Егор Константинович. Не гость. Призрак. Или судья, явившийся вынести окончательный приговор моему прошлому и настоящему.

Но и я больше не подсудимая.

Дождавшись, пока Марина уйдёт, набираю номер человека, который стал для меня всем.

– Яр, я хочу знать. Зачем ко мне возвращается Горе?

Этой ночью я так и не уснула. Неподвижно лежала с приоткрытыми глазами, которые словно прилипли к потолку, где узор из теней от веток за окном медленно расползался, таял, превращался в бледную утреннюю муть.

Я слышала каждый звук за стенами: скрип старого дерева, потрескивание остывающих труб, далёкий вой ветра в дымоходе камина. Но собственное тело казалось чужим, тяжёлым, как камень, брошенный на дно осеннего озера.

За окном ноябрь медленно снимал с мира последние краски. Небо было не серым, а каким-то выцветшим, как старая простыня, натянутая нерадивой горничной над спящей землёй. Даже воздух за стеклом казался серой пеленой, в которой неподвижно застыли чёрные ветви лип.

Ни птиц, ни шорохов.

Рассвет медленно просачивался, разбавляя темноту холодным молоком тумана.

Я почти не дышала, слившись с этой тоской за окном, когда дверь в спальню тихо скрипнула приоткрываясь. Я узнала его шаги – тяжёлые, уверенные, чуть приглушённые ковром.

Ярослав.

Его высокая, мощная фигура на мгновение заслонила бледный прямоугольник света из коридора, отбросив на стену резкую, тревожную тень. Мужчина снял пиджак, повесил на кресло, оставшись в рубашке с галстуком, пахнущий ноябрьским холодом, сыростью, дымом и дорогой.

Он остановился у кровати, и я, наконец, медленно перевела на него взгляд. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, было напряжено. Глаза, тёмные и глубокие, выхватили меня из полумрака, но в них не было утренней сонливости, только тревога и беспокойство. Отголосок такой же, как у меня, бессонной ночи.

Я села на кровати, и Ярослав опустился рядом:

– Как ты, Кирёныш?