Измена. На острие любви

Глава 1. Список фамилий

Внимание! Данная книга предназначена исключительно для лиц старше 18 лет!

Авторы не имеют намерений оскорбить или задеть чьи-либо чувства, взгляды, убеждения.

Как обычно, мы не пишем очень жёстких сцен или сцен насилия. Хотя элементы драмы присутствовать будут. Возможно, поступки и решения героев кому-то покажутся “за гранью”. Авторы не оправдывают поведение собственных героев и не призывают поступать так же!!!

Авторы рассказывают историю!

Поэтому ругать, возмущаться, обсуждать и критиковать героев можно. Высказывать пожелания по сюжету тоже можно. Комментарии, как всегда, открыты.

А вот ругать авторов не нужно)) Автор и герой – это не одно и тоже.

С уважением, Юлия Гойгель и Марика Май!

Ничто не предвещало беды.

Марина, наш менеджер по приему и размещению гостей, привычным жестом открыла передо мной планшет со списком постояльцев.

Я почувствовала небольшое волнение.

Это был не просто список фамилий. Это был пульс отеля на следующую неделю. Внутри, под каждой новой строчкой с именем скрывалась не анкета, а целая история: возраст, профессия, а рядом ключевые слова, выхваченные из переписки или истории прошлых визитов. «Боится сквозняков», «обожает старое армянское вино», «пишет диссертацию, просил тишины».

При чтении ее пометок передо мной сразу возникал портрет гостя: «предприниматель, уставший от переговоров», «молодая пара в медовый месяц», «пожилая дама с тонким вкусом к искусству».

Для нас эти строчки были инструкцией к действию. Мы видели за ними не запросы, а потребности. Иногда даже те, о которых гость сам не догадывался.

И уже сейчас, за несколько дней до приезда гостей мы выстраивали для каждого из них невидимый маршрут: от температуры в номере и наполнения мини-бара до рекомендации, на какую скамейку у озера лучше прийти встречать рассвет.

В этом и был секрет нашего «Феникса»: мы не ждали пожеланий – мы их предугадывали.

Я медленно изучала список. Знакомые фамилии читались как открытые книги: с этим гостем мы вместе пережидали ливень в библиотеке, а этот обожал наши сырники.

Их приезд был как встреча со старыми друзьями.

Новые имена несли в себе интригу и вызов. Кто-то открывал для себя «Феникс» впервые, и в этом для нас была особая честь. Мы постараемся стать частью их памяти.

Попадались и те, от кого веяло холодком прошлых нареканий или сложного характера. Их визит означал, что мне всё время придётся быть начеку, превратиться в дипломата и психолога, и это тихое напряжение будет все дни их пребывания, до самого звука отъезжающего автомобиля.

Отель – это не стены, а люди. И от того, какие люди приезжают, зависело биение его сердца – ровное или учащённое.

На этот раз в списке, принесённом Мариной, значились имена, которые заставили сердце отозваться тихой радостью. Я уже представила их улыбки и неторопливые истории за ужином.

Сейчас, в конце ноября, гостей было по минимуму. Листва облетела, стоит слякоть, серость, частые дожди. Летние развлечения уже не актуальны, а снега для зимних видов отдыха ещё нет. Краткие праздники не сильно спасают ситуацию.

Хотя, судя по списку, почти все номера будут заняты.

Я взглянула на имя последнего гостя, и сердце перестало биться. Не заколотилось чаще, не ёкнуло, а замерло, превратившись в комок льда где-то под ребрами. Воздух перестал поступать в легкие.

Орловский Егор Константинович, двадцать девять лет. Планируемое время нахождения в отеле – три дня.

Буквы поплыли перед глазами.

Четыре года. Четыре года я вытаскивала себя из пепла, собирала по осколкам, притворяясь целой. Четыре года я строила эту крепость под названием «Феникс». И себя вместе с ней. Я научилась дышать, как дышат живые, безупречно улыбаться, решать любые проблемы.

Я стала хозяйкой.

Я думала, что та сломленная, доверчивая, наивная девушка окончательно умерла в тот день, когда он захлопнул дверь нашей совместной жизни. И вот теперь всего несколько слов, светящихся на равнодушном экране планшета, смели все эти годы в одну секунду. Словно и не было ничего: ни слёз, ни бессонных ночей, ни борьбы.

Он приедет сюда. Будет дышать со мной одним воздухом.

Перед глазами поплыли картинки, которые я запретила себе вспоминать: его смех, когда он был не «успешным менеджером», а просто Егором; тепло его руки на моей ладони; вкус утреннего кофе, который он готовил.

А потом на смену пришли другие кадры: пустой шкаф в прихожей, немое предательство в глазах, когда он сказал, что «так будет лучше», и холодную, всепоглощающую пустоту.

А перед этим приходила она... Алиса. Чтобы сказать, что я отобрала отца у ребёнка. Что это я – разлучница, что я нищенка, которая и Егора сделает таким же.

И то, что наш с ним ребёнок так и не родился – это самая высокая справедливость Вселенной.

Паника, возникшая при виде его имени, сменилась волной ярости, которая заставила забиться моё мёртвое сердце.

Глава 2. Горе

Марина смотрит на меня внимательным взглядом:

– Кира, что-то не так? Не молчи, говори! Если нужно, мы откажем, сошлёмся на нехватку мест… Слышишь?

Слышу, но не могу отвести взгляда от последней строчки в планшете.

Орловский Егор Константинович, двадцать девять лет. Планируемое время нахождения в отеле – три дня.

Егор. Как же мне нравилось это имя.

Раньше оно было тёплым, как его ладонь на моей щеке. Я шептала его ночью в порыве страсти, кричала через всю квартиру, если просыпалась, а его не было рядом, писала на полях его конспектов закорючкой с сердечком вместо точки.

А потом он ушёл. И я прочитала его заново.

Горе.

Те же буквы, но собранные в приговор.

Е-гор.

Оно навечно врезалось в меня. Осколком в горле, холодной иглой под ребро. Оно выскакивало из чужих разговоров, как заноза, внезапно и больно. Словно кто-то нарочно раскидывал его повсюду: в титрах фильма, в объявлении на остановке, на бейдже официанта в кафе. Везде, где я пыталась от него спрятаться. А на губах после него оставался горький, как полынь, и едкий, как пепел, привкус.

Я разучилась его произносить. Горло сжималось, словно это имя было кляпом, а не словом. Оно означало только одно: человек, который взял себе моё сердце и выбросил, как ненужную вещь.

Эти буквы стали самым горьким напоминанием о том, что иногда для счастья хватает одного лишь имени, которое принадлежит только тебе. А потом Егор превращается в Горе.

Константинович.

Я никогда не звала его по отчеству. Слышала лишь раз на нашей свадьбе из уст регистратора. Тогда оно звучало торжественно и важно. Теперь это просто следующая за фамилией часть его данных, являющихся продолжением моей боли.

Три дня.

Семьдесят два часа, которые отделяют меня от нового вновь сломанного сердца. Или от окончательного освобождения? Три дня, в течение которых он будет дышать моим воздухом, ходить по моим полам, смотреть на моё озеро.

Будет убивать меня заново.

Я закрыла глаза, но буквы горели на внутренней стороне век.

Егор. Егор. Егор.

Горе!

Каждое воспоминание о нём – не картинка из прошлого. Это физическое ощущение. Словно кто-то берёт нож, на который нанесена гравировка его имени, и аккуратно вскрывает едва затянувшуюся кожу на моем сердце. Проводит лезвием по самому живому, самому незащищённому месту внутри. Боль не тупая, не ноющая. Острая, невыносимая, не забытая.

От неё не спрячешься за успехом «Феникса» и не прикроешься должностью. Она всегда там, под тонким льдом самоконтроля. И его приезд – это тяжёлый камень, который разобьет вдребезги хрупкую гладь моего с таким трудом обретённого спокойствия.

Наигранного спокойствия.

Я сделала глубокий вдох и нажала кнопку отключения экрана.

Темнота не помогла. Его имя уже отпечаталось в мозгу, вбилось в ритм сердца.

Орловский Егор Константинович. Не гость. Призрак. Или судья, явившийся вынести окончательный приговор моему прошлому и настоящему.

Но и я больше не подсудимая.

Дождавшись, пока Марина уйдёт, набираю номер человека, который стал для меня всем.

– Яр, я хочу знать. Зачем ко мне возвращается Горе?

Этой ночью я так и не уснула. Неподвижно лежала с приоткрытыми глазами, которые словно прилипли к потолку, где узор из теней от веток за окном медленно расползался, таял, превращался в бледную утреннюю муть.

Я слышала каждый звук за стенами: скрип старого дерева, потрескивание остывающих труб, далёкий вой ветра в дымоходе камина. Но собственное тело казалось чужим, тяжёлым, как камень, брошенный на дно осеннего озера.

За окном ноябрь медленно снимал с мира последние краски. Небо было не серым, а каким-то выцветшим, как старая простыня, натянутая нерадивой горничной над спящей землёй. Даже воздух за стеклом казался серой пеленой, в которой неподвижно застыли чёрные ветви лип.

Ни птиц, ни шорохов.

Рассвет медленно просачивался, разбавляя темноту холодным молоком тумана.

Я почти не дышала, слившись с этой тоской за окном, когда дверь в спальню тихо скрипнула приоткрываясь. Я узнала его шаги – тяжёлые, уверенные, чуть приглушённые ковром.

Ярослав.

Его высокая, мощная фигура на мгновение заслонила бледный прямоугольник света из коридора, отбросив на стену резкую, тревожную тень. Мужчина снял пиджак, повесил на кресло, оставшись в рубашке с галстуком, пахнущий ноябрьским холодом, сыростью, дымом и дорогой.

Он остановился у кровати, и я, наконец, медленно перевела на него взгляд. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, было напряжено. Глаза, тёмные и глубокие, выхватили меня из полумрака, но в них не было утренней сонливости, только тревога и беспокойство. Отголосок такой же, как у меня, бессонной ночи.

Я села на кровати, и Ярослав опустился рядом:

– Как ты, Кирёныш?

О литмобе

Дорогие читатели!

Приглашаю вас заглянуть на огонёк в новый моб "Месть как искусство". Тема очень интересная.

Что бы вы сделали, узнав, что вторая половинка изменяет? Ушли молча или же затеяли игру? Наши героини не из тех, кто сдаётся. Они предпочитают показывать мужчине, кого он теряет, меняя жену на любовницу. И мало ли, какие чувства в этой игре пробудятся...

Может, даже пожар вспыхнет. Кто же знает?..

https://litnet.com/shrt/69_Z

Наши герои

Орловская Кира, 26 лет.

Орловский Егор, 29 лет.

Молодые... красивые...

Чего им не хватило?

Глава 3. Сожитель дочери

Войдя в кабинет Аркадия Викторовича Завадского, я впервые за четыре года уловил в нём новый запах. Запах страха. Не своего – мой собственный страх, как и другие присущие людям чувства, давно превратился в амбиции. Пахло страхом самого Аркадия Викторовича.

Инфаркт, едва не вырвавший его из дорогого кожаного кресла, из пропахшего роскошью кабинета с панорамным видом на Москва-Сити, и не отправивший на не менее престижное Троекуровское кладбище, оставил после себя не только слабость в руке и ноге, но и осознание, что все мы смертны.

Когда скорая забрала Завадского прямо из этого самого кабинета, я даже представил, как со скорбным видом, чуть наклонив голову и сложив руки на животе, сообщаю, что «похороны пройдут на Троекуровском кладбище, в тихом секторе за мемориальной стеной», и более тихим голосом добавляю, что «да-да, это там, где земля под могилу стоит, как хорошая квартира в центре. А гранитные плиты вокруг напоминают не столько кладбище, сколько парк скульптур, куда не попасть без звонка „сверху“». Но нет ничего невозможного для «любимого тестя».

Стоя у окна и ещё раз прокручивая в голове несбывшуюся картину, ощущаю тяжесть взгляда тестя у себя за спиной. Не тестя. Пока еще не тестя официально. Я сожитель его дочери, эффективный менеджер, правая рука. Четыре года я шёл к этому моменту. К креслу генерального директора холдинга «Восток-Стиль», который сделал себе имя и капитал на производстве и импорте элитной отделочной плитки, сантехники и предметов интерьера.

Да-а, даже золотые унитазы возили. Из-за баснословной стоимости подобного заказа иногда приходилось их лично сопровождать. Но деньги, как справедливо заметили ещё задолго до моего рождения, не пахнут.

– Садись, Егор, – голос Аркадия Викторовича несколько растерял былую громовую мощь, но по-прежнему чёток и точен.

Ничего не оставалось, как развернуться и сесть в кресло для посетителей. Между нами оказывается гигантский стол, ещё один символ непоколебимой власти, которая всё же дала трещину.

– Как сегодня ваше здоровье? – спрашиваю, как можно более обеспокоенно, соблюдая формальности. Лечащий врач тестя предупредил, что инфаркт в любую минуту может повториться.

– Признаю, что оно не бесконечно, – отрезает Аркадий Викторович. Его пальцы нервно постукивают по кожаной папке с логотипом «Восток-Стиль». Ещё один жест, который я вижу впервые. – Пришла пора наводить порядок. Я отхожу от оперативного управления. Совет скоро утвердит нового генерального директора. Я буду предлагать твою кандидатуру. Настойчиво предлагать.

В груди у меня что-то ёкнуло. Наверное, так звучит триумф, когда вылетаешь из-за очередного бесконечного поворота и видишь финишную прямую.

Я кивнул, сдерживая любое проявление эмоций.

– Спасибо за доверие, Аркадий Викторович. Я готов.

– Я знаю, что готов, – ещё не старый, но попивший немало крови, в том числе и моей, мужчина устало откидывается в кресле. – Но есть одно условие. Не корпоративное. Личное. Семейное.

Я снова настораживаюсь. Личное? Я уже думаю о негласных схемах, о доле, которую мне выделят, о том, стоит ли брать с собой секретаршу Машеньку. С утра, после напряжённого совещания у генерального, она умела за пять минут расслабить минетом… Но ведь я сам буду генеральным. И на минет это никак не влияет. Разве что его должно стать в два раза больше. А белокурая голова Машеньки будет идеально смотреться под тёмной столешницей стола, за которым пока сидит Завадский.

– Я вас слушаю, – снова придаю лицу как можно больше вежливости.

– Ты живёшь с моей дочерью четыре года. Алиса считает себя твоей женой. Общество – тоже. Но я человек старых правил. Меня не настолько испугал инфаркт, чтобы я передал компанию, построенную своими руками, фактически сожителю моей дочери. Это – позор. Для семьи, для репутации, – выплевывает почти тесть.

Его рука предательски дрожит, когда он открывает папку.

– Ты займёшь кресло генерального директора «Восток-Стиля» в тот день, когда станешь законным мужем моей дочери. Не накануне. Не после. В тот же день. Церемония в ЗАГСе утром – подписание приказа в кабинете вечером. Всё понятно?

Я почувствовал, как под ложечкой неприятно засосало. Всё же не ожидал такого прямого, средневекового по своему духу ультиматума.

– Аркадий Викторович, мы с Алисой… мы просто не видели необходимости в бумажке. Наши отношения… – сам чувствую, что мой голос дрожит, как руки тестя.

– Я вижу необходимость! – голос моего собеседника впервые срывается на хриплый рёв, и мужчина хватается за грудь. Восстанавливает дыхание, выпивает глоток воды. – Моя дочь не будет «любовницей гендира». Она будет женой гендира. Всё. Это не обсуждается.

Я молчу, переваривая. Да и что здесь возразить?

Ну что ж. Формальность, так формальность. Красивый жест для старого мира. Начинаю мысленно составлять список дел: ЗАГС, банкет… Это даже поможет пиару.

– Хорошо. Мы всё организуем. В следующем месяце…

– Не в следующем месяце. Немедленно. Моё время ограничено, и я хочу видеть это своими глазами.

