Измена на вкус, развод на ощупь

Глава 1

Алина

Я не могу заснуть. Не потому, что что-то не так, а наоборот — все слишком правильно. Слишком ровно. Слишком красиво, как в сцене из фильма, где ты заранее знаешь, что за этим уютным кадром обязательно выстрел. Или падение. Или что-то, что обрушит все.

Я сижу у окна, босая, в черном шелковом халате, который он сам мне купил. “Ты должна быть красивой даже когда молчишь,” — сказал он тогда. Я помню его руки на моих бедрах, как он завязывал пояс, как смотрел… Глаза хищника. Холодные, тяжелые, но я чувствовала в них странную мягкость, доступную только мне. Остальным — приказ. Мне — выбор. Условно.

Пальцы на бокале чуть дрожат. Не от страха. От накала. От ожидания. Я не девочка, которая прыгает от слова “свадьба”. Я взрослая женщина, которая знает, с кем завтра пойдет под венец. Я выхожу за мужчину, который умеет ломать. Умеет управлять. Которого боятся, уважают, завидуют, ненавидят и хотят.

И я люблю его. Не в “розовом” смысле, не за смски с «люблю», не за то, как он обнимает. Я люблю его за то, как он входит в комнату и все замирает. За то, как он смотрит, как будто не ты его нашла, а он тебя поймал. За то, как он говорит мое имя — низко, коротко, будто с силой. Я люблю его за то, что я — разная с ним. Мягкая, жесткая, податливая, острая. Все зависит от его настроения. И я не теряюсь в этом. Я в этом — настоящая.

Телефон вибрирует. Влад. Видеосообщение. Мгновенно открываю.

Он стоит на балконе. Черный костюм, без галстука, слегка расстегнутая рубашка, бокал вина в руке. Вечерний свет падает на его лицо — немного тени под глазами, чуть приподнятая бровь, и эта знакомая усмешка, от которой все внутри становится жидким.

— Спишь?

Я улыбаюсь. Он знает, что не сплю.

— Я тут стою и думаю, — продолжает он. — Завтра ты станешь моей официально. Хотя ты и так уже моя. С первой ночи. С первого «я остаюсь». С того момента, как ты посмотрела на меня и не отвела взгляд.

Он делает глоток. Медленно, не торопясь.

— Если бы не ты, я бы, наверное, так и продолжал жить в броне. Ты… ты не просто рядом. Ты держишь меня. Ты даже не понимаешь, как.

Он сжимает пальцы на бокале. Голос становится ниже.

— Ты лучшее, что случалась со мной.

Экран гаснет.
Он выключается. А я остаюсь сидеть. Улыбаюсь — не нежно, а уверенно, остро. Я знаю, в чьи руки я иду. Я знаю, каким он может быть. И я хочу этого. Я хочу его целиком. Его мир. Его характер. Его боль. Его силу. Его власть.

Я влюблена. Беззащитно? Нет.
Осознанно. До конца. До боли. До дыхания.
И завтра я скажу «да» не потому, что должна. А потому, что другого “да” у меня никогда не будет.

***

Церемония — не сказка. И я никогда не мечтала о ней, как мечтают маленькие девочки, рисуя в тетрадях платья, короны и сердца. У меня не было фантазий про фату, про сто свечей, про идеальный кадр на фоне арки. Я просто знала, что если когда-нибудь скажу «да», то только в одном случае — если почувствую, что больше не могу не быть с этим человеком. Что уйти — это как умереть. А остаться — как пройти через огонь и остаться с кожей. Влад стал этим случаем. Моим исключением. Моей опасностью. Моей правдой.

Шум стоял где-то далеко. Гул голосов, вспышки камер, музыка, разговоры — все это не имело значения. Все рассеивалось, как в воде, стоило только мне увидеть его.

Он стоял у алтаря. Черный костюм, идеально сидящий на плечах. Белая рубашка — контрастная, как снег под кровью. Узкий темный галстук. Волосы уложены, но немного растрепаны от того, как он провел рукой — я знаю его жесты наизусть. Он стоял спокойно, но взгляд… Господи, этот взгляд. Он нашел меня в толпе, как магнит. Как прицел. И не отпускал. Он смотрел на меня, пока я шла к нему, пока платье цеплялось за ковер, пока сердце стучало в висках так, будто его было слышно всем в зале. И ни на секунду не отвел глаз.