– Но подготовка…

– Подготовка к свадьбе Алисы идёт уже полгода, – холодно замечает Аркадий Викторович. – Она только ждала предложения. Девушки любят такие вещи. Так что всё готово. Осталась одна… техническая помеха.

Глава 4. Ультиматум

– «Феникс»… – вслух повторяю я.

– Ирония судьбы, да? – в голосе тестя звучит едкая усмешка. – Ты приезжаешь туда, находишь, получаешь её подпись на заявлении о согласии на развод. Быстро и тихо. Если упрётся – предложи денег. Без скандалов, без напоминаний Алисе о твоём «тёмном» прошлом. Потом – ЗАГС со своей будущей женой. И тогда… – он широко, почти по-отцовски, улыбается, но глаза остаются ледяными. – Тогда этот кабинет станет твоим. Всё просто.

Я с силой сжимаю визитку в кулаке. Края картона больно впиваются в ладонь. Просто? Да это то же самое, что пройти по минному полю. Я должен найти женщину, которую предал, и попросить её устранить последствия моего предательства, чтобы совершить новую, более выгодную сделку.

– А если она… не согласится? – глупо спрашиваю я. Быстро исправляюсь. – Если сразу не согласится?

– Согласится, – твердо отвечает Аркадий Викторович, и в его тоне звучит необъяснимая уверенность. – Убеди её. Ты же мастер переговоров. Твоё будущее зависит от этого. Или… – он пожимает плечами, – или совет рассмотрит кандидатуру Макарова из филиала в Питере. Он, кстати, давно разведён и свободен. Алисе, уверен, будет неловко, всё же она отдала тебе свои лучшие годы, да и мой внук считает тебя своим отцом, но что поделать…

Это не намёк. Это – прямой ультиматум. Или развод с прошлым, или крах будущего.

– Кем она там работает? – всё же спрашиваю я.

Тесть снова пожимает плечами:

– Этот бутик-отель один из самых раскрученных среди себе подобных. Там любят отдыхать известные личности. Причём отдыхать так, чтобы об их отдыхе было как можно меньше известно. Улавливаешь? Безопасность там ого-го. Данные об уборщице сортиров скрыты за семью замками. Нужно хорошо копнуть. Я не стал этого делать. Ещё какие репортёры пронюхают. Зачем нам лишняя огласка?

Киваю и поднимаюсь, чувствуя, как визитка «Феникса» жжёт руку.

– Это значит, чтобы меня туда пустили, нужно заказать там номер на несколько дней?

– Правильно мыслишь, – одобряет моё решение Аркадий Викторович, и его взгляд снова устремляется к бумагам, показывая, что разговор исчерпан. – И, Егор… Не подведи меня. И Алису. Всё же она любит тебя.

Любит.

Слово повисает в ставшем тяжелом воздухе кабинета, жужжа, как залетевшая оса. Аркадий Викторович произнёс его с той же интонацией, что и «доверие совета» или «квартальный отчёт», как ещё один актив, ещё одно условие сделки.

Кира меня тоже любила.

Мысль ударяет, тихая и оглушительная, прямо под дых. Не как аргумент, а как внезапно обретённая истина, от которой перехватывает дыхание.

Кира любила меня со всей искренностью и силой чистого сердца. Не за должность, не за перспективы, а просто так. Любила того занудного аспиранта, который мог ночь говорить о перспективах в экономике, того уставшего стажёра, который засыпал над учебниками на нашем продавленном диване. Она любила даже мои амбиции, веря, что они не сожрут во мне всё остальное.

Она будила меня нежными поцелуями, которые я считал глупостью, собирала в баночку обёртки от моих любимых конфет «для музея нашего счастья».

Её любовь напоминала мне любовь-убежище, любовь-почву под ногами. И я… я просто вышел из этого убежища однажды утром, решив, что почва – это для растений, а мне нужен асфальт, ровный и ведущий наверх.

Я покинул убежище, сдавшись под натиском окружавшего меня, воспитавшего в своих традициях мира, где Кире так и не нашлось места.

Правда, это я понял лишь не так давно, пройдя не один круг грязи за последние четыре года. Не грязи скандалов или бедности, а грязи подковёрных интриг, лжи во благо карьеры, пустых ночей в дорогих отелях, где единственным звуком был гул кондиционера. Грязи, которую отмываешь, а её плёнка всё равно остаётся на коже.

И именно в какую-то из таких ночей, глядя в потолок, я с безжалостной ясностью осознал: самое чистое, самое настоящее, что у меня когда-либо было, осталось там, в прошлом, с ней. И эта любовь, забытая, преданная, оказалась единственной вещью, которая не обесценилась со временем. Напротив, её цена в моей внутренней бухгалтерии росла с каждым годом, как курс ничем не обеспеченной валюты моего успеха.

— Я не подведу, — выдавил из себя.

– Вот, безопасники принесли, – спохватился тесть и протянул мне ещё один листок. – Не думаю, что ему есть какое-то дело до твоей бывшей, но он всё же её хозяин. Если она станет брыкаться, поговори с ним, как бизнесмен с бизнесменом, пусть надавит. Говорят, он чаще всего в «Фениксе» бывает. Кстати, мы могли бы стать его поставщиками. Представляешь, на какую сумму у него заказы? Пока будешь там ошиваться, присмотрись, с какой стороны подойти, и чем мы можем его удивить.

Уже у себя в кабинете изучаю собранный безопасниками отчёт. Даже фото есть. На меня с чуть заметным превосходством и уверенностью в прямом взгляде смотрит очень даже хорошо физически развитый мужик лет тридцати пяти. Тридцать шесть, поправляет меня приведённая ниже информация. Да, по таким женский пол, как говорят, писает кипятком. Но мне эта информация неинтересна.

Градов Ярослав Маркович, владелец сети бутик-отелей «Возрождение». Более десяти штук в районе Москвы, Петербурга и Золотого кольца. Не хило. Специализируется на покупке уникальных объектов, таких как заброшенная усадьба, фабрика, маяк и т.д. и превращении их в бутик-отели под общим брендом «Коллекция Возрождение».

Глава 5. Поле боя

Я давно не покидал пределов Москвы. Не по работе, не на такси в аэропорт, откуда самолёт уносил меня в очередной муравьиный мегаполис. А вот так, на собственной машине, съехав с основной трассы, чтобы просто куда-то уехать.

Когда элитные усадьбы остались позади и сменились редкими дачными посёлками, а затем и вовсе уступили место бесконечным, оголённым ноябрём полям, я невольно сделал глубокий, полный вдох.

Воздух. Даже он здесь был другим. Не тяжёлым, спёртым и пропахшим бензином, как городской, а лёгким, вкусным. В нём чувствовалась влажная хвоя, древесный дымок из оставшейся позади деревеньки, аромат первого несмелого морозца. Он наполнял лёгкие с такой силой, что на мгновение закружилась голова.

«Так вот как это – дышать», – мелькнула по-детски бессмысленная мысль.

И время здесь текло иначе. Не рваными, истеричными рывками московских дедлайнов и вечной спешки, а неторопливо, спокойно, как вода в той реке, что мелькала за окном.

Машина катилась по пустой дороге, и даже скорость казалась не бегством, а неспешной прогулкой.

Я вдруг подумал о том, что мне давно нужно было куда-то выбраться. Просто чтобы остановиться. Чтобы сбросить этот каменный пласт вечного стресса, что сросся с плечами. Я даже выпрямил спину, почувствовав, как хрустят позвонки.

И всё же я ехал не отдыхать. Я ехал на поле последней битвы. Эта тишина, это спокойствие были всего лишь обманчивой паузой, антрактом перед самым трудным разговором в моей жизни. Природа предложила мне глоток умиротворения, а я вёз с собой в машине никому не нужный багаж: вину, страх, расчёт и… Алису.

Она увязалась за мной в последний момент, мило надув губки:

– Мы так редко бываем вдвоём. К тому же красивая женщина всегда сгладит напряжение в мужских делах, – она украдкой взглянула на меня, видимо, желая увидеть на моём лице признаки ревности. – А Ярослав Градов очень хорош. Я его мельком видела. И очень любвеобилен. Знает толк в красивых и умных женщинах.

Мы с её отцом решили не говорить Алисе, что я еду за разводом. Она знала, что в своё время закрутила роман с женатым мужчиной. Но Алиса никогда не воспринимала Киру всерьёз, даже ни разу её не видела. Тесть решил, что не стоит дочери напоминать об этом неприятном эпизоде из моей жизни.

Поэтому Алисе мы сказали, что решили присмотреться к Ярославу Градову в неформальной обстановке. Изучить пути подхода. Он являлся бизнесменом, который, однажды сказав «нет», не изменит своего решения, поэтому шанс на сотрудничество с ним был в единственном экземпляре. Если не угодим с первым предложением, второе он рассматривать не станет.

Алиса настаивала на совместной поездке, и придумывать для неё очередную ложь не было времени. А между тем я понятия не имел, будет ли в «Фениксе» сам Градов. На данный момент он интересовал меня меньше всего.

Я потёр вновь разболевшиеся виски.

Воздух за городом был чист, но в салоне снова стало душно...

Дорога к «Фениксу» вышла на финишную прямую. Она петляла среди оголённых лесов и серых полей, и каждый километр всё сильнее сжимал виски тисками.

Я вцепился в руль, мой взгляд был прикован к асфальту, но мысли метались далеко впереди, проигрывая возможные сценарии встречи. Тихий деловой разговор. Быстрое подписание бумаг. Вежливое прощание.

Я повторял это как мантру, стараясь заглушить другой, навязчивый голос, который спрашивал: «А что, если она не захочет? А что, если она посмотрит на тебя так, что все эти четыре года рухнут тебе на голову?»

– О, Егор, а почему именно «Феникс»? Такое неординарное название! Очень интересно! – Алиса оживилась, рассматривая промелькнувший за окном указатель. – Там, наверное, очень пафосно. У них хороший спа? Я бы сходила на массаж.

Мои пальцы побелели на руле. Она говорила о массаже. В то время как мне через пару часов предстояло смотреть в глаза женщине, которую я бросил, чтобы теперь иметь право жениться на той, что щебетала рядом.

– Не знаю, почему такое название, – сквозь зубы процедил я. – Думаю, ты сможешь посетить всё, что захочешь.

Я чувствовал на себе её любопытный, немного обиженный моей замкнутостью взгляд. Она ждала увлекательной предсвадебной поездки, лёгкого приключения. Она даже не подозревала, что для меня это поле боя. А она сама виделась мне тяжёлым, ненужным грузом, который я теперь вынужден был нести на себе.

Я свернул с трассы на узкую дорогу, ведущую к озеру.

– О, смотри, какая красота! – воскликнула Алиса, указывая на вынырнувшее из-за деревьев здание «Феникса». Современное, строгое, с панорамными окнами, отражающими свинцовое небо. – Правда, похоже на гнездо какой-то фантастической птицы!

Я ничего не ответил. Заглушил двигатель и сидел не одну минуту, просто глядя на просторный вход. Здесь, за этими стенами, меня ждало прошлое. А рядом сидело моё настоящее, хрупкое, наивное и совершенно неподготовленное к тому, что могло произойти дальше.

Алиса здесь – это настоящая катастрофа. Это лишняя спичка, брошенная в склад взрывчатки. И теперь я должен был разминировать бомбу, улыбаясь и делая вид, что всё в порядке.

– Ну что, пойдём? – с беззаботной улыбкой спросила моя невеста, хватая свою дизайнерскую сумку с заднего сиденья.

Глава 6. Больше не со мной

Несколько минут мы все втроём молча стояли в небольшом уютном предбаннике. Тишину нарушало только шипение пара где-то в трубах и наш собственный сдавленный вздох.

Мой взгляд, оторвавшись от шокирующей картины, автоматически, как сканер, нашёл администратора. Марина – гласил аккуратный бейдж с логотипом «Феникса» на лацкане её строгого пиджака.

Женщина неподвижно стояла, словно её вкопали в пол. За те секунды, что я смотрел, её лицо успело пройти всю гамму профессионального краха: мертвенная бледность сменилась пятнами густого румянца стыда на щеках.

Она не смотрела на нас, её глаза, округлившись от ужаса, были прикованы к двери, откуда доносились те самые звуки. Пальцы судорожно перебирали край планшета, костяшки побелели. Она дышала часто и поверхностно, как птица в клетке.

Это была не виноватая смущённость. Это была паника. Та самая, что случается по твоей вине, и ты уже видишь, как летит в тартарары и твоя репутация, и, возможно, карьера. Ни капли расчёта, ни тени понимания происходящего. Только чистый животный ужас человека, осознавшего, что он впустил посторонних в святая святых, да ещё и в самый неподходящий момент.

Скорее всего, она ни при чём, холодно, уже почти на автомате, подумал я. Мозг, справившись с шоком, переключился в аналитический режим. Человеческий фактор. Кто-то не поставил статус «занято». Или сама Кира с Градовым решили спонтанно, минуя ресепшен… И эта девушка – всего лишь винтик, который попал под раздачу.

Но это логическое умозаключение не принесло облегчения. Оно лишь сделало ситуацию ещё более унизительной. Если бы это был умысел, можно было бы злиться, бороться, что-то доказывать. А так… так выходило, что сама вселенная, как любила говорить Алиса, в лице растерянной Марины, свела нас здесь, в этом парном аду, для этой жестокой, совсем несмешной сцены.

– Простите, – произнесла девушка, глядя на открывающуюся дверь.

Я тоже повернулся. Дверь приоткрылась, и оттуда, окутанный клубами влажного пара, вышел Градов. На бёдрах у него было небрежно намотано полотенце, и капли воды стекали по рельефному торсу, подчёркивая каждую мышцу. Он вытирал шею другим маленьким полотенцем, и на его лице не было ни тени смущения. Лишь лёгкая, немного виноватая усмешка притаилась в уголках губ.

– Простите, Ярослав Маркович, – прошептала Марина дрожащим голосом. – Я не знаю, как это могло произойти…

Градов беспечно махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки.

– Полно, Марина, это не ваша вина, – его голос был спокойным, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. – Виноваты целиком и полностью я и Кира. Мы зашли, чтобы проверить одно… мм… замечание от постоянного клиента по поводу температуры в парилке. – Он многозначительно поднял бровь, и в его глазах вспыхнула весёлая искорка. – Думали, всего на минуту. Но, как видите, не удержались… Старое помещение, знаете ли, обладает определённой… атмосферой.

Он перенёс взгляд на меня и Алису, и его улыбка стала чуть шире, открытой и по-хорошему наглой. В ней читалось не извинение, а скорее призыв к мужской солидарности: «Ну вы же сами знаете, как такое иногда случается, правда?»

– Думаю, вы нас прекрасно поймёте, – заключил он, и в его тоне прозвучала такая беззастенчивая искренность, что даже Алиса, всё ещё красная как рак, согласно кивнула. – А в качестве извинения за испорченный… э-э-э… спа-ритуал, – он сделал театральную паузу, – я настаиваю, чтобы вы сегодня поужинали с нами. И обещаю, на этот раз мы будем вести себя прилично. Ну, или почти прилично.

Он бросил взгляд в сторону закрытой двери, за которой царила тишина, и в его глазах мелькнула теплота.

– Марина, позаботься, пожалуйста, о наших гостях. Подбери им на выбор любую другую спа-процедуру. С полным доступом к зоне. И, раз уж мы их побеспокоили, предоставь наш люкс. Разумеется, по стоимости их первоначального бронирования.

Алиса радостно сжала мне руку. Её тёплые пальцы обхватили мою ладонь, пытаясь передать восторг. Глаза, сияющие, как у ребёнка, получившего нечаянный подарок, смотрели на меня, говоря: «Видишь? Всё идёт по плану. Даже лучше!»