Я шла медленно, без улыбки. Мне не хотелось быть милой. Я хотела быть настоящей. Женщиной, которая идет не в белом облаке, а в броне. Потому что я знала, к кому иду. Идти к нему — это не про нежность. Это про выбор. Про готовность. Влад не был мягким. Он слишком живой, слишком резкий, слишком сильный. Но я не хотела другого. Мне был нужен именно он. Только он. Со всеми острыми углами. С этим льдом в голосе, с этой властью в походке, с этой тяжестью в руках, когда он касается.

Когда я подошла к нему, он не улыбнулся. Только посмотрел на меня так, будто весь мир исчез. Как будто его больше ничего не интересовало, кроме того, что он держит меня за руку. Она была теплая. Его ладонь накрыла мою полностью. Плотно. Надежно. Я не дрожала. Я чувствовала пульс в запястье, но не от страха — от осознания, что мы сейчас делаем. Навсегда.

Ведущий говорил что-то, монотонно, как положено. Про верность, про любовь, про закон. Слова уходили куда-то в потолок, отражались эхом. Я не слушала. Все, что имело значение, — это Влад. Его глаза. Его пальцы, сжавшие мою руку чуть сильнее. Его дыхание. Я слышала только его.

Когда пришло время сказать свои слова, он не ждал команды. Просто посмотрел мне в глаза и тихо, четко, без пафоса сказал:
— Я никогда не позволю тебе быть одной.

В зале стало так тихо, что я услышала, как кто-то задержал дыхание. Я не обернулась. Мне не было важно, кто слушает. Только он. Только мы. Только этот момент.

Я ответила не сразу. Дала этим словам впитаться в кожу, в кровь, в память. Потом подняла подбородок и сказала:
— Ты — мой выбор. Самый опасный. Самый правильный.

Никакой дрожи в голосе. Только решимость. Только ясность. Я знала, куда иду. Я шла осознанно. Я не спасала себя — я отдавалась. Не в жертву. В союз.

Кольца были холодными. Но его пальцы — нет. Когда он надел кольцо мне, я почувствовала, как сжалась его челюсть. Не от напряжения. От эмоции. Которую он, как всегда, не показал. Но я ее почувствовала. Потому что мы были связаны. Уже.

Визуалы

Влад -

Алина -

Глава 2

Алина

Я шла. Не помню как. Только пятки стучали о плитку, и это был единственный звук, который не рвался в клочья. Остальное — просто белый шум. Ноги подгибались, но я шла. Быстро. Механически. Не оглядываясь. Потому что если бы обернулась — рухнула бы. Прямо под дверью. В собственном свадебном платье. Не потому что слабая. А потому что больно так, как я не знала, что может быть.

Свернула в первый коридор. Потом во второй. Потом просто бежала. Куда — не знала. Лестница, какой-то запасной выход. Захлопнула за собой дверь. Задышала, как будто вынырнула из воды. Воздуха было слишком много — и при этом ни капли. Меня трясло.

Вцепилась в стену, вбок, в воздух, в себя — лишь бы не упасть. И все равно соскользнула вниз, прямо по стене, села на пол, уткнулась в собственные руки. Платье задрано. Волосы сбились. Помада — уже размазана, я это знала, но не вытирала. Просто сидела. Просто качалась.

Он это сделал. Он.
Мужчина, которого я боготворила.
Который держал меня за руку у алтаря и говорил: «Я никогда не отпущу».
А потом отпустил. Внутрь другой. В ее тело. В ее рот. В ее стоны.
На грязном чертовом столе.
Пока я говорила, что он — моя любовь.

Как это возможно?
Как?!
Это же не сон. Это же свадьба. Это должно было быть навсегда.
А стало — навсегда запомню, как это рвет изнутри.