Но я был глух и слеп. Я все еще оставался там, где пальцы Киры держались за бёдра чужого мужчины, а её рот…

И его лицо в момент наивысшего наслаждения.

Я хотел её с самой первой встречи. Я стал её первым. Но до столь интимной ласки у нас с ней так и не дошло. Даже не знаю, почему.

Может, потому, что в первую очередь мне был нужен её смех, её взгляд, её присутствие рядом. Затем она забеременела. И мне пришлось принять решение. Сразиться за неё с окружающим нас миром, который называется обществом.

Всё, ради чего я приехал: хладнокровный расчёт, деловой подход, бракоразводный процесс как техническая формальность – рассыпалось в прах. Оно казалось теперь таким мелким, таким пошлым на фоне этой грубой, увиденной мной картины.

Мне захотелось от всего отказаться. От кресла гендира, от брака с Алисой, от всей этой фальшивой жизни. Лишь бы не видеть этого больше. Лишь бы не знать, что Кира способна на такую страсть, но не со мной.

Никогда больше со мной.

И в этот миг Градов, словно подслушав мои мысли, произнёс ту самую фразу, которая добила окончательно. Его голос, спокойный и полный мужской самоуверенности, добавил:

Глава 7. Реальная любовь

Когда Ярослав вышел к нашим гостям, я обессиленно опустилась на лежак. Влажный камень холодил кожу, но внутри всё горело стыдом и пустотой.

В собственной жестокой игре я переиграла саму себя, нанеся удар, который отдался болью во мне самой.

Я слишком хорошо помнила каждую эмоцию на лице Егора. Помнила, как дергается его левая бровь, когда ему что-то сильно не нравится, как белеют края губ от напряжения, когда он пытается сдержаться, чтобы не высказать то, что не хотят слышать.

И сейчас, столкнувшись с ним взглядом всего на секунду, я прочитала в его глазах не просто изумление. Я увидела ошеломление. Глубокое, ранящее, берущее не за душу, а за яйца, как сказал бы Ярослав.

Шок не от того, что он стал свидетелем пикантного спектакля, а от того, что в роли главной актрисы оказалась я.

Егор не просто узнал меня. Ему было не всё равно. Как бы он ни владел выражением своего лица, в его глазах читалось: «Это невозможно. Это не она». Как бы он ни готовился к нашей встрече, с холодным расчётом или с раздражением, она задела его за живое. Вскрыла какой-то старый, не до конца погибший нерв.

Но не это было самым главным. За местью, за спектаклем, за показной силой внутри меня таилась простая, невыносимая правда: я всё ещё чувствовала его. Любила. Ненавидела. Жалела.

Хотела ударить и тут же прикоснуться, чтобы проверить – живой ли, настоящий ли. Моя любовь больше не была светлым чувством. Она стала постыдной хронической болезнью, шрамом, который ноет при каждой перемене погоды.

Но именно поэтому нельзя было останавливаться. Если он увидит хоть каплю жалости, хоть тень моего чувства, то поймёт, что перед ним всё та же уязвимая, глупая девчонка, которая когда-то верила его словам. Девчонка, которую снова можно выбросить на обочину жизни, перешагнуть на пути к новым завоеваниям и достижениям.

Прости, милый, на этот раз просто не будет.

– Как впечатления? – вернувшись, Яр сел рядом со мной.

– Главное, что Алиса меня не узнала, – ответила я.

– Она показалась мне избалованной, несколько наивной. В общем, обычным тепличным цветком, – поделился впечатлением мужчина.

– Однако это не помешало ей дождаться меня на улице и обвинить в том, что я отобрала у её сына отца. Это точно была она, Яр. Я её запомнила. Она смотрела на меня, как на грязь под ногтями. Стояла и наслаждалась своим превосходством.

– Нет, Егор не является отцом её ребёнка, – твёрдо произнёс Градов. – Это точно. Она тебе соврала. Дай мне немного времени, и я узнаю ответ на этот вопрос.

– Тогда я этого не знала. У меня не было оснований не верить ей. Егор уже открыто появлялся с ней на людях, – призналась я. – До сих пор не понимаю, зачем она приходила?

Яр пожал плечами:

– Возможно, хотела посмотреть на тебя. Понять, что Егор нашёл в тебе такого, чего не было в ней. Скорее всего, она, как и её отец, делит людей на сорта. Это вполне ожидаемо, ведь она его единственная дочь. Увидев тебя, не удержалась, высказала всё, чтобы ещё больше втоптать в грязь.

– Как думаешь, она помнит меня?

– Думаю, что нет, – уверенно ответил мужчина. – Тогда ты красилась в блондинку. Я помню твой перепаленный окислителями мышиный хвостик. Он смазывал черты твоего лица. И фигура у тебя была нескладной. А сейчас ты даже ростом кажешься выше.

Собрав в кулак мои длинные густые темные пряди, он осторожно толкнул меня на лежак.

– Яр, что ты…

– У нас впереди ужин. А я не хочу, чтобы на твоём лице было написано, что к тебе четыре года не прикасался мужчина. Стоило ли тогда всё начинать? – он отпустил мои волосы и положил руку на низ живота. – Раздвигай ноги, и получай удовольствие.

– Знаю, – выдохнула я, глядя в потолок, где клубился пар. – Только у нас с ним… это получалось само собой. Без усилий. Как дышать.

Я заметила, как на мужском лице мелькнула непонятная тень. Не ревность, что-то глубже. Собственное спрятанное воспоминание, к которому случайно прикоснулись мои слова.

– Вот и сейчас само собой получится, – хмыкнул он, приближая ко мне своё лицо. – Раздвинь ноги, закрой глаза и получи удовольствие. Я хочу видеть за ужином сытую кошку, а не голодную мышь. Твоя месть требует сил, а не истерики неудовлетворённой дамочки.

Он не стал меня целовать. К этому я действительно была не готова. Его губы на моих губах были бы предательством против самой себя, против той, кто всё ещё жила во мне. Я последовала его совету и закрыла глаза, погрузившись в темноту, где были только ощущения.

Его губы медленно, даже с осторожностью, прошлись по моему телу. Они задержались на груди, и я вздрогнула, но не от его прикосновения, а от того, как тело откликалось, предавая память. Потом поцеловали живот, осыпав короткими бережными касаниями то место, где когда-то росла новая жизнь, а теперь была только пустота и тонкий шрам. И, наконец, остановились между бёдер – надолго, без спешки, позволяя прочувствовать всю порочность нарастающего желания.

Он умел ласкать. Знал, как доставить удовольствие, как натянуть струну до звенящего предела. Волны накатывали, тёплые и влажные, смывая мысли, тревогу, стыд. Я тонула в ощущениях, цепляясь за них, как за спасительный якорь. Но когда наступил тот самый пик, давно не испытанный, яростный, почти болезненный в своей интенсивности… Тело выгнулось, содрогнулось, и я…

Глава 8. Гавань

Перед тем как начать собираться на ужин, принимаю душ. Сильно волнуюсь.

Воспоминания, несущие с собой только боль и всегда находящиеся где-то на периферии сознания, при появлении Егора, как забытый кошмар, бередят мою душу.

И это не только он. Это запахи, звуки, ощущения той, другой жизни.

Когда мы познакомились, он был на последнем курсе института, я на втором. Видный, целеустремлённый молодой мужчина. Но за его сердце не сражались первые красотки. Он не был самым завидным женихом. И я понимала, почему.

Коренной москвич, единственный сын интеллигентных родителей, счастливых обладателей пятикомнатной квартиры в старом доме с лепниной на потолках. Эта квартира досталась им от деда-учёного, и, по словам Егора, она была музеем уходящей эпохи. За заслуги перед отечеством дедушка был удостоен собственной квартиры.

Родители Егора таких высот не достигли, хотя его мать возглавляла один из факультетов нашего института.

А его отец, Константин Львович… Тихий, немного потерянный человек с прекрасными руками пианиста, которые теперь только перебирали старые чертежи. Он начинал карьеру в НИИ, а после развала института так и не нашёл себя.

Современным работодателям были не нужны его заслуги, а «переобуваться на ходу» он не умел и не хотел. Он чаще всего молча сидел в своём кабинете, заставленном книгами и моделями кораблей, которые уже никто не строил. Егор говорил о нём с плохо скрытым раздражением: «Он мог бы, но не стал бороться. Разве это жизнь – быть умнее всех и сидеть в четырёх стенах?»

Именно его рассказы о квартире, в которой я никогда не была, и о собственных родителях стали для меня главным ключом к Егору. Я видела, как он разрывается между сыновним уважением и паническим страхом повторить судьбу отца. Боязнью стать таким же «не воспользовавшимся шансом», живым экспонатом в семейном музее неудач. Его амбиции были не просто жаждой успеха. Он готовился к побегу. Побегу из этого благородного, тихого, проигрышного, как ему тогда казалось, болота.

Егор сделал правильные выводы из ошибок родителей и не скрывал, что ни перед чем не остановится, чтобы достичь намеченных высот. Девушки были тем фактором, который отвлекал его от цели. А я… я, видимо, казалась ему безопасной. Девушкой не из их круга, без амбиций, которая не будет требовать от него бороться за место под солнцем в их же мире. Которая будет восхищенно слушать его планы и греться в лучах его будущего успеха.

Именно поэтому какое-то время начавшиеся между нами отношения не привлекали ничьего внимания. Я была не «той самой», а «текущей». Тихой, удобной, не нарушающей ход его подготовки к великому прыжку.

И я, дура, тогда думала, что его тихая грусть, его нежность ко мне вдали от оценивающего взгляда матери – это и есть настоящий Егор. Тот, которого я однажды смогу спасти от этого страха, просто любя его.

Вот он и прыгнул. Высоко. Достал рукой небо. Став моим Горем.

Я же не могла похвастаться никакими успехами своих родственников. Родом из города-завода, затерянного в пятистах километрах от Москвы, где горизонт вечно подпирали трубы, и запах металла смешивался с запахом соснового бора. Родители моей мамы были винтиками в огромном, скрипучем механизме, годами отмерявшими свою жизнь гудками смен.

Мама, отучившись в местном техникуме, вернулась на тот же завод, но уже бухгалтером. Стала «белым воротничком», но с той же фабричной пылью на туфлях.

А потом механизм сломался. Завод, как пересохшая артерия, остановился, и его проглотил безликий строительный холдинг.

Вместе с новой властью туда приехал молодой видный экономист, быстро покоривший сердце моей мамы. Он покорил маму не цветами, а рассказами о деривативах и рыночных трендах. Для неё он был глотком того большого мира, о котором она читала в ярких глянцевых журналах.

Они развелись, когда мне исполнилось три. Он уехал, как и приехал – с одним кожаным чемоданом, начищенным до зеркального блеска. Видимо, воспоминания о дочери туда не поместились. Или он счёл их ненужным балластом для карьерного взлёта. Остались только его имя в моём свидетельстве о рождении да странное чувство, что часть тебя когда-то упаковали в багаж и увезли навсегда.

По иронии судьбы, я, выросшая на осколках чужой карьеры, без памяти влюбилась в будущего специалиста по экономике. Но, в отличие от мамы, я никогда не обманывалась. Я не мечтала, что столичный парень с квартирой-музеем и матерью-деканом станет моим мужем. Я видела эту пропасть между нашими мирами: между миром, где карьеру строят, и миром, где о ней только мечтают. Между миром фамильных сервизов и миром заводских столовых.

После учебы я собиралась вернуться в родной город, чтобы наработать хоть какой-то стаж и опыт, прежде чем двигаться дальше.

Мне было двадцать, когда Егор стал моим первым. Он не обещал златые горы, не предлагал руку и сердце. Более того, не знал о привилегии “первопроходца” до того момента, пока не стал им.

Все получилось само собой.

Я не навязывала ему свою любовь. Не хотела, чтобы она стала его обременением. Но сама понимала, что так, как люблю его я – так не любят каждого. И уже ни с кем я не испытаю похожие чувства.

Я любила и жила каждой минутой, которую он проводил со мной.

И сейчас, стоя под упругими струями душа, я чувствую, как эта старая, детская боль от чемодана отца и новая, взрослая боль от предательства Егора сплетаются в один тугой, болезненный узел где-то под рёбрами.

Глава 9. Падение

В беременности призналась Егору однажды вечером, глядя не в глаза, а на тень от голых веток за тем самым плачущим окном. Готовилась ко всему. К растерянности. К раздражению. К холодному расчёту. К тому, что он, как и мой отец, начнёт собирать чемодан.

Произнеся слова о том, что у нас будет ребенок, вслух, я приняла решение. Какой бы ни была его реакция – я оставлю этого ребёнка.

Это было первое по-настоящему взрослое и бесповоротное решение в моей жизни. Сильнее страха перед будущим, сильнее любви к Егору, сильнее всей пропасти между нашими мирами.

Я сказала ему об этом. Словно впервые за всё время наших отношений мы заговорили на одном языке. На языке пугающей ответственности. Теперь всё было по-настоящему.

Он ничего не ответил. Ни «да», ни «нет». Его молчание было тяжёлым, как смог над нашим промзональным районом. Я вернулась в общежитие, мысленно заканчивая семестр и собирая чемоданы в свою провинцию.

Это не было побегом, скорее, планом Б. Я уже видела себя в той же комнате, где выросла, с учебниками по бухучёту на коленях и растущим животом. Это пугало, но не ломало. Я была дочерью женщины, которая справилась. Значит, и я смогу.

Егор не звонил несколько дней. Каждый из них растягивался в вечность, но я не плакала. Я просто закрывала один ящик за другим, готовясь к отъезду. А потом он встретил меня после пар. Без цветов, без объяснений. Сказал только: «Садись». И повёз не в кафе, не на прогулку, а в ЗАГС.

Не в тот, центральный, парадный, где расписываются с оркестрами и лимузинами. А в наш, районный, с облупившейся краской на дверях и запахом подгоревшей еды из соседних квартир. Словно мы пришли не сочетаться браком, а встать на учёт в какую-то суровую, бытовую канцелярию жизни.

Нас расписали через две недели, когда прошёл минимальный срок. Ни колец, ни белого платья, ни фаты. Только печать в паспорте, подпись в журнале, и я – Кира Орловская. Прошу любить и жаловать.

А через несколько дней ко мне в институте подошла его мама. Она не вела у меня занятия, но уже навела подробные справки.

– Кирочка, – сказала она, и в этом уменьшительно-ласкательном прозвучало всё недовольство нашей встречей. Она говорила со мной, как со студенткой, допустившей ошибку в курсовой. – Нам нужно поговорить. О вашем… положении.

Она приходила почти каждый день. Находила меня в столовой, в библиотеке, у выхода. Она расспрашивала о моих планах, о здоровье, тонко давая понять, что такое стечение обстоятельств ставит под удар карьеру её сына. Что есть «разумные решения» и клиники с хорошей репутацией. Что молодость – время для учёбы, а не для непродуманных поступков.

Я не строила из себя партизанку. Не спорила. Я слушала, кивала и всё рассказывала Егору, слово в слово как отчёт. Не, чтобы пожаловаться. А чтобы посмотреть на его реакцию. Чтобы понять, где проходит граница между двумя его ипостасями: моим мужем и сыном Раисы Федоровны.

Его лицо становилось каменным. Он говорил: «Не обращай внимания. Она свыкнется». И в этих тихих, ежедневных стычках с его матерью рождалось моё самое важное решение. Я никогда не стану такой. Я никогда не буду так говорить со своим ребёнком. Я никогда не буду бояться жизни настолько, чтобы пытаться упаковать её в кем-то придуманные рамки.

Я уже носила в себе не только ребёнка, но и железное обещание самой себе: что бы ни случилось, я буду другой. Настоящей. Неправильной. Живой!

Потом наступила тишина. Звенящая, напряжённая, как струна перед разрывом. Казалось, даже воздух в нашей каморке застыл в тяжёлом ожидании.

Неожиданно визиты Раисы Федоровны возобновились. Более настойчивые, более истеричные.

Уже стемнело. Небо было низким, свинцовым, готовым обрушиться мокрым снегом. Меня знобило, живот тянул тупой, тревожной тяжестью. Я чувствовала себя настолько разбитой, что впервые за всё время позвонила Егору, попросила его встретить меня, хотя никогда этого не делала. Но в тот вечер меня охватил животный, необъяснимый страх, что я не дойду одна.

Именно поэтому и пошла через сквер, чтобы быстрее выйти к небольшой стоянке, где меня ждал муж. Фонари тускло горели, отбрасывая на тропинку густые и длинные тени. И из одной такой тени, словно порождение самого мрака, выплыла она. Свекровь.

Видимо, выследила, поджидала.

Её слова в тот раз были не просто оскорблениями. «Дрянь. Провинциальная выскочка. Ноги твоей не будет в нашей квартире. Ты ему не нужна. Ты ошибка, которую он исправит».

Сами слова меня не задели. Я к ним привыкла. Я не слышала их смысла, я чувствовала только их вес. И это физическое ощущение было невыносимым.

Я просто хотела сбежать. Уйти от этого голоса, от этого взгляда, который словно выжигал во мне всё живое. Резко развернулась, почти побежала… Нога вдруг ушла вперёд с дурацкой, нелепой легкостью. Я поскользнулась. Не просто упала. Полетела. Вперёд, в темноту, на припорошенный снегом лёд горки.

Удар головой о бетонную плиту, торчавшую из-под снега, показался оглушающим. Внутри черепа полыхнула ослепительная вспышка боли. Затем стремительное, неконтролируемое падение вниз по ледяному склону. И резкий, жгучий удар по щеке. Как линия, проведённая раскалённым ножом. Я почувствовала не боль, а тепло, странное тепло, растекающееся по лицу и шее. Резкий, металлический, знакомый запах. Запах крови, смешанный с запахом снега и грязного льда.

Глава 10. Его искушение

Первым делом я нанесла на кожу персиковое масло. Оно было тёплым, быстро и легко впитывалось в распаренное тело. Я втирала его медленными круговыми движениями – в плечи, в ключицы, в изгибы под грудью. Кожа под ладонями оживала, становясь не просто бархатистой, а сияющей изнутри, словно впитавшей тепло горящего за моей спиной камина. При каждом моём движении в воздухе струился тонкий пьянящий шлейф. Словно обещание, которое можно уловить, лишь оказавшись очень близко от меня.

Потом взяла бельё. Не просто красивое, а бесстыдное в своей изысканности. Кружевные чашечки, которые не скрывали, а лишь подчёркивали форму груди.

Шёлковые чулки, холодные и скользкие, которые я медленно натянула на ноги, ощущая, как тонкая ткань обволакивает кожу. Пристегнула их к кружевному поясу. Они не будут видны из-под платья, но придадут мне уверенности.

Набросила сверху тонкий, полупрозрачный шелковый халатик. Он не скрывал ровным счётом ничего, лишь призрачно вуалировал силуэт, превращая его в загадку, которую так хочется разгадать.

Села за туалетный столик и в зеркале увидела другую женщину. С влажной, сияющей кожей, с тёмными водоворотами кружева на груди, с глазами, в которых уже разгорался огонь предвкушения.

Сейчас я не думала о мести. Я думала о том, что снова увижу его.

Приступила к макияжу. Каждое движение кистью было выверенным, отработанным до автоматизма. Первое, что сделал Ярослав, появившись в моей жизни – это оплатил пластическую операцию. Шрам исчез, словно его и не было.

Позже, собирая себя по частям, я окончила курсы профессионального визажа. Научилась не просто красить лицо. Я научилась лепить новое.

Тон, который скрывает бледность, тени, которые углубляют взгляд, делая его непроницаемым, помада цвета спелой вишни, придающая губам влажный блеск и соблазнительный изгиб. Ничто во внешности не должно было напоминать о той, прежней Кире, которая сливалась с серым фоном промзоны.

Как жаль, что память и чувства остались все теми же.

Я хотела, чтобы Егор смотрел на мою безупречную красоту и сходил с ума от понимания, что всё это больше не для него. Чтобы каждый мой взгляд, каждый отточенный жест жгли его, как та самая бутылочная стекляшка, оставившая когда-то на моём лице невидимый теперь шрам.

Во время операции мне немного изменили овал лица, но это пошло на пользу. Черты стали более выразительными. Ярослав прав. Бояться того, что жена Егора узнает меня, не стоит. Алиса выбросила мой образ из головы, едва Егор перешел к ней жить.

Когда-то, поддавшись веянию моды, я пыталась сделать из себя блондинку. Не в дорогом салоне, а с помощью институтских девчонок.

После выкидыша и испытанного стресса волосы стали стремительно выпадать, поэтому в памяти Алисы я осталась, если вообще осталась, худой невзрачной девушкой с редкими короткими волосами.

Расчесав длинные блестящие темные пряди, я всмотрелась в зеркало. Полного чуда не произошло. Без макияжа тонкая полоска шрама проступала. Поэтому, став работать в “Фениксе”, я всегда выходила из комнаты как минимум с тональной основой на лице.

Но сегодня, готовясь к ужину, я могла позволить себе более яркий образ. Включила дополнительное освещение. Пальцы стали уверенно наносить привычные штрихи.

Закончив, откинулась на спинку стула и снова посмотрела на своё отражение. Из зеркала на меня смотрела не жертва, не сломленная женщина. Смотрело искушение, обёрнутое в шёлк и кружево, с сердцем изо льда и пепла. Идеальное оружие для вечерней битвы.

Платье ждало. Он ждал. И сегодня вечером Егор получит то, что заслужил – самое красивое и самое беспощадное свое наказание.

Встав из-за столика, я развязала пояс халатика, и тонкая ткань соскользнула с плеч, открывая взгляду кружева и шелковистую кожу. В этот момент в дверь постучали.

Видимо, Ярослав решил сопроводить меня к столу прямо из спальни. Или пришёл проверить, не заливаюсь ли я горькими слезами, которые, кажется, мне никогда не выплакать.

– Входи, – прокричала в пустоту комнаты, поправляя прядь волос.

Но вместо Ярослава на пороге застыл Егор.

Мое незабытое Горе.

Несколько минут мы смотрели друг на друга. Изучая заново и вспоминая прошлое. Когда-то такие близкие друг другу и совершенно чужие в эти мгновения.

Я видела не успешного мужчину. Я видела того, чьи руки когда-то так уверенно лепили из глины смешного кота на мастер-классе в парке. Кто заворачивал меня в свой теплый свитер, когда в нашей хрущёвке были проблемы с отоплением. Кто смеялся до слёз над моими корявыми блинами в форме сердец. Мы были так близки, что иногда я знала, о чём он думает, даже если его глаза в это время были закрыты.

Когда же ты решил, что мы должны стать чужими, Егор? В какой именно момент? Может, когда твоя мать в сотый раз сказала, что я «тяну тебя на дно»? Я видела, как ты взвешивал на невидимых весах нашу любовь и свою карьеру. Видела, как отдалялся, уходя в работу, в звонки, в важные встречи. А я ждала.

Ждала, пока ты примешь решение за нас обоих. И ты принял. Молча. Просто однажды перестал быть моим. Перестал делиться мыслями, перестал искать мои глаза, хотя я сидела напротив, перестал… чувствовать меня.

И вот мы здесь. Когда-то такие близкие друг другу, что не знали, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.

Глава 11. Спектакль для него

Сердце ёкнуло, но не от страха. От острого осознания почти театрального абсурда. Я увидела, как лицо Егора, секунду назад пылавшее яростным желанием, стало абсолютно пустым, а затем исказилось паникой. Не ревнивой яростью, не готовностью к конфликту. Именно паникой. Его взгляд метнулся к двери гардеробной, потом ко мне. В немом, умоляющем вопросе.

И я поняла. Поняла всё без слов. Он не хотел, чтобы его видели здесь. Не потому что это неприлично. А потому что Ярослав Градов был для него бизнес-перспективой. Потенциальным партнёром, инвестором, очередной ступенькой. И быть пойманным в спальне его женщины, позволить втянуть себя в громкий скандал – значит послать к черту собственные планы, прослыть дураком.

Он был всё тем же. Прежним. До мозга костей.

Я четыре года хранила верность тому, кто снова сбежал от меня, упершись в первое препятствие.

Не дожидаясь моего ответа, Егор резким, трусливым движением рванул мимо меня к гардеробной. Дверь приоткрылась, и он скользнул внутрь, в темноту, в шелка моих платьев. Даже не попытался что-то сказать, объяснить, высказаться. Он просто исчез. Последнее, что я увидела – это его взгляд, полный мольбы: «Не выдавай».

Он даже дверь за собой не закрыл, боясь щелчка.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и накинула тот самый шелковый халат, который мгновение назад держал в руках Егор.

– Я здесь, Яр, – отозвалась почти нежно, идя к нему навстречу.

Мы встретились посреди спальни. На нём была белая рубашка с коротким рукавом и расстёгнутыми верхними пуговицами, в руках два фужера с чем-то золотистым.

Его тёплый внимательный взгляд окинул меня с ног до головы.

– Нашёл, – улыбнулся мужчина, протягивая бокал. – Что-то случилось? Ты выглядишь… возбуждённой.

Я приняла бокал, позволив своим пальцам ненадолго коснуться его. Моя улыбка стала шире и опаснее.

– Просто предвкушаю вечер с тобой, – сказала я, отводя взгляд к закрытой двери гардеробной. Там, в темноте, среди моих вещей, прятался человек, который когда-то был смыслом моей жизни. А теперь боялся испортить сделку. – Особенно ту его часть, где мы будем сводить с ума одного очень важного гостя. Готов?

Последнюю фразу я шепнула Градову на ухо. Егор не мог её слышать. Наверное, из гардеробной ему казалось, что я произношу что-то очень интимное.

Ярослав усмехнулся, подняв свой бокал вверх.

– О, да. Я более чем готов.

Я сделала глоток, чувствуя, как прохладный коктейль обжигает горло льдом. И почти сразу горячит крепким алкоголем.

Несколько минут мы с Яром смотрели друг на друга. Затем мужчина забрал у меня коктейль и вместе со своим поставил на столик. Решительно шагнул ко мне.

– Ты так взволнована, кошечка, – прошептал мужчина, и его руки обхватили мои бёдра сквозь тонкую ткань халата. – Я не могу заставлять тебя весь вечер ждать.

Он притянул меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание, и развернул моё тело – спиной к своей груди, лицом к той самой полуоткрытой двери. К чёрной щели, за которой, я знала, замер в немой агонии Егор. Моя спина прижалась к твёрдому мужскому торсу, а его ладонь легла мне на живот, превращая тепло в огонь.

– Яр… – попыталась я протестовать слабым, бесполезным сопротивлением, которое только подливает масла в огонь.

– Тсс, – он приник губами к моей шее, и его горячее дыхание обожгло кожу. – Расслабься. Покажи, как ты умеешь… любить. Дай мне послушать.

Его рука медленно, с мучительной неспешностью, скользнула вниз, разведя полы халатика, проникая в трусики, касаясь кожи на внутренней стороне бедра.

Ярослав не стал их полностью снимать, чуть приспустил, не выставляя меня напоказ, но позволяя увидеть каждое движение собственных пальцев между моих ног.

Я вздрогнула от стыда, затем от дикого, предательского возбуждения, которое начало разливаться по жилам как яд.

Позволила своей голове откинуться ему на плечо, позволила губам приоткрыться в беззвучном стоне, когда его пальцы нашли нужное место, а затем начали нежные, но настойчивые движения. Знающие каждый сантиметр, каждую реакцию. Они скользили кругами, потом прямыми, уверенными штрихами, вызывая внутри меня волну за волной.

Тёплая, густая волна удовольствия начала подниматься из самых глубин, противная моей воле, моему разуму. Я пыталась сдержаться, закусив губу до боли, но тихий, хриплый стон всё равно вырвался из моего рта.

Мой взгляд был прикован к той чёрной щели. Я видела в своём воображении глаза Егора за ней. Его сжатые челюсти. Его руки, которые, наверное, вцепились в мои платья. Я слышала (или мне казалось?) его сдавленное дыхание из-за двери.

И с каждым движением пальцев Ярослава, с каждым моим подавленным вздохом я посылала в ту темноту один и тот же беззвучный призыв: «Смотри. Смотри, как то, что ты потерял, наслаждается в чужих руках. Смотри, как твоё решение превратило меня в женщину, для которой ты теперь всего лишь тайный, жалкий зритель».

Ярослав знал, что делает. Его ласки были откровенными, демонстративными, рассчитанными на то, чтобы не просто возбудить, а унизить наблюдателя. Он вёл себя со мной как хозяин, уверенный в своём праве.

Глава 12. Зеро

Ресторан «Зеро» был моей особой гордостью и самой изощрённой пыткой. Как завершающий аккорд в симфонии «Феникса» – место, где роскошь становилась тихой, а изысканность – абсолютной.

Я сама придумала это название.

Зеро. Нуль. Точка отсчёта. Место, где стирается прошлое и можно заказать новое будущее, как блюдо из меню. Иронично, что именно здесь, в этой безупречной пустоте, я должна была встретить своё прошлое лицом к лицу.

Пока метрдотель рассаживал гостей, мой взгляд скользнул по интерьеру.

Стиль modern luxury воплотился здесь в тёмных лакированных стенах, отражавших мерцание бесшумных светильников, похожих на парящие золотые сферы. Потолок, отделанный черным матовым стеклом, удваивал пространство, создавая иллюзию бесконечности. Столы, накрытые тяжелым льняным полотном цвета слоновой кости, тонули в полумраке, и каждый был островком света под подвесной лампой с абажуром из чёрного шелка.

Каждая деталь здесь была частью моей жизни. Мраморный пол цвета мокрого асфальта, как в том сквере, где я упала. Золотые блики в чёрных стенах напоминали мне отсветы того огня, что сжёг мою душу дотла, но из которого я смогла возродиться. Даже эти парящие светильники-сферы напоминали мне капли дождя в ту тёмную ночь, когда я в последний раз плакала.

На столе уже стояли хрустальные бокалы, тончайший фарфор с платиновой каймой и серебряные приборы.

Я смотрела, как Егор с Алисой садятся за стол. Он, как обычно, в своём безупречном деловом костюме, но на лице читалась усталость и внутреннее напряжение, которое не скрыть никакой тканью. Алиса, напротив, сияла. Её лёгкое кремовое платье переливалось в свете ламп, а взгляд с любопытством скользил по деталям интерьера. Она что-то весело говорила Егору, но он, кажется, не слышал. Его взгляд был прикован ко мне.

Я невольно поймала себя на мысли: интересно, он видит в этих стенах просто дорогой интерьер? Или чувствует, что каждая линия, каждый световой луч здесь выкрикивают его имя – как обвинение?

Ярослав, без пиджака, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой, как обычно, неслышно появился за моей спиной. Не успел сесть, как его рука легла мне на поясницу. Нежно, но словно вслух заявляя, что я – его.

Официанты уже ставили перед нами так называемое приветствие от шефа. Сегодня это был тартар из тунца на хрустящем рисовом крекере. К нему подали золотистый коктейль. Тот самый, что Яр приносил в мою спальню.

Увидев его, Егор лишь сильнее сжал губы.

Ярослав первым нарушил тишину, его бархатный голос легко заполнил пространство между нами:

– Рад, что вы присоединились. Надеюсь, люкс и спа-зона компенсировали утреннее… недоразумение.

Алиса быстро затараторила, благодаря за оказанные комплименты. Я видела, что она приятно удивлена местом, в которое попала, и искренне восхищена.