Я билась дыханием, как рыба, которую вытащили на сушу.
И каждая мысль была как гвоздь:
Он трогал ее. Он был в ней. Он выбрал не тебя.
Он. Влад. Мой Влад.
Нет.
Уже не мой.

Слезы пошли только потом. Не сразу. Сначала я была сухая, как пепел. А потом — все. Поток. Тихий. Без истерик. Без крика. Как будто сердце истекало внутри.
И я просто позволяла этому случиться. Потому что иначе — не выжить.

Я просидела там долго. Не помню сколько. Но когда встала, чувствовала себя пустой. Не опустошенной — именно пустой. Как будто вывернули наизнанку. Все, что было — ушло. Осталась оболочка. И холод. И жжение в груди. И его имя, которое теперь будет резать язык каждый раз, когда я его произнесу.

Влад.
Муж.
Предатель.
Мразь.
И все еще — боль.

Я встала. На ватных ногах. Как будто мне подрезали связки внутри коленей, и я просто выпрямилась по инерции. Все плыло. Я держалась за стену, за воздух, за себя. И вышла. Просто вышла. Не смотрела ни назад, ни вперед — просто двигалась.

Сначала шла. Потом — почти бежала. Через узкий коридор, где стены будто сжимались, где лампы светили слишком ярко, где я слышала голоса, но как будто под водой. Кто-то звал меня по имени. Кто-то пытался догнать, что-то крикнули, но я не разобрала ни одного слова. Только одно: я не могла здесь остаться. Мне нужно было выйти. Убежать. Исчезнуть. Стереть из себя эту ночь, как если бы я могла содрать с кожи платье, срезать волосы, вытравить из памяти его прикосновения, его голос, его чертовы "никогда не отпущу".

Я выбежала в холл. Двери хлопнули за спиной. Холод ударил в лицо — или это просто паника дошла до крайней точки. Я даже не знала, плачу ли еще. Или уже просто дрожу. Мне хотелось сбросить туфли, разорвать это платье, перестать быть той, кто еще пару часов назад верила, что это любовь. Я шла дальше. Мимо людей, мимо чужих лиц. Кто-то обернулся. Кто-то говорил что-то — для меня весь мир звучал, как белый шум.

Я знала только одно: я хочу оказаться как можно дальше от этого места. От этого зала. От этой свадьбы. От него. От себя прежней. От той, что надела кольцо и решила, что с этого дня начинается счастье. Нет. С этого дня начался ад. И я выбрала — бежать. До тех пор, пока не перестанет болеть. Или пока не останется больше ни одной эмоции внутри.

Все происходило как в замедленной съемке: двери хлопнули у меня за спиной, воздух резанул в легкие холодом, и я на секунду остановилась, потерянная, ослепленная уличным светом, шумом, миром, который продолжал жить, будто мне только что не вырвали сердце. Асфальт блестел от ночной влаги, шум машин был глухим, как будто я слушала его сквозь вату, и в груди пульсировала пустота. Я сделала шаг, потом второй, и остановилась у края дороги. Ладонь дрожала, когда я подняла ее, чтобы поймать такси. Машина притормозила почти сразу — желтый свет фар ослепил, дверь открылась, и я села внутрь, чувствуя, как ткань платья липнет к коже. Внутри пахло мятой и слабо — табаком. Я назвала адрес. Свой. Точнее, тот, что считался «нашим». Водитель посмотрел на меня через зеркало, глаза настороженные, вежливо участливые. «Все хорошо?» — спросил он, и я резко мотнула головой. «Да. Просто отвезите меня домой.»

Домой. Это слово отозвалось чем-то липким внутри. Потому что я уже знала: это больше не дом. Это больше не мое. Там пахнет им. Там его вещи. Его тени. Его ложь. Я сидела, уставившись в окно, где огни города размывались от слез, стекающих по щекам, и пыталась не дать себе распасться окончательно прямо на заднем сиденье. У меня не было плана. Только одно знание: я не могу остаться. Ни в его квартире. Ни в его мире. Ни в его имени. Мне нужно собрать вещи. Деньги. Документы. Все, что мое, все, что еще не испачкано им. И исчезнуть. Пока не передумала. Пока снова не поверила. Пока не простила. Потому что я знала — он будет пытаться. Но это неважно. Сейчас — нет. Сейчас главное — выбраться. Вылезти из-под обломков этого «счастья». Вылечить то, что еще может жить. И убежать от всего, что носит его голос, его запах, его прикосновения. Машина ехала, а я с каждой минутой отдалялась не просто от здания — от той, кто вышла за него утром. И с каждой минутой приближалась к той, кто теперь знает: любовь может быть больнее удара в спину. Гораздо больнее.