Яр широко улыбнулся ей в ответ и произнёс очередной комплимент её внешнему виду.

Официанты принесли глубокие тарелки с трюфельным крем-супом, от которого тонкой струйкой поднимался аппетитный пар.

Затем, чтобы перебить вкус перед основным мясным блюдом, подали морской гребешок с пюре из сельдерея.

Алиса радостно закивала:

– О, я тоже, как увидела это платье, сразу решила, что оно божественно! – невеста Егора вдохнула поднимающийся пар. – А суп пахнет волшебно! Вы здесь всегда так ужинаете?

Ярослав задумчиво посмотрел на неё.

– Кира не любит излишеств. Поэтому я стараюсь приезжать как можно чаще, чтобы баловать свою девочку совместными ужинами, – ответил он. Его взгляд нежно скользнул по моему лицу. – Впрочем, для Киры «божественно» и «волшебно» – не просто слова. Она знает им точную цену. Как и буханке чёрствого хлеба, например.

Алиса заморгала, не поняв.

– Простите? Как это?

– Кира – из простой семьи, – продолжил Ярослав с лёгкой, почти дружеской улыбкой, обращённой к Алисе, но каждое его слово, я это понимала, адресовалось исключительно Егору. – И когда-то её положение было настолько тяжёлым, что корка хлеба с соевым паштетом казалась ей пиром. Это было во время учебы в институте. Из-за полученной травмы ей пришлось прервать учёбу. Она вернулась в родной городок к матери, а там… ждали «доброжелатели». Маму обманули мошенники с микрозаймами под немыслимые проценты. Сумма оказалась для семьи астрономической.

Он сделал паузу, давая осознать. Егор не двигался, уставившись в свою тарелку с супом, который, кажется, остывал с каждой секундой. С очередным произнесённым Градовым словом.

– В тот момент, – голос Ярослава стал чуть тише, но оттого ещё более чётким, – Кира ещё не оправилась от серьёзной… потери. И физически была очень слаба. Но выбора не было. Пришлось идти работать. Туда, где брали без вопросов и быстро платили наличными. На местный завод. В цех, где температура под пятьдесят, а смена – двенадцать часов. Приходилось поднимать то, что ей было не под силу.

Алиса прикрыла рот рукой, в её глазах читался неподдельный, хотя и поверхностный ужас. Егор, наконец, поднял взгляд. Он смотрел не на Ярослава, а на меня. Искал в моём лице подтверждение. Но я лишь медленно поднесла ко рту ложку супа выверенным механическим движением.

Если бы Яр посоветовался со мной, я бы запретила ему об этом говорить. Не потому, что стеснялась жалости. А как раз потому, что жалости у этих людей не было.

Глава 13. Егор. Чужая ваза

Вечер, от которого я не ждал ничего хорошего, превращался в настоящую пытку. Каждый звон хрустального бокала, каждый тихий смешок Алисы, каждое бархатистое слово Ярослава било по нервам.

Я сидел, выпрямив спину, но внутри всё было перекошено.

Как много знает Градов? О нас с Кирой? И какие от этого могут быть последствия для нашего делового сотрудничества?

Этот вопрос гвоздем засел в мозгу.

Именно поэтому я ловил каждый взгляд, который Ярослав бросал на Киру. Хотел понять, насколько близкие между ними отношения.

Они давние любовники. Это очевидно. Но знает ли Градов, что она до сих пор моя жена? Вообще чья-то жена? Или она… скрыла это? Как давно они вместе? Где познакомились? Кем вообще Кира работает в «Фениксе»?

И тут Ярослав завёл свою скрипку. Рассказал историю про хлеб. Про завод. Я тут же включил календарь в голове. С одной стороны, Ярослав стал рассказывать не просто так, а в ответ на слова Алисы.

Он не ждал момента, он говорил спонтанно. Но мне не анализировалось. Потому что у меня уже сложилась хронология произошедших событий. Они случились не до нашего знакомства. А после. После потери ребёнка. После моего ухода.

Мой внутренний календарь щёлкнул, отматывая назад события. Да. Именно тогда. В те самые месяцы, когда я, прогоняя чувство вины работой и улыбками Алисы, уверял себя, что Кира «справится», «отойдёт», «найдёт себя». С головой погрузится в учёбу. А она…

Зачем она вообще вернулась к маме? Зачем сделала перерыв в учёбе?

Нет, я знал, что она забрала документы. И это можно было объяснить. Обидой на меня, на мою мать, нежеланием кого-то из нас видеть. Но я думал, что она забрала документы, чтобы перевестись в другое учебное заведение, ближе к дому.

Я узнавал в институте. Мне так сказали. И добавили, что Кира просила не называть ее новое место учебы. Если хочу, могу попробовать поискать сам. Неужели это было не желание Киры, а очередная просьба моей матери?

Пока я думал, что жена с головой ушла в учёбу, она носила заводскую робу. Её шрам натирала грубая ткань. Она поднимала что-то тяжелое в цеху с температурой под пятьдесят. И обедала куском хлеба.

Внутри меня что-то оборвалось и камнем упало на ноги, пригвоздив к стулу.

Вина.

Такая тяжелая и тошнотворная, что я едва не схватился за край стола, чтобы не упасть.

«Почему? – кричало всё во мне, когда я украдкой смотрел на Киру. – Почему, чёрт возьми, ты мне не позвонила? Не написала? Не попросила о помощи?»

Я даже представил себе это. Её звонок. Её голос, слабый от усталости. Я бы… я бы что? Перевёл бы деньги? Да, конечно. Послал бы знакомого юриста разобраться с мошенниками? Безусловно. Я не чудовище. Я бы помог. Тогда. Но она лишила меня даже этого шанса, крошечного шанса искупить свою подлость деньгами. Она предпочла адский жар, заводскую пыль и эту чёрствую хлебную корку.

Предпочла моей милостыне.

От этих мыслей вина в один миг переплавилась в ярость. Глупую, бессмысленную. На неё. На себя. На Ярослава, который сидел сейчас с таким видом, словно купил на аукционе редкую, изуродованную, но прекрасную вазу и теперь с удовольствием демонстрировал её реставрацию избранной публике.

Я чувствовал, что краснею. Пальцы непроизвольно то сжимали, то разжимали салфетку. Я должен был что-то сказать. Объяснить. Но что?

«Я не знал»? Это сделало бы меня либо лжецом, либо окончательным ничтожеством, которого не удостоили даже информацией о беде.

«Ты должна была позвонить»? Это прозвучало бы как детская обида человека, которого не позвали тушить пожар, который он сам и устроил.

И вот она, эта ваза, моя все ещё жена, повернулась ко мне. И с легкой, отработанной полуулыбкой стала говорить о новизне. Намекая на Алису. На моё предательство.

Весь мой гнев, вся вина, вся растерянность нашли точку приложения. Я парировал. Говорил о вине, которое выдерживается годами. О верном выборе. Я вложил в эти слова весь свой страх, всю свою неуверенность, всю злость на Киру за то, что она не стала тем самым старым, терпеливым вином, которое тихо ждёт в погребе, пока хозяин соизволит вернуться.

Я винил её в собственном поступке.

А она… она смотрела на меня. И в её взгляде я на миг увидел нечто неуловимое. Не боль. Не любовь. Жалость. Ту самую, с которой, наверное, она смотрела на ту корку хлеба. Смотрела, как на необходимое, жалкое топливо для того, чтобы выжить и дойти до сегодняшнего дня. До этого стола. До этой возможности смотреть на меня, такого успешного, и знать, что я проиграл уже тогда, четыре года назад, когда решил, что шумная гонка по карьерной лестнице – это и есть нужная мне жизнь.

Сейчас я проигрывал этот ужин. По всем статьям. И самое страшное было то, что проигрыш ощущался не поражением, а справедливостью.

Ситуацию, как ни странно, спасла Алиса. Залилась своим звонким привычным смехом. У неё был самый красивый смех, который я когда-либо слышал. Только почему-то он стал меня раздражать.

– Ой, ну вы прямо как на дуэли из-за винной карты! – воскликнула она, поймав мой взгляд. – Давайте лучше о чём-то дельном. Егор, ты же хотел обсудить с Ярославом Марковичем возможное сотрудничество? «Восток-Стиль» ищет интересные проекты для премиум-сегмента, а «Феникс»… ну, это же идеальная витрина для нашей продукции!

Глава 14. Личная горничная

После основного блюда, пока официанты расставляли тарелки для десерта, Ярослав, поправляя салфетку, обратился ко всем с небрежной лёгкостью, словно предлагая прогуляться:

– Знаете, все эти разговоры о камне и атмосфере останутся теорией, пока не прочувствуешь пространство на себе. У нас завтра как раз освобождается слот на «Ритуал четырёх стихий» в хаммаме. Это наша фишка: пар, скрабы, обёртывания, контрастные купели. Идеально, чтобы и поговорить в неформальной обстановке, и оценить, как материалы «работают» в условиях стопроцентной влажности, и… наконец, расслабиться. Что скажете? Вчетвером – будет даже интереснее.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по нашим лицам.

– Естественно, в раздельных зонах для подготовки и в общем зале для основных церемоний. Дресс-код – простыни и полотенца. Никаких условностей.

Произнеся последние слова, он посмотрел прямо на Алису. Не на Киру! И моя невеста, заметно покраснев, ответила ему жадным взглядом! Я не ошибся. Словно Алиса всё это время, пока он говорил, вспоминала его без полотенца.

Я нахмурился, но совсем не от того, что приревновал невесту. Никакой ревности не было. Что за игру затеял Градов? Или у них с Кирой свободные отношения?

Он с ней, но если подворачивается удобный случай, может сбегать «налево»? Интересно, а ей разрешает?

Несмотря на то, что Алиса была сильно взбудоражена, секса между нами этой ночью так и не случилось. Она долго принимала ванну, словно мало было банных процедур днем, а я лежал в кровати и пытался выбросить из головы все те моменты, когда Ярослав ласкал Киру на моих глазах. А ещё не думать, чем они занимаются сейчас.

Когда-то я звал её Искоркой. Сейчас из искры разгорелось настоящее пламя. Чтобы его потушить, не хватит плещущегося за окном озера. Как и обложить мой член!

В начале своих отношений с Алисой я часто сравнивал её и Киру. Тогда Алиса казалась мне гораздо опытнее, раскрепощённее, интереснее в сексе. И я не сразу признался себе в том, что, несмотря на эти плюсы, мне всё равно чего-то не хватало. Чего-то, что осталось вместе с Кирой в той блошиной, снятой мной квартирке.

Вскоре я стал искать это на стороне. Маши, Кати, Марины… Их было достаточно много за прошедшие годы. Но ощущение того безумного полёта, той неконтролируемой жажды, что искрила между нами, так и не пришло. Я даже решил, что придумал себе так больше ни с кем и не испытанные ощущения. Всё же Киру я любил, скучал по ней и никогда не забывал, что во многом виноват перед ней.

Я всегда знал, что, достигнув самой высокой ступеньки, обязательно найду её. Правда, что будет дальше и как отнесется к этому сама Кира, я пока не загадывал.

Так и уснул, с возбужденным телом, и не дождавшись Алисы из ванной.

Утром, после неспешного продолжительного завтрака в ресторане, Алиса упорхнула на косметические процедуры. Облегчённо вздохнув, я спустился к дежурному администратору, чтобы найти Киру.

Разговора о разводе никто не отменял. И лучше этот вопрос решить наедине. К тому же я хотел узнать, как много известно о нас Градову. Уже понимал, что человек его уровня не может не знать всё о своей любовнице.

По его поведению так и не понял, могут ли повлиять наши прошлые отношения с Кирой на возможное деловое сотрудничество между нами. К тому же у него есть дочь. Я вспомнил сухие строчки из доклада службы безопасности. Там говорилось, что Ярослав не женат. Разведён? Или просто признал ребёнка родившей от него женщины?

Жаль, что я не запросил больше информации. Если сделать это сейчас, всё равно за несколько часов мне вряд ли соберут все интересующие меня сведения. Но, вернувшись в Москву, я всё подробно изучу. Если ещё будет нужно.

А пока как можно быстрее найти Киру.

Администратор, не Марина, но такая же вежливая и приятная, несколько удивлённо посмотрела на меня. На всякий случай я произнёс фамилию Киры. Свою собственную фамилию. Всё же имя Киры не такое уж и редкое. Может, в «Фениксе» их две? Прозвучало непривычно. Но не возникло никакого отторжения. Если бы не условия отца Алисы, я бы оставил всё как есть. Без развода.

Девушка сказала, что Кира сейчас подойдет ко мне в номер.

Это было несколько неожиданно. Зачем в номер? Но возражать я не стал. Алиса ближайший час будет занята. И Градов вряд ли станет искать свою любовницу в моём номере. А к Кире он может вломиться в самый неподходящий момент.

Пожалуй, так будет лучше.

Кира вошла в номер через несколько минут, и у меня на секунду перехватило дыхание. Я ждал управляющую в строгом костюме. Передо мной стояла горничная.

Не та стереотипная горничная пусть и в соблазнительной, но все же приличного вида униформе.

На Кире был костюм из какого-то фетишистского сна. Короткое чёрное платье с пышной юбкой и белым фартучком, которые заканчивались на опасном расстоянии на середине бедра. Чулки с кружевной резинкой, что просматривалась при каждом шаге, моментально возбуждая воображение. И туфли на каблуках, которые глухо цокали по паркету.

Волосы были убраны в строгий, но почему-то невероятно соблазнительный пучок, открывая шею. Перед собой она катила тележку, где помещался профессиональный пылесос и корзина с чистящими средствами.

– Вы остались неудовлетворены уборкой, господин Орловский? – её голос звучал ровно, почти механически, взгляд был опущен к полу в почтительной служебной позе. – Пока вы завтракали, я здесь убралась. Что вам не понравилось?

Глава 15. Я узнаю её из тысячи

Снова встретились на ресепшене. Ярослав первым протянул руку. Я, стараясь улыбаться так же легко, пожал её. Кира поздоровалась с Алисой. Сейчас на ней было вполне обычное строгое платье. Такое могла надеть и управляющая отелем и любовница хозяина, которая решила не привлекать к себе пристального внимания.

Нас проводили в две смежные раздевалки. Приятные глазу, чистые, выложенные серым камнем, с вешалками из чёрного дерева и запахом эвкалипта. Всё радовало даже самый придирчивый вкус, но для меня это была очередная камера предварительного заключения. Я медленно расстегнул манжету рубашки, и тихий щелчок прозвучал громким выстрелом в этой тишине.

Рядом Алиса, уже стягивая платье через голову, щебетала что-то о дизайне халатов и мягкости полотенец.

– Смотри, какие качественные! И пахнут просто божественно! Нужно будет спросить у Киры, каким они пользуются ароматизатором, и заказать такой же для нашей ванной, да, милый?

Я не ответил. Мой слух, ставший необычайно острым, был прикован к звукам за стеной. Той самой тонкой перегородкой из резного дерева, за которой, я знал, раздевались они.

Сначала различил глухой стук. Так каблук задевает деревянную решётку для обуви. Её каблук. Я бы узнал этот звук из тысячи. Потом до меня донеслось шипение молнии. Долгое, медленное. Это было её платье. Мне казалось, что я вижу, как оно падает с её плеч на пол бесшумной струйкой.

Молния на спине. Скорее всего, Ярослав помог её расстегнуть. Что дальше? Отошёл в сторону или целует выступ её позвоночника? Снимает свою одежду или касается руками её бёдер?

Голоса.

Низкий, бархатный смех Ярослава. Негромкий, приватный. Тот, что рождается в сантиметре от другого лица и предназначен только для одного уха.

– …не смог удержаться, – прозвучали слова, обрывок фразы, пропущенный через стену.