Дверь захлопнулась за мной с глухим щелчком, и этот звук прозвучал как точка. Как будто все, что было до, — там, снаружи, а внутри теперь осталась только я. Одна. Без зрителей. Без сил. Без всего. Свет не включала, не могла. Темнота обняла меня как старый друг, и я шагнула внутрь, босиком, сжимая ткань платья в пальцах, будто могла этим себя удержать. Все здесь было до боли знакомо — этот запах кофе и его парфюма, мягкая обувь у двери, брошенная куртка на спинке стула, наша фотография в рамке на комоде, где он смотрит на меня, будто я — весь его мир. Гадкая, вонючая ложь. Я застыла. Сердце сжалось, как будто оно снова узнало это место, снова хотело верить, что я вернулась домой. Только это уже не дом. Это — сцена преступления, и он был единственным, кто держал нож.

Глава 3

Алина

Вот и он. Тот самый ЗАГС, где мы смеялись, когда не могли заполнить строки без ошибок, где он держал меня за руку, пока я выводила свою подпись в графе «невеста». Тогда здесь пахло чем-то свежим — надеждой, что ли. Сегодня запах тот же, только внутри все иначе. Тот же коридор, тот же свет, те же двери, только теперь я стою перед ними в мятом свадебном платье, невеста-призрак, которая пришла не за новой фамилией, а за правом вернуть свою. Я толкнула дверь, и внутри оказалось пусто. Ни очереди, ни звуков, ни суеты. Они только открылись. Я почти почувствовала, как ЗАГС сам еще не проснулся. Меня сразу впустили в кабинет, даже не спросив зачем.

Внутри сидела женщина. Лет тридцать, пухленькая, в блузке с расстегнутой верхней пуговицей, волосы собраны небрежно, в руке — печенье, которое она как раз доедала. Она посмотрела на меня рассеянно, потом на мои ноги, скользнула взглядом по подолу платья, потом по лицу. Ни вопроса, ни удивления. Как будто каждый день к ним приходят такие, как я — в грязном белом, с подводкой, потекшей под глазами и губами, сжатыми в ниточку.

— Вы по записи? — спросила она, вытирая пальцы салфеткой. Голос у нее был не то чтобы раздраженный, но уставший. Я подошла ближе, достала из сумки паспорт, свидетельство и положила их на стол.

— Я хочу подать на развод, — твердо сказала я, и мои пальцы при этом едва не задрожали.

Она замерла. Сначала уставилась на документы, потом снова на меня. И в следующий момент, едва заметно, сдавленно, усмехнулась. Это была не злая ухмылка, скорее… рефлекторная, автоматическая. Может, нервная. Может, потому что не знала, как иначе реагировать на женщину в свадебном платье, которая приходит подавать на развод на следующий день после собственной свадьбы.

Но я взорвалась. Мгновенно. В груди будто вспыхнуло пламя, и все, что я сдерживала до этой секунды, прорвалось. Я резко уперлась руками в ее стол, и он дрогнул под моими ладонями.

— Вам смешно?! — хрипло бросила я, и даже почувствовала, как на щеках снова стянуло кожу — не от слез, а от ярости.

— Нет… нет, что вы, — она быстро подняла руки, замотала головой, стала искать взглядом что-то на столе. — Просто… у вас вчера свадьба была?

Я улыбнулась. Не по-настоящему. Внутри меня щелкнуло. Как будто в глазах вспыхнул огонь — холодный, жестокий.

— Да, — выдохнула я. — Вчера свадьба. А сегодня — развод. И это, как ни странно, не смешно. Это правда.

Она кивнула. Очень быстро, почти судорожно. И сразу начала возиться с бумагами. Печатала что-то. Спрашивала стандартные данные: когда заключен брак, где, точное ФИО мужа. Я отвечала четко, коротко, будто сдавала экзамен на выживание.

— Вам нужно будет подписать заявление, — сказала она, наконец, распечатывая документ. — И если ваш супруг согласен — вы оба приходите, подаете совместно, через месяц получите решение.

Я смотрела на нее, не моргая.

— А если не согласен? — спросила тихо, и голос мой стал почти ледяным.

— Тогда вы подаете заявление в одностороннем порядке. Разбирательство через суд. Вас вызовут, его вызовут. Если не явится — все равно разведут. В любом случае.

Я кивнула. Взяла ручку. Подписала. Руку слегка повело — то ли от усталости, то ли от того, как нелепо выглядит подпись на разводной бумаге, когда ты еще не сняла свадебное платье. Она взяла бланк, просмотрела, аккуратно положила к остальным и посмотрела на меня снова. Теперь — уже без тени улыбки. Только тишина.

Я забрала свою копию, не поблагодарив. Просто встала. Платье волочилось по полу за мной, как шлейф поражения. И когда я снова вышла на улицу, в лицо ударил утренний свет — слепой, свежий, как насмешка. Я только что подала на развод. Через четырнадцать часов после того, как стала женой.

И если это не новая я — я не знаю, кем тогда быть.

Взгляд упал на кольцо. Оно все еще было на пальце, все еще блестело, все еще — как клеймо. Метка, что я принадлежала ему. Неделю назад я мечтала носить его всю жизнь, сейчас — это была петля. Давящая, скользкая, ледяная, как будто кольцо сжимало не палец, а горло. Воздух стал плотным. Я остановилась прямо посреди улицы, среди шума машин, среди жизни, которая продолжала течь, будто ничего не случилось, и замахнулась. Почти. Рука уже пошла вверх, пальцы разжались — и я замерла. Выкинуть? Просто так? Вот так? Черта с два. Ломбард.

Если уж быть брошенной, то с пользой. Я не та, кто будет стоять у реки и рыдать, размахивая кольцом, а потом швырнет его в воду, чтобы та поглотила и память, и унижение. Нет. Это слишком красиво для него. Слишком поэтично. Я не дам даже реке право носить это. Я не жалкая. Я не разрушенная. Я злая. И хочу выжать из этой трагедии хоть пару сотен. Пусть его любовь стоит мне ровно столько — дешево, сердито, без упаковки и гарантии возврата. Так будет честно. Его "навсегда" оценим в долларах.

В такси я уже не думала о кольце. В голове метались четкие команды: собрать вещи, забрать документы, паспорт, карту, зарядку, пару футболок — и к черту все. Куда — неважно. Главное — подальше. От него, от этой квартиры, от зеркал, которые еще помнят мою счастливую улыбку.

Когда машина остановилась у дома, я даже не посмотрела на подъезд — просто вышла, поднялась по лестнице, ключ уже был в руке, пальцы дрожали не от страха, а от ярости. Но как только я подошла, подняла руку — и увидела, что дверь… приоткрыта — что-то внутри сжалось. Злость резко уступила место холоду. Конечно. Конечно, он пришел. После своего подвига, после грязного куска вранья, он пришел домой. Домой. В нашу постель. В наши стены. Наверное, натрахался со своей подружкой и теперь решил вернуться к жене. К жене. К той, которую он выкинул, даже не успев постирать рубашку после свадьбы.

Я стояла с ключом в руке, глядя в щель, где тени падали вглубь коридора, и вдруг почувствовала, как снова боль поднимается внутри. Подлая, жгучая, не спрашивая разрешения. Потому что злость — она держит. Но боль всегда возвращается.

Глава 4

Алина

Я прошла в спальню, не оборачиваясь. Просто шла, как через поле боя после проигранной войны. Движения резкие, тело натянуто, как струна. Я сорвала с себя платье, как кожу, которая больше не имела смысла. Бросила на пол. Оно упало, как символ. Все внутри пульсировало. Грудь сдавило. Холодно. Жарко. Я не разбирала.