Ответный смех Киры. Её смех. Но не тот, звонкий и открытый, который я помнил. Этот был тихим, приглушённым, почти сиплым. Взрослым. Женственным. Смехом-намёком, смехом-воспоминанием о чём-то, что их связывало. О том, о чём я не знал и знать не мог.

– Перестань, – донёсся её голос, тоже тихий, но в нём не было протеста. Была… игривая усталость. Или усталая игривость. То, что бывает между людьми, которые провели вместе не один вечер и не одну ночь. И до сих пор не наскучили друг другу, а наслаждались каждой секундой совместного пребывания, начхав на приличия и мнение окружающих.

Алиса, стоя уже в одном белье, кружилась перед зеркалом.

– Кажется, я поправилась на пару килограммов после прошлого уик-энда в Париже. Эти круассаны! Ты же не против, если я запишусь еще к их диетологу? Марина сказала, у них тут чудесный…

– Алиса, тихо, – бросил я сквозь зубы, даже не глядя на неё. ­– Какой диетолог? Мы же завтра вечером уезжаем!

Замер, вслушиваясь в соседние шорохи, рука застыла на пряжке ремня. За стеной послышался мягкий шёпот, потом лёгкий, шлёпающий звук. Полотенце? Или… ладонь по коже? Моё воображение, разогретое ревностью и яростью, рисовало картины, одну интимнее другой: его пальцы на её обнажённой спине, помогающие снять бретельку. Его губы у неё на плече, пока она смеётся. Или не смеётся, а задыхаясь от искрящегося между ними желания, касается его… бедра.

Я резко дернул ремень на брюках, и пряжка громко щёлкнула. Раздавшийся звук показался таким грубым, таким фальшивым на фоне интимной возни за стеной.

– Что с тобой? – надула губки Алиса, уже закутываясь в простыню. – Ты с самого утра какой-то нервный. Это из-за вчерашнего? Но Ярослав Маркович же всё так красиво уладил!

Меня захлестнула новая волна ярости.

«Красиво уладил». Да. Устроил нам совместный ужин, кошмарнее которого я не помню за всю свою жизнь. А теперь – совместную баню. Гениальная идея.

А Алиса не спускает его имя с языка!

Стянул брюки, чувствуя себя глупо и уязвимо. Просторная раздевалка вдруг стала тесной. Воздуха не хватало. Я слышал, как за стеной замолкли. Наступила тишина, ещё более невыносимая, чем смех. Они закончили. Они готовы. Они ждут друг друга, завернувшись в эти гребаные простыни, чтобы выйти вместе. Чтобы ещё раз продемонстрировать как близки друг с другом.

– Пойдём, – хрипло сказал Алисе, накидывая на себя льняную простыню, но так неловко, что она тут же сползла с плеча.

Я вышел первым, почти выбежал, лишь бы не стать свидетелем того момента, когда их двери откроются, и они появятся вместе.

Но я не мог убежать от звука. От звука её сдержанного смеха, который навсегда врезался в память. Это был не просто смех. Это был своеобразный маркер. Маркер её новой жизни, в которой для меня больше не было места даже в качестве слушателя за стеной.

Алиса, догнав, взяла под руку.

– Ой, смотри, они тоже выходят! Какая ты, Кира, красивая! Прямо как античная статуя!

Пришлось поднять глаза. И увидеть их. Ярослава, с простынёй, наброшенной на плечи, как императорская тога. И ее. Мою Киру. Закутанную в грубый лён, который внезапно показался самой дорогой тканью на свете, потому что скрывал то, что теперь принадлежало другому. На её губах ещё играл тот самый, полустёртый улыбкой след недавнего смеха. Смеха, которого я был лишён.

Глава 16. Услуга

Указываю Егору на массажный стол в соседнем помещении. Говорю снять простыню и протягиваю полотенце. Отворачиваюсь, чтобы нанести на ладони масло с ароматом пихты и мяты. Специально выбираю этот холодный лечебный запах. Пусть чувствует, что я оказываю ему услугу и ничего больше.

Не понимаю, зачем Ярослав сделал подобное предложение. Мы с ним об этом не говорили. Но он не преувеличил мои навыки. После неудачного падения, когда даже после восстановления у него остались хронические боли, я окончила курсы лечебного массажа, чтобы уметь облегчать ночные обострения.

Конечно, со своими деньгами он мог обратиться к лучшим специалистам. И обращался. Врачи говорили, что нужно время, назначали терапевтические процедуры и тот же лечебный массаж.

Массажистов-мужчин Яр отмел сразу. Сказал, что терпеть не может, когда его лапает мужик. Я закатывала глаза, искренне не понимая, какая разница, кто трогает твою спину, если это снимает боль.

Но для Градова разница была.

Со своим финансовым положением он, конечно же, обратился в известные салоны. Но первая расхваленная массажистка чем-то ему не понравилась, а вторая понравилась настолько, что паре было не до массажа. Вернее, массаж ему сделали, только не лечебный, а эротический. Но интерес Яра быстро угас, и мужчина пошёл в следующий салон.

Здесь на него обратила внимание сама хозяйка. Градов не отказал даме. Только у дамы оказался муж не робкого десятка, и Ярослав, ожидавший совсем другой вид «массажа», вернулся ко мне с обострившимися болями в спине.

Ничего не оставалось, как заняться вопросом лично. Произошло это почти два года назад, поэтому попрактиковаться времени хватило.

Егор снимает простыню, но не прикрывается полотенцем, а целомудренно закручивается в него. Хорошо, что лежит лицом вниз и не смотрит на меня.

Я показываю его спине язык.

Неужели так переживает за верность Алисочке, что боится показать мне лишний сантиметр обнажённой кожи? Похоже, что я ошиблась. Когда мы лежали в хаммаме, мне показалось, что наша вынужденная близость волнует его.

Что бы я себе ни говорила и как бы себя ни убеждала, первое прикосновение моих пальцев к его коже, словно электрический разряд. Я всё ещё помню, я всё ещё чувствую, я ничего не забыла. Хотя его тело изменилось. Возмужало. Плечи стали шире, появились проработанные в спортзале мышцы.

И сейчас я чувствую сильное напряжение каждой связки. Егор вздрагивает, замирает.

– Тебе нужно расслабиться, – стараюсь говорить бесстрастно. – Иначе будет больно. Если тебе неприятны мои прикосновения, лучше так и скажи. Посидим минут десять и выйдем. Никто ведь не станет проверять.

– Нет, продолжай, – негромко отзывается Горе.

Хочу просто потянуть время. Но, словно сами собой, мои пальцы находят зажимы у лопаток, вдоль позвоночника. Я стараюсь работать жёстко, профессионально, без тени лишней нежности. Чувствую, как каждым нажатием выбиваю из него подавленную боль.

Егор стискивает зубы, чтобы не застонать, но дыхание заметно сбивается.

– Здесь, – говорю я, нажимая на точку у основания шеи, – скапливается напряжение от постоянного контроля. А здесь, – мои пальцы смещаются ниже, – страх ошибиться.

Он не отвечает. Но я чувствую, как под моими пальцами его мышцы то дрожат, то непроизвольно поддаются. Я вижу родинку под его левой лопаткой, которую когда-то целовала.

Целует ли её Алиса?

От собственного вопроса злюсь и с силой нажимаю на очередной зажим. Егор вздрагивает, а я не удерживаюсь от комментария:

– Основная причина твоих зажимов – это спешка, амбиции, вечный страх не успеть. Вряд ли тебе об этом скажет кто-то, кроме меня.

Он снова не отвечает, а я заставляю себя закончить процедуру и оторвать руки от мужского, когда-то такого родного тела.

– Всё, – наконец произношу, убирая ладони. – Для первого раза достаточно. Рекомендую горячую купель.

Отступаю на шаг, вытирая руки о полотенце, уже мысленно возвращаясь к роли хозяйки, к планам, к Ярославу. Но в этот миг моё запястье оказывается в железной хватке.

Егор переворачивается и садится на краешек стола, не отпуская меня. Наоборот, притягивая к себе. Его пальцы впиваются в мою кожу с силой человека, которого вывели на грань. Дыхание становится прерывистым, глаза тёмными, почти чёрными от боли, ярости и чего-то ещё.

– Всё? – шипит он, и его голос срывается на низкую, хриплую ноту. – Ты разобрала меня по косточкам, Кира. Ткнула в каждую боль, в каждый страх. И думаешь, теперь можешь просто уйти? Сказать «рекомендую купель»?

– Отпусти, Егор, – холодно произношу я, но не пытаюсь вырваться. Вырываться – значит признать его силу и расписаться в собственной слабости.

– Нет.

Одно слово. Оно повисло между нами годами разлуки. Помнит ли он, когда я просила его не уходить? А он так же негромко, но твёрдо ответил «нет».

– Пусти, Егор!

– Сколько денег тебе нужно?

– За согласие на быстрый и тихий развод? – невольно усмехаюсь я.

Глава 17. Я заплачу!

Егор снова резко дёргается, словно я не слова произнесла, а влепила ему пощёчину. На миг его глаза становятся такими, как я помню, глазами того Егора, который любил меня.

– Я думал, ты доучилась… И здесь… мне показалось…

– Ты же реалист, Егор! – усмехаюсь я. – Как никто знаешь все нюансы бизнеса. Почему я не доучилась, Ярослав уже рассказал. А теперь включи голову. Как может простая девушка с неоконченным бухгалтерским образованием стать кем-то выше горничной в заведении такого уровня?

– Так доучись, я оплачу!

– Не потянешь, Егор! Знаешь, сколько я Ярославу должна? Если буду трахаться с ним без перерыва ближайшие сто лет, вряд ли рассчитаюсь, – хмыкаю и начинаю загибать пальцы. – Он оплатил мамин долг, который образовался из-за мошенников. Пластическую операцию. Её пришлось делать за границей, потому что время было упущено, а мой организм сильно ослаблен и истощён. Но ждать полного восстановления было некогда. Врачи не давали гарантий, что вообще смогут помочь…

– Посчитай! – настаивает он. – Вместе с учёбой. Добавь сумму, которая тебе нужна для жизни. Найти работу я тебе помогу!

– А что мне брать для расчётов? Номер московского люкса или той квартиры, в которой ты меня оставил, и из которой меня выгнали через три дня?!

Муж лишь сжимает зубы.

– Я оплатил её на три месяца. Пока у тебя не закончится учебный год!

Я верю ему. Как ни странно. Сейчас верю, а четыре года назад усомнилась:

– Хозяйка сказала, что квартира не оплачена. У меня не было доказательств, что это не так. А в общежитии моё место не сохранилось. Комендантша уже пустила другую девушку, которая дала ей хорошую взятку. Мне пришлось уехать ещё и по причине отсутствия жилья, – признаюсь я. – Конечно, я пробовала найти себе подработку. Но никто не хотел брать шатающуюся от каждого порыва ветра подозрительную студентку с воспалённым шрамом на лице.

– Не подпишешь бумаги? – ещё тише произносит Егор.

Боже, я его снова в душу впускаю, а он…

– Да пошёл ты к чёрту со своими бумагами, деньгами и Алисой в придачу! – понимаю, что ещё минута и наговорю лишнего, поэтому резко вырываю свою руку и быстро иду к дверям.

Орловский тоже вскакивает, пытается загородить путь к двери, и я, отступая, спотыкаюсь о низкий порог, ведущий в соседнее помещение – в ту самую приватную купель. Взмахнув руками, падаю назад, в тёплую воду с запахом морской соли и лаванды. Моментально намокшая простыня, держащаяся на честном слове, видимо таком, как слово Егора, падает с меня в воду.

Он всё же успевает меня подхватить. Мы оказываемся в тесной каменной чаше лицом к лицу, оба обнажённые, так как его полотенце тоже падает с него в воде. Пар застилает стеклянную дверь, делая нас невидимыми.

Егор держит меня за плечи, прижав к шершавой каменной стене купели. Тёплая вода приятно бурлит, лаская тела.

– Ты не ударилась, Кира?

– Не убилась, – язвлю я. – Не получилось стать вдовцом. Извини.

Мой голос дрожит, но не от злости или страха. Его близость, жар кожи сквозь воду, чуть слышный знакомый запах пота, смешанный с запахом масла. Всё это ударяет в голову сильнее самого крепкого спиртного.

Его губы так близко. Но он не целует. Смотрит, позволяя мне видеть в его глазах такую же бурю. Руки мужчины соскальзывают с плеч на талию, проходятся по груди, прижимают к себе.

Узнавая. Напоминая.

Я упираюсь в его грудь руками, пытаясь отстраниться.

– Не смей, Егор…

– Я всё ещё имею право, – неожиданно шепчет он. – Юридически, помнишь? Я твой муж. И я… я всё помню. Каждый сантиметр. Это даже изменой не назовешь!

Я перестаю бороться. Не потому что сдалась. Потому что нашла новое оружие. Мои руки поднимаются выше, и пальцы путаются в его мокрых волосах. Жёстко. Болезненно.

– Помнишь? – шепчу сладким ядом прямо в его губы. – Помнишь, как это было? Когда ты был моим? А теперь ты здесь, чужой, и трогаешь меня, как будто у тебя есть право. Ты же его добровольно сдал. В кассу. За погоны генерального директора. Всё вот это.

Я сама сжигаю последний сантиметр между нами. Но поцелуй совсем не поцелуй. Укус. Болезненный, мстительный, полный слёз и соли. Он отвечает той же монетой. В нашем поцелуе нет нежности, только голод, ярость, четыре года тоски и отчаяния. Это битва, где губы, зубы, языки являются оружием. Наши тела прижимаются друг к другу под водой. Каждое движение, каждый изгиб одновременно является и вызовом, и борьбой.

Я чувствую, как он хочет меня. И моё собственное тело, предательское, забывшее все обиды от его касания, отвечает ему. Тепло разливается по всему телу, растекаясь из самого низа живота, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Это отвратительно. Это единственно правильно.

Егор на миг отрывается, задыхаясь, прижавшись лбом к моему мокрому плечу.

– Я ненавижу тебя, – шепчет хрипло. – Боже, как я тебя ненавижу за то, что ты сделала с собой. И за то, что ты делаешь со мной.

– Взаимно, – выдыхаю я. – Но ненависть – это роскошь, Егор. У тебя на неё больше нет времени. Твоя невеста и твой тесть ждут.

Глава 18. Моё небо

Егор скользит поцелуями по моему телу, ласкает и посасывает соски, жадно втягивая их в рот. Его рука спускается по моему животу, и я со стоном развожу ноги, давая пространство его пальцам.

Сначала он касается нежно, даже неуверенно, словно проверяя границы дозволенного в этом новом для нас, безумном мире. Но его пальцы знают лучше разума. Они помнят. Помнят каждую складку, каждую точку, каждый секрет моего тела, выученный когда-то наизусть. И это воспоминание, прорывающееся сквозь годы разлуки, сводит меня с ума сильнее любой грубой силы.

Один палец скользит внутрь, и всё во мне сжимается, обхватывает его, стискивает с невероятной силой. Я издаю хриплый, сдавленный, полный животного желания стон. Егор замирает, чувствуя, как всё внутри меня пульсирует вокруг него, а потом начинает двигать рукой. Медленно. С непереносимой, мучительной скоростью.

– Вот так… – его шепот обжигает кожу у виска. – Вот так, как тебе нравилось. Ты… всё та же. Вся.

Это неправда. Я не та же. Я сломана и собрана заново, переплавлена, закалена. Но моё тело… моё тело его не забыло. Оно отзывается на его прикосновения, как откликаются на родной язык, на котором не говорили долгие годы.

Внутри меня всё напрягается и плавится одновременно. Ощущения накатывают волнами: сначала тепло, разливающееся от самого центра, потом острая, сладкая дрожь, бегущая по внутренней стороне бёдер, затапливающая живот.

Орловский добавляет второй палец, и я вскрикиваю, моё тело выгибается дугой. Это уже не просто ласка. Это вторжение. Столь желанное и столь ненавистное. Его пальцы движутся внутри меня, находя ритм, от которого темнеет в глазах. Каждое его движение – это и пытка, и обещание, и болезненное напоминание о том, чего меня лишили. О той лёгкости, с которой он когда-то мог довести меня до края.

Мои мысли рвутся на клочки. Гнев растворяется в нарастающем давлении сексуального желания. Гордость тонет во влажном тепле между ног. Остаётся только ощущение. Чудовищно острое, всепоглощающее. Я цепляюсь за его плечи, пытаясь удержаться в реальности, но реальность – это он, его дыхание, его пальцы, вычерчивающие внутри меня круги забвения.

Всё во мне напрягается, готовясь к взрыву. Это не просто пик физического желания. Это капитуляция. Капитуляция тела, которое слишком сильно любило и хотело.

Стыд, боль, тоска, ярость – всё это смывается одной-единственной, всесокрушающей волной наслаждения, которую может дать только он. Моё Горе. Тот самый, кто когда-то научил моё тело летать, а потом отнял небо.

– Егор…

Оргазм накатывает не волной, а взрывом. Беззвучным, разрывающим изнутри. Всё тело сковывает судорога невероятной силы, из горла вырывается хриплый, беззвучный крик. Мир сужается до абсолютной пустоты, в которой нет ни мести, ни прошлого, ни будущего. Есть только всепоглощающая разрядка накопленного за четыре года напряжения, невыплаканного горя, невысказанного желания.

Когда спазмы наконец отпускают, пальцы Егора медленно покидают моё тело. Это последнее, невыносимо интимное ощущение заставляет меня содрогнуться. По щекам текут слёзы от унижения, от слабости, от невыносимой непризнанной правды. Он довёл меня до края. И я позволила. Более того, мое тело умоляло его об этом.

– Искорка, – мужчина подхватывает меня под бёдра, прижимает к себе. Его возбужденная твердая плоть скользит между моих ног, где всё так горячо и чувствительно.

– Нет, – дёргаюсь я.

– Не буду, – обещает он. – Не могу. Разорвёт на части.

Прижимает меня к стене, ускоряя движения. Вода бурлит и выплескивается из купели. Я чувствую момент его наивысшего напряжения, хотя он и не внутри меня. Обхватываю рукой. Пальцы привычно обнимают, словно трогали лишь вчера.

Только поцелуи другие, по-прежнему жадные, торопливые, ненасытные. Я ловлю ртом его стоны, когда возбуждённая плоть взрывается в моей руке, но не отпускаю сразу, продолжаю осторожно ласкать, давая ему время насладиться последними всполохами оргазма.

Егор смотрит на меня, его глаза темны и непроницаемы. Но в них нет триумфа. Есть что-то другое – шок, может быть, даже ужас от той силы, что только что вырвалась на свободу.

Я отворачиваюсь, закрывая лицо руками, пытаясь загнать обратно демонов, которых только что выпустила. Но поздно. Гениальный план мести дал трещину в самом основании. Потому что выяснилось страшное: чтобы сжечь его, мне пришлось поджечь себя. И я уже горю.

Чувствую, как мужчина обнимает меня сзади.

– Сколько тебе нужно времени, чтобы посчитать сумму, – негромко говорит мне в волосы. – Хотя бы на первое время. Я буду финансово поддерживать тебя столько, сколько будет необходимо, пока ты не доучишься и не найдёшь хорошую работу.

– Неделю, может две, – конечно, ничего считать я не буду. Но мне нужно время, чтобы всё обдумать. – Но у меня есть условие.

– Говори!

– Я хочу ночь с тобой. Одну. Пока мы ещё официально женаты!

– Кира…

Поворачиваюсь в его руках и закрываю ладонью мужской рот.

– Больше не будет. Я хочу одну ночь в вашей с Алисой квартире! Хочу посмотреть, как могло быть у нас. Деньги мне не нужны, можешь не напрягаться!

– Кира!

Глава 19. Обрыв у обочины

Возвращаюсь в свой люкс после того, как проводила Егора и Алису. Мышцы лица все никак не могут расслабиться от натянутой дежурной улыбки. Градов провожать дорогих гостей не пошел, за завтраком сославшись на неотложные дела.

Подхожу к окну и смотрю на дорогу. След от машины Егора давно растаял. Дорогой новой машины, о которой когда-то он мог только мечтать. Машины, которую он купил за цену моего счастья.

Уже почти полдень. Мой рабочий день до шести вечера, но сегодня я не собираюсь дорабатывать время. Могу себе позволить.

На самом деле я не живу в “Фениксе”, хотя иногда остаюсь на ночь. В десяти километрах от бутик-отеля расположен небольшой городок. Там и находится мое постоянное жилье. Новый добротный дом, купленный на имя Градова, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но на руках у меня есть дарственная, которой я могу в любое время воспользоваться.

Как хорошо, что Горе с невестой приехали в будний день и мне не пришлось тратить свои выходные.

На мне строгий костюм, поэтому я решаю не переодеваться, а, надев верхнюю одежду, покинуть “Феникс” через служебный выход и сесть в свою машину.

– Проводила? – слышится звук открываемой двери, и в комнату заходит Ярослав.

Подходит ко мне, обнимает за плечи. Я зажмуриваю глаза. Как же хорошо в его руках! Тепло, надёжно, можно полностью расслабиться.

– Да. Поеду домой. Я же тебе не нужна? Две ночи там не ночевала. Это слишком.

– Нужна, – Ярослав неожиданно разворачивает меня лицом к себе. – Все? Отвела душу? Договорились о разводе?

– А что о нем договариваться? Я сказала, чтобы дал мне две недели. Затем приеду, и вместе подадим заявление. Наверное, так быстрее разведут, – рассказываю я.

– Две недели – это хорошо, – одобряет мое решение Яр. – Я всю подноготную “Восток-Стиля” узнаю. А пока… я хочу, чтобы ты осталась. Здесь. Сегодня.

Его слова, его руки, его близость – всё пропитано силой и нежностью, в которую так хочется погрузиться с головой. Забыться. На секунду я почти сдаюсь, позволяя телу расслабиться в его объятиях. Это было бы так легко. И так просто после всего, что он для меня сделал. Это было бы глотком нового заслуженного счастья.

Но в глубине меня, там, куда не достаёт ни теплота, ни благодарность, щемит холодное, неумолимое ощущение. Чувство, которое не заглушить. Оно засело во мне, как осколок, и любое движение души заставляет его впиваться острее, причиняя сильную боль.

Я медленно, очень медленно кладу ладони ему на грудь. Не отталкиваю, но создаю барьер. Расстояние в миллиметр, которое ощущается как пропасть.

– Яр, – мой голос звучит тихо и хрипло, продираясь сквозь внезапную сухость во рту. – Ты… ты не представляешь, как много ты для меня значишь. После всего…

Он замирает, уже понимая по моему тону, что будет дальше. Его руки не отпускают, но в них появляется напряжённость.

– Но пока… – я делаю шаг назад, и его руки бессильно опускаются. – Но сегодня… я не могу. Потому что я – пустая. Всё, что во мне было живого, светлого, настоящего… всё это по-прежнему там. С ним. С Егором. И никакая благодарность, никакая близость, даже такая желанная, как твоя… она не заполнит эту пустоту. Она будет просто… использовать тебя. А ты этого не заслуживаешь.

Я смотрю ему прямо в глаза, позволяя увидеть пустыню внутри себя. Никаких слёз, только горькая, выжженная пустота.

– Ты нужен мне как друг. Как опора. Как единственный человек, который знает правду. Но не так. Любить тебя по-настоящему вот так, сразу я не могу. Я вся уже… занята. И это несправедливо. По отношению к тебе – больше всего.

Ярослав молчит. Я не выдерживаю. Снова возвращаюсь в его объятия, прижимаюсь к его сильному телу. Нет, не стоит ему говорить о том, что я задумала. О ночи, которую я, поддавшись необъяснимым эмоциям, зачем-то решила отвоевать у судьбы.

Яр не допустит.

– Любишь дурака, – произносит он глухо, глядя в мои глаза. – Любишь того, кто тебя не стоит и никогда не поймёт.

– Знаю, – выдыхаю я. – Но разум здесь бессилен. Извини.

Он наклоняется. Медленно. Давая время мне все осознать. Я продолжаю смотреть в его глаза и, когда между нашими губами остаётся всего миллиметр, отклоняю голову в сторону. Его губы мажут по моей щеке.

– Яр. Мне страшно. Я не могу потерять тебя. Я не переживу!

– Ты не потеряешь, – обещает он. – Никогда не потеряешь.

Несколько долгих мгновений я продолжаю прижиматься к его телу. Ну почему, почему нельзя приказать собственному сердцу?!

– Хорошо, – тихо произносит Градов. – Пусть всё закончится. Пусть он упадет на самое дно! А ты посмотришь, как низко он падет. Без борьбы. Может, ты и права, лучше начинать что-то новое, сбросив старый прогнивший балласт.

А я думаю о том, что после нашей с Егором ночи падать ниже мне уже будет некуда.

Я беру своё пальто, которое так и не успела надеть. Чувствую, как дрожат руки, когда застёгиваю пуговицы.

– Я поеду домой. Мне нужно… нужно побыть одной. Чтобы эта пустота хоть немного привыкла ко мне. Чтобы я научилась с ней жить. Спасибо тебе за всё, Яр. За понимание. И за то, что хотя бы не ненавидишь меня сейчас.

Глава 20. Город Егора

Я очень редко приезжаю в Москву. Этот город не может встретить меня приятными воспоминаниями. Только осколками, каждый из которых остро режет по-живому. Здесь нет ни одного переулка, куда бы я свернула с улыбкой, ни одного фасада, который говорил бы мне «добро пожаловать». Здесь всё чужое, наглое, шумное и безумно спешащее куда-то мимо меня.

И больше всего я ненавижу ехать сюда за рулём. Мой привычный, послушный автомобиль здесь превращается в хрупкую скорлупку, которую со всех сторон сдавливают потоки агрессивного металла. Плечи моментально деревенеют от постоянного напряжения. Каждая смена полосы, как мелкий подвиг, каждый поворот – расчёт под прицелом десятков нетерпеливых фар в зеркале.

Я постоянно боюсь совершить ошибку. Не туда свернуть, не такую скорость выбрать, на долю секунды задуматься. Потому что здесь за любую ошибку тут же выставляют счет: резкий гудок, громкая брань за стеклом, леденящий душу скрежет тормозов чужой машины. Это не движение. Это постоянное, изматывающее испытание на прочность, где я – самое слабое и неуверенное звено.

Воистину – это город Егора. Который только и ждёт, чтобы предать и сломать, выбросить на обочину.

К моему удивлению, Егор предлагает забрать меня на своей машине прямо из «Феникса». Согласен провести почти половину дня за рулём, если посчитать дорогу в обе стороны.

Когда-то я ему говорила, что никогда не смогу водить машину по Москве. Сейчас он мне об этом напоминает.

Конечно, из «Феникса» меня забирать не нужно хотя бы потому, что меня там нет. К тому же, если Ярослав станет меня искать, мне нужно будет как можно быстрее добраться до собственного автомобиля.

Мы договорились встретиться в Одинцово, в нескольких километрах от Москвы. Там я могла спокойно оставить машину на охраняемой парковке и пересесть в его автомобиль.

Когда я припарковалась, Егор уже ждал меня. Даже вышел из автомобиля и открыл для меня дверцу. Не заднюю, а переднюю пассажирскую, рядом с собой.

Я села не сразу, невольно засмотревшись на него в тусклом свете уличных фонарей.

Он был невыносимо прекрасен. Не той милой, домашней привлекательностью, которая была у моего парня из прошлого, а зрелой красотой человека, который взял от мира всё, что хотел. Не торгуясь, не держась за цену.

Тёмное пальто идеально сидело на его ставших шире плечах. Линии лица, всегда выразительные, казались идеальными – чёткий подбородок, уверенный взгляд, который теперь умел не только мечтать, но и оценивать, принимать решения.

Моё сердце, предательское и глупое, ёкнуло с такой силой, что перехватило дыхание. Я подумала, что, встреть я его здесь и сейчас впервые – я бы снова влюбилась в него с первого взгляда. Без памяти, без раздумий. В этого уверенного, красивого, пахнущего успехом мужчину. Мой мозг тут же вынес вердикт: «Вот он. Твоя мечта. Ты бы даже не спросила, кто он. Ты бы уже знала – он тот, кого ты будешь искать всю жизнь».

Дёрнула головой, стряхивая с себя наваждение. Потому, что я знала, кто он. Я знала парня в потертых джинсах, который смеялся до слёз над глупыми шутками. Я знала мужчину, чьё лицо было мягким от утреннего сна. Я помнила запах его старой кожаной куртки и вкус растворимого кофе на его губах.

А этот человек у престижного «БМВ» был и им, и не им.

– Кира, садись, холодно, – произнес Орловский. Его низкий, спокойный голос вернул меня в реальность. Тот самый голос, который говорил “ни о чем”, когда он зачем-то звонил вечерами, пока его новая жизнь ждала в стороне.

Я кивнула, скользнула на пассажирское сиденье, пропитанное запахом его нынешней жизни. Всё, о чём я могла думать, глядя на его профиль, пока он выезжал со стоянки, было одно: всё напрасно. На что я продолжала надеяться? Он везёт меня не домой, а в самое сердце своего нового мира, где для меня нет ничего, кроме ворованной ночи.

Егор уверенно вел машину. Я смотрела в боковое окно, не узнавая ни одного места, где мы могли вместе гулять. Теперь это была дорогая декорация за тонированным стеклом.

А потом впереди выросли они. Стеклянные иглы Москва-Сити, холодно сверкающие в предзакатном небе. Символ всего, что он, по его словам, хотел. Мы нырнули в подземную бездну паркинга, и меня накрыла тихая паника. Что я творю? Кому и что пытаюсь доказать? С чем я собралась бороться? С этой грудой суперпрочного бетона и непробиваемого стекла?

– Егор, я передумала. Отвези меня в ближайшую гостиницу. Хотя нет, я возьму такси. Как и договаривались, встретимся завтра в ЗАГСе.

Он заглушил двигатель и посмотрел на меня:

– Нет. Ты хотела…

– Четыре года назад я тоже хотела. Но ты ушёл, – вскинула голову, попытавшись придать своему голосу как можно больше уверенности и твердости. – Не знаю, зачем я вообще попросила тебя об этой ночи. Наверное, там, когда на нас не было одежды, когда мы остались вдвоем… На меня словно что-то нашло…

Он улыбнулся быстро и жестко:

– Мы снова останемся без одежды, и на тебя что-нибудь найдет…

– Нет, Егор. Я не хочу тебя!

– Я хочу! И ты захочешь!

Он вышел из машины, обошёл её и, взяв с заднего сиденья мою сумку, легко забросил себе на плечо. Второй рукой буквально вытащил меня из салона.

Глава 21. Убивая болью

Егор помог мне снять пальто. Присел на корточки, чтобы расстегнуть сапоги. Вопреки моему предположению, мрамор оказался тёплым. В квартире были смонтированы полы с подогревом.

Затем разделся сам. Строгие брюки и белая рубашка. С воротником стойкой, которая не требует галстука, но подчёркивает безупречный вкус и стиль своего хозяина.

Небрежно расстегнул две верхние пуговицы и закатал рукава.

– Красивое платье, – искренне похвалил. – Мне нравится. Хочешь осмотреть квартиру?

– Нет, – отказалась не задумываясь.

Мужчина удивленно изогнул бровь. Я пояснила:

– Тебя здесь нет. Никогда не было и не будет. А смотреть на клетку для Алисы, не поверишь, нет никакого удовольствия. Браво, Орловский. Ты в очередной раз обвел меня вокруг собственного пальца, – я даже в ладоши похлопала. – Знаешь, и насчет спальни я тоже передумала. Ты ведь трахал там не только Алису. А всех своих личных помощниц и секретарш. И, наверное, не одну ее так называемую подругу. Если не возражаешь, я останусь на этом диване. Ты никогда их не любил. А мне нормально.