Он вошел через пару секунд. Я услышала, как тихо закрылась дверь. Без крика. Без хлопка. Он вошел, как будто это его территория. Как будто знал: я буду здесь. И ждал.

Я повернулась. Подняла платье с пола. Сжала его в руках. И метнула в него со всей злостью, которую еще не вытравила.

— Держи. — Голос вышел глухо. — Если у вас с ней все получится, пусть наденет. Подойдет. Как напоминание о том, что в тот день она получила тебя.

Пауза. Он не шелохнулся. Даже не поднял его. Только опустил взгляд на пол, где валялось платье. А я уже натягивала джинсы.

— Или... пусть послужит проклятьем. — Я выдохнула. — Может, ты изменишь и ей. С кем-то еще. Со свидетельницей. Или с первой, кто опять назовет тебя идеальным.

Он сделал шаг вперед. Ровно. Спокойно. Настолько, что внутри что-то сжалось.

— Ты закончила?

Я не ответила. Он продолжил, и в его голосе не было раскаяния — только четкий, ясный холод контроля.

— Я не собираюсь оправдываться. Не потому что мне нечего сказать. А потому что ты все равно не услышишь. Ты сейчас не слышишь ничего, кроме звона собственного разочарования.

Я молчала. Перекинула рубашку через плечо. Он наблюдал. Без жалости. Без паники.

— Понимаю, зачем ты это делаешь. Эмоции, злость, шок — все понятно. Но я тебя знаю. Когда ты действительно хочешь уйти — ты не устраиваешь сцены. А сейчас ты хочешь, чтобы я это почувствовал. Хорошо. Почувствовал.

Я застыла на секунду. Он это заметил. Но не давил.

— Я не собираюсь врать. Да, я предал. Да, это удар. Тяжелый. Но ты не в том состоянии, чтобы делать выводы на всю жизнь. А я в том, чтобы понимать, что ты еще не ушла. Ни из этой квартиры, ни из этой истории.

Я не ответила. Ни слова.

— Развода не будет, Алина. Я не откажусь. Не подпишу. Это не упрямство — это факт. Потому что ты сейчас на эмоциях. И если ты хочешь закончить все навсегда — сделай это осознанно. Не так.

— Ты вышла за меня не по глупости. Не по наивности. А потому что знала, что я тот, кто держит. Кто ведет. И сейчас, когда тебе страшно, ты хочешь стать той, кто рвет. Только это не ты.

Я сжала зубы. Молчала. Потому что если бы открыла рот — все бы сорвалось.

Он отступил на шаг. Глядя прямо в меня.

— Возвращайся, когда будешь готова говорить, а не швырять платьем. Пока ты молчишь — ты еще моя.

Я прошла мимо. Молча. Потому что знала — если хоть одно слово скажу, разнесу все.
Он стоял. Не двинулся. Не догнал. Он знал: он уже в моей голове. И это было самое страшное.

Квартира будто стала меньше. Воздух — тяжелее. Тишина — гуще. Я застегнула сумку на молнии, бросила в нее кошелек, зарядку, документы. Последний взгляд на комнату. Все. Больше ничего не забыла. Или забыла все, но это уже не важно. Сердце билось быстро и глухо, как будто стучало кулаками изнутри: "Не останавливайся". Я направилась к двери, он стоял там, будто специально, будто рассчитывал, что я передумаю в последний момент. Что остановлюсь. Что скажу что-то еще. Я подошла молча, вытащила из кармана ключи и бросила ему в грудь. Четкий, короткий звук, когда металл ударился о его рубашку. Он поймал, сжал в руке, и в этот момент я впервые за долгое время посмотрела ему прямо в лицо. Глаза твердые. Он не умолял. Он просто стоял, будто был уверен, что все еще не конец. Он встал чуть шире на ногах, голос его был спокойный, ровный, но я слышала, как внутри у него все напряжено.

— Не делай так. Не ври себе сейчас. Это не решит.

Я молчала. Он сделал шаг ближе, но не подходил вплотную.