Он улыбнулся. И я вновь засмотрелась. Что-то родное, знакомое, принадлежащее тому, встреченному мной в институте мальчишке мелькнуло в его улыбке.

– У нас с Алисой раздельные спальни. А трахаюсь я в рабочем кабинете, поэтому спать мы будем в моей спальне. Я никого туда не вожу. Но я хочу есть. Давай всё же начнём с ужина.

Он провел меня в скрытую за матовой стеклянной дверью кухню. Здесь царил тот же стиль: глянцевые фасады, встроенная техника, скрытая подсветка. И посреди этого идеального пространства, на острове из черного гранита, стоял наш ужин.

Стол был накрыт с той точностью, с какой сервируют номер в отеле перед приездом VIP-гостя. Устрицы на льду, будто только что выловленные из моря. Две порции томленой телячьей щеки в темном соусе. Дорогое вино. Несколько видов разных нарезок, фрукты. Все стояло на идеальном расстоянии друг от друга, говоря о том, что ужин не только доставили, но и сервировали работники какого-то известного ресторана.

Даже здесь все пропахло фальшью.

Егор отодвинул для меня стул. Я села. Его жест, мой ответ. Все было неестественно, как первый танец новобрачных, которые уже ненавидят друг друга.

– Спасибо, – произнесла я, пытаясь удобно устроиться на высоком стуле. Мои колени оказались почти на уровне столешницы, поза казалась неустойчивой. Я чувствовала себя плохой актрисой в ещё более дерьмовом фильме. – Я думала, максимум, на что мы способны – это разогреть пиццу и говорить о документах.

Орловский задумчиво посмотрел на меня.

– Можешь не есть, если не хочешь, – он сел напротив, его лицо было напряжено. – Просто подумал...

– Что это будет красиво? – я закончила за него, взяв в руки тонкий бокал за ножку. Вино было темным, почти черным. – Как в кино. «Последний ужин перед интеллигентным разводом». Символично.

Сделала глоток. Насыщенный вкус ударил в небо. Дорогой. Совершенный. Абсолютно безрадостный.

– Кира, хватит, – тихо сказал он. – Может, просто поедим? Без... этого всего.

«Этого всего» – это была наша жизнь. Боль, предательство, невысказанные слова, гора обид. Он хотел отужинать, отгородившись от них этой шикарной сервировкой, как звуконепроницаемой стеклянной стеной.

Я взяла вилку и просто так распотрошила красивый слоёный салат. Идеальная структура рассыпалась. Продукты перемешались, смотрясь в прозрачной креманке каким-то чужеродным уродливым пятном.

– А где Алиса? – спросила от нечего делать, глядя на разрушенное блюдо. – Она одобряет такой сценарий? Ужин с бывшей женой на своей кухне?

Он отложил свою вилку.

– Её нет в городе. Улетела в Париж, чтобы примерить свадебное платье. Решила не ждать доставку. И при чем тут она сейчас?

– При том, что мы сидим на её кухне, едим ваш ужин. Ты не для меня это заказал, Егор. Ты заказал это для себя. Чтобы убедиться, что можешь. Что можешь позволить себе лучший ресторан, лучшую еду, и при этом сохранить лицо. Чтобы поставить красивую точку в отчёте под названием «Брак с Кирой». Чтобы отчитаться самому себе, что разрушил его не напрасно. Что всё это чего-то стоило. Я права?

Он молчал, смотря на меня. Но в его глазах, наконец, промелькнуло нечто настоящее – не злость, а усталая, бесконечная горечь. Горечь от того, что я вижу его насквозь. Всегда видела.

– Я хотел, чтобы всё было правильно, – выдавил он.

– Правильно уже не будет, – я поставила почти нетронутый бокал. – Лучше бы ты заказал пиццу. Не этот... спектакль. Он делает только хуже. Егор, я хочу уйти.

Великолепная еда, вид на весь мир, раскинувшийся под нашими ногами, красивый успешный мужчина напротив. И полная, абсолютная пустота, звонкая, как этот бокал из тончайшего хрусталя. И боль, с каждой минутой становящаяся всё сильнее.

– Я закажу пиццу, – словно это могло что-то исправить, произнёс Егор. – Цезарь. Ты всё ещё любишь?

Я кивнула, стараясь не застонать от боли. Он спросил про пиццу. Только я всё ещё любила его.

Вышла в коридор. Пусть делает, что хочет.

Глава 22. Последний аккорд

Ладонь загорелась огнём, но это было ничто по сравнению с адом внутри.

Егор на секунду замер, прижав ладонь к щеке. В его глазах вспыхнуло нечто дикое, но не ярость, а признание. Признание моей боли, моего права. И это признание снесло последние преграды.

– Ненавидишь? – его голос прозвучал низко и хрипло. – Хорошо. Ненавидь.

Он не стал нежничать. Обхватил меня своими руками, крепко вжимая в своё тело. Дыхание сорвалось. Его тело, твёрдое и такое знакомое, вдавилось в меня всей тяжестью, лишая пространства, воздуха, выбора. Я стала вырываться, пытаясь оттолкнуть, но он лишь сильнее сжал мои запястья, поднял выше головы, лишая остатков сопротивления.

– Отдай мне, – прошипел в губы, наклонившись так близко, что я чувствовала жар каждого произнесённого слова. – Отдай всю ненависть. Я заслужил.

Его рот нашел мой, впился в яростном, сильном, глубоком поцелуе. Задел зубами мою нижнюю губу, и слабый привкус меди расплылся во рту. Я ответила тем же, кусая его, борясь ртом, языком, всем телом, которое уже не слушалось разума, а лишь вопило о мести, спешило поделиться собственной болью.

Его руки смяли моё платье, задирая подол, комкая ткань. Холод воздуха сменился жаром его ладоней, грубо скользивших по коже, словно пытавшихся стереть следы чужих прикосновений, четырех лет разлуки.

Он поднял меня, я обвила его ногами, впиваясь пятками в спину, а пальцами в волосы, дергая, причиняя ему ту самую боль, которую так долго носила в себе. Пройдя несколько шагов, Егор занёс меня в свою спальню, как и обещал в начале вечера. Мы рухнули на кровать. Я что-то задела ногой. Нам было плевать.

Мои руки потянулись к его рубашке, срывая пуговицы. Упершись коленом в кровать между моих ног, он сам снял рубашку, отбросив куда-то в сторону. Я тут же впилась губами и зубами в его твёрдое тело, целуя, кусая, лаская языком.

Егор меня не останавливал, позволяя кусать и царапать до крови, до видимых отметин. Сам обращался со мной куда бережнее. Когда я отстранялась от его тела, чтобы вдохнуть очередную порцию воздуха, он стянул с меня платье, затем бельё и колготки.

Беспорядочно целовал всё, до чего могли дотянуться его губы, пока я, полностью обнажённая, извивалась под его телом.

Когда его голова оказалась между моих ног, уперлась пятками в его плечи, словно пытаясь найти точку опоры в рушащемся мире. Мыслей больше не осталось.

Хотелось скорее получить освобождение от физического желания, которое ноющей, томительной болью сконцентрировалось внизу живота. Я ненавидела свою потребность в нём, ненавидела своё тело, которое предательски отзывалось на каждое прикосновение, ненавидела его за то, что он знал, как довести меня до этого состояния – дикого, беззащитного, безмолвно молящего о пощаде, которую я сама же отвергла бы.

Тепло, густое и сладкое, как расплавленный мёд, начало растекаться от самого центра, куда был направлен каждый вздох, каждый поцелуй Егора. Оно противостояло внутреннему холоду, ломало его, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.

Пятки всё сильнее вдавливались в его плечи, ноги дрожали. Мышцы живота напряглись, а внутри всё сжималось и разжималось в каком-то своём, древнем и отчаянном ритме. Я пыталась дышать, но воздух обжигал лёгкие. Звуки, доносившиеся до меня, казались чужими: чьи-то приглушённые стоны, обрывавшиеся на полуслове. Я не сразу узнала свой собственный голос.

Боль и наслаждение сплелись в тугой, неразрывный узел где-то в самой глубине. Казалось, ещё секунда и он разорвётся, унося с собой всё: и боль потери, и горечь предательства, и память обо всех обидах.

Я зажмурилась, и под веками вспыхнули разноцветные искры. Волна оргазма накрыла с облегчением тонущего, который наконец перестал бороться. Она смыла и ярость, и ненависть, и любовь, оставив после себя лишь пустоту.

Когда спазм отпустил, тело обмякло, став невероятно тяжёлым, неудовлетворённым, требующим продолжения. Пятки соскользнули с плеч мужчины. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по коже. Я лежала, глядя в потолок, ощущая, как холодная, жёсткая, неумолимая реальность медленно возвращается на своё место. Освобождение пришло. Но оно не принесло мира. Оно лишь обнажило дно, ровное, гладкое и беспросветно-чёрное. Там, на этом дне, не осталось ничего. Кроме его имени.

Егор разделся до конца. Накрыл своим телом, прижимаясь к моему горящему лону своей возбужденной плотью. Я неожиданно испугалась. Не признаваться же ему, что у меня никого не было эти четыре года. Никого не было кроме него.

Попыталась уйти от проникновения. Но он лишь крепче сжал меня в своих руках.

– Ты хочешь меня, Кира, что бы себе не надумала. Не отпущу!

– Я не предохраняюсь. Ничем. Не пью таблетки, – призналась действительно в важном.

Он замер от удивления. Даже открыл рот, видимо, собираясь вспомнить Ярослава, но промолчал. Потянулся, чтобы достать из прикроватной тумбочки упаковку с презервативами.

Он не знал, что будет моим первым, пока не стал. Не подумал, что это возможно в двадцать лет, а я не стала говорить. Но сейчас я сжалась, едва он попытался войти. Сама не зная почему.

Орловский почувствовал, замер:

– Кира, расслабься. Я до сумасшествия тебя хочу. Что не так?

Глава 23. Егор

Проснулся от того, что затекла рука, которой я обнимал Искорку. Её голова с разметавшимися густыми волосами лежала на моём плече. Во сне она крепко прижималась к моему телу.

Искорка. Даже не знаю, почему я когда-то её так назвал. Улыбнулся собственным мыслям. Наверное, авансом на будущее. Не прогадал. Искорка превратилась в самое настоящее пламя.

Кира чуть повернула голову и, несмотря на полумрак в спальне, я заметил контуры старого шрама. Но это не отталкивало. Даже тогда, когда он был ярким, набухшим.

Вспомнил, как вернулся из больницы, где мне сказали, что сохранить ребёнка не удалось, в офис. Потому что больше было некуда. Не мог оставаться в одиночестве. Как сел в кабинете, уронив голову на руки. Именно тогда ко мне подошла Алиса. Её собственному сыну недавно исполнился год.

Тогда она поддержала меня, сказала, что понимает мои чувства, что не представляет, как бы пережила, случись подобное с ней. Стала передо мной на колени, прижала мою голову к своей груди, шепча какие-то слова утешения.

Как-то незаметно мы стали вместе обедать. Вскоре меня пригласил для разговора её отец. Я с удивлением узнал, что он оказался однокурсником моей матери. Аркадий Викторович даже припомнил несколько историй из их общей студенческой жизни.

Отметил, что рад моим успехам, что уже распорядился их поощрить в финансовом плане. И как-то аккуратно перевёл разговор на Алису. Подчеркнул, что ей тоже нелегко, что какой-то женатый отморозок соблазнил и оставил с ребёнком. Что Алиса очень тяжело пережила предательство. Что он, Аркадий Викторович, рад, что дочь стала вновь общаться с людьми.

Тогда я не сильно вслушивался в его слова. Не анализировал. Работал как проклятый, чтобы заслужить очередную премию. У Киры возникли осложнения, требовались дорогие лекарства. Да и что скрывать, внимание врачей к Искорке тоже стоило денег.

Потом мне озвучили сумму пластической операции. Долго объясняли, что деньги нужно собрать как можно быстрее. Чем больше пройдет времени, тем меньше надежд на хороший результат.

Понимаю, как глупо это звучит, но я не заметил, как оказался с Алисой в постели. Даже сейчас не могу точно вспомнить наш первый раз, хотя прошло четыре года.

Тогда я понял лишь одно. Я очень люблю свою Искорку. Но от моего отношения к Алисе сильно зависит размер премий и надбавок.

Кира повернулась в моих руках, прогнав воспоминания. Но не проснулась, уткнулась лицом в подушку. Я нежно поцеловал её обнажённое плечо. Ехать разводиться придётся. От этого никуда не деться. Несмотря на то, что ночью она страстно отвечала на каждый мой выпад, я понимал, что её страсть была прощанием.

Ей хотелось так думать. И пока я позволю ей так думать.

Спокойно женюсь на Алисе, приступлю к руководству компанией. И заберу Киру. Если потребуется, свяжу по рукам и ногам. Рано или поздно она смирится. Поймёт.

Помогу окончить институт. Уже сейчас на примете есть несколько мест, куда смогу пристроить на хорошую должность.

Главное, чтобы Градов не стал ставить палки в колёса. Когда контроль тестя слегка ослабнет, обязательно узнаю все подробности их знакомства. Если к этому моменту Кира сама не расскажет.

Возможно, даже сможем с ним поговорить как мужчина с мужчиной. Если Ярослав не выказал желания жениться на ней за всё это время, значит не так она ему и нужна. Ради справедливости стоит отметить, что, наблюдая за ними, я не заметил у Градова признаков раздражения или усталости от Киры. Но это вопрос времени. И в данный момент время играет в мою пользу.

Посмотрел на часы. Десять. Как бы ни хотелось остаться с Искоркой в кровати, в ЗАГС мы сегодня должны попасть. Возможно, я всё же уговорю её провести со мной выходные.

Уговорю свою собственную жену! Как же дико это звучит!

Бужу девушку поцелуями, касаюсь ладонью внутренней стороны бедра. Она не отталкивает, но вижу, что морщится. Словно я натёр ей всё там от непривычки. Но у Градова это самое тоже немаленькое, видел собственными глазами. Как такое может быть?

Ладно, это не самый важный вопрос на сегодня. Пока можно вместе принять душ. Так как точно не знаю, когда мы в следующий раз встретимся, не хочу терять ни одной минуты, которую мы можем провести вместе.

После душа приношу Кире сумку из коридора, но не ухожу из ванной, наблюдаю, как она наносит лёгкий макияж. Неожиданно из сумки доносится телефонная трель, хотя её мобильный остался вместе с моим в спальне. Я помню, как она его отключила, сказав, что у неё официальный выходной и можно не отвлекаться на работу.

Искорка тоже вздрагивает, услышав звук телефона. От волнения роняет тушь.

Неужели у неё для Градова отдельный номер? Не дожидаясь её разрешения, сжигаемый ревностью, выхватываю гаджет из сумки. На экране фотография маленькой девочки. Не младенец, но и не школьница. Года три-четыре. Навскидку не могу определить возраст. И имя контакта «Искорка». А вот это уже заставляет сердце замереть.

Кира выхватывает телефон, нажимает кнопку «ответить». Она не включает громкую связь, но испуганный голос женщины, раздающийся из динамика, мне хорошо слышен:

– Кира… Кира, я не знаю, как это случилось… но Иришка побежала, когда мы гуляли. Прыгнула в сугроб и пробила руку об острую пику. Помнишь, у Семёновых такой низкий металлический заборчик, где летом цветник? Было столько крови, я не сразу смогла её остановить… Сейчас скорая везёт нас в больницу. Я сказала врачам, что у Искорки низкий гемоглобин. Они почти уверены, что нужно вливание крови. Малышка не справится…