— Ты не ушла. Ты просто злишься. И я понимаю. Но ты не ушла. — он говорил тихо, как будто каждое слово проверял заранее. — Все, что между нами было, не исчезло от одного поступка. И ты это знаешь.

Я усмехнулась. Горько, криво. Не потому что смешно. Просто иначе бы задохнулась.

— Исчезло, Влад. Ты просто не услышал, как это рухнуло. Был занят.

Он опустил глаза на секунду. Я сделала шаг к двери, но его голос снова догнал меня.

— Я все равно подожду. Не из-за надежды. Из-за уверенности. Ты не из тех, кто живет, убегая.

Я остановилась. Не обернулась. Просто на секунду замерла, чувствуя, как боль поднимается от живота к груди. Как будто сейчас взорвется изнутри.

— Смотри не задохнись от собственной самоуверенности, — выдохнула я, не оборачиваясь. — Я бы не стала. Но тебе может пойти.

Я открыла дверь. И вышла. Не хлопая, не бегом. Просто шагнула в ту версию мира, где он больше не имеет надо мной власти. И все равно, когда дверь закрылась, мне показалось, что сердце осталось по ту сторону.

Вот и все. Странно, как легко это сказать. Про себя, в голове. Как будто это финальные титры, а не начало чего-то совершенно неизвестного. Я вышла из дома и не повернулась. Ни разу. Не потому что не хотелось. Просто если бы обернулась — могла бы не уйти. А сейчас главное — двигаться. Куда? Неважно. Главное — подальше. От него. От себя прежней. От всего, что задыхалось в этих стенах.

Я шла быстро, почти на автомате, сжимая сумку, как якорь. Прямо в ломбард. Без пауз. Без "а может, не стоит". Очереди не было. Мужчина за стойкой даже не удивился, когда я положила перед ним кольцо. Просто взял, осмотрел, молча назвал цену. Я кивнула. Затем достала из кармана серьги, которые он когда-то подарил — с помпой, как королеве. Красивые, дорогие. Сейчас — просто два куска предательства с камнями. За все вместе мне выдали сумму, от которой у меня перехватило горло. Не потому что мало. Просто раньше я стоила больше. Или думала, что стою. Но этих денег хватит. На первое. На старт. На то, чтобы не провалиться совсем.

Глава 5

Влад

Любовь… любовь, любовь и снова, сука, любовь. Это слово как будто въелось в череп, как реклама, которую ты не просил. Включаю новости — свадьбы. Открываю ленту — кольца, дети, улыбки. Все в своих ебаных фильтрах счастья, все такие правильные, сверкающие, довольные. Я сижу в своем кабинете, пятнадцатый этаж, панорамные окна, башня из стекла и бетона, откуда видно половину города, и ни одной, блядь, живой души, с кем можно было бы просто молчать и не чувствовать себя одиноким. Ноги на столе, сигарета тлеет в руке, пепел падает прямо на столешницу, и мне плевать. Этот стол не пахнет ее духами, не слышал ее смеха. Этот стол — как и я. Холодный. Пустой. Функциональный.

Да, все кричат про любовь, будто это высшая точка жизни. Гребаные бабочки в животе. Наивные. Они не знают, что под каждым “вечно” прячется “до первой ошибки”. А я знал. Всегда знал. Я не верю в идеальное. Скелеты в шкафу — это не метафора, это ебаная мебель в каждом доме. Просто одни делают вид, что их там нет, а другие, как я, открывают дверцы и смотрят в глаза. Без соплей. Без иллюзий.

Алина. Да, блядь. Она была моей. Моей без пафоса. Не вещью. Не принадлежностью. А пространством, в котором было легче дышать. Светлая, открытая, такая добрая, что иногда хотелось проверить, настоящая ли. Она смеялась так, как будто не жила рядом с тенью. С тенью, которой был я. Мои привычки, моя работа, мои правила, моя, мать ее, темнота — она жила в этом, будто ей не страшно. И я принял это. Как должное. Как что-то, что не может исчезнуть. Потому что она всегда была. Просто была. Как воздух. А воздух — ты замечаешь только тогда, когда задыхаешься.

Я не скажу, что любил. Я не знаю, как это делается правильно. Я не из тех, кто говорит “я тебя люблю” через каждые два часа. Мне проще было молчать. Или трахать ее. Или молча обнимать, вдыхая в затылок запах ее шампуня. И, может быть, в этом и была моя любовь — тупая, мужская, без слов, но настоящая. Мне не нужна была другая. Мне никогда не было мало. Но я все равно, как последняя мразь, все проебал.

Я никогда не строил из себя святого. Измена, по мне, — не конец света. Не потому что я одобряю, а потому что видел ее вблизи слишком много раз, чтобы ебать себе мозги. Люди — животные. Срываются. Ищут. Теряют интерес. Предают. Это факт, не повод для истерики. Я не ревнивый. Не тот, кто дергает за поводок. Но если я кого-то выбираю — все. Без вариантов. Без “а может”, без “ну это просто общение”. Я выбрал — значит, ты моя. Без романтики, без цветастых слов. Просто потому что я не делю. Ни с кем.

Алина была другой. Реально другой. Спокойная, тихая, настоящая. Без вот этого бабского “а я все равно лучше знаю”. Она смотрела на меня как на человека, а не на ресурс. Не пыталась перевоспитать. Не устраивала скандалов. Просто была. И вот именно в этом, блядь, я и повелся. Потому что слишком тихо — это тоже тревожный сигнал. Только понял я это поздно. Слишком поздно.

Сначала все было как всегда. Улыбки, кофе по утрам, короткие поцелуи в висок. Потом — подруги. Все чаще. “Мы давно не виделись”. “Ты же не против, да?” Конечно, не против. Я ж не контрол-фрик. Потом — звонки, которые обрывались, когда я заходил в комнату. Съехавшие взгляды. Возвращения поздно вечером. Неуверенные “заболтались”. Иногда — даже без поцелуя на входе. И да, я видел, как в ее телефоне всплыло имя, которое я не слышал уже сто лет. Имя человека, с которым я когда-то сидел за одним столом, смеялся, решал дела. Бывший друг. Ключевое — бывший. Потому что люди умеют разочаровывать. Но не думал, что именно он вылезет из пыли — через нее.

Сначала я не придал значения. Пару сообщений — ну, хер с ним. Но потом пазл начал собираться сам. Она нервничала, когда я задавал простые вопросы. Уходила в ванную с телефоном. Стирала переписки, но не так чисто, чтобы я не заметил. Два плюс два — не высшая математика. И когда все сошлось, меня накрыло не от факта, что она общалась с кем-то за спиной. Не от того, что она трахалась — или нет, хрен теперь докажешь. Меня взбесило другое: из меня сделали рогоносца. Тихо. Спокойно. С расчетом, что я не замечу. Как будто я идиот. Как будто меня можно держать в стороне, при этом жить под моей крышей, смотреть в глаза, трахаться со мной — и в то же время вести парочку откровенных бесед с тем, кто мне в глаза когда-то говорил "брат".

Именно это я не прощаю. Не сам факт. Не чувства. А предательство уровня "ты даже не удосужилась солгать нормально". Я не святой. У меня полно скелетов. Но я хотя бы не прикидываюсь. И не сру в тот колодец, из которого пью. А она — срала. Методично. С улыбкой. С чайником в руке. И да, я зол. Не потому что она ушла. А потому что, пока я держал ее ближе всех, она держала связь с тем, кого я вычеркнул.

Именно поэтому я и сделал ответный удар. Да, низкий. Да, грязный. Да, вонючий, как мстительная ошибка. Но, сука, справедливый. Потому что я не игрушка, и не прощаю, когда меня держат за идиота. Ты можешь уйти, можешь врать, можешь играть в чувства, но если ты забыла, с кем связалась — я напомню. Не криком. Не кулаком. Поступком. Таким, который выбьет воздух из легких. Не выдержала? Проваливай. Выдержала? Оставайся. И мы продолжим. Потому что я не устаю. Не сдаюсь. Не ломаюсь. Если мы начали играть в спектакль, я доиграю его до последней сцены. Даже если в этом спектакле мы оба мертвы.

Но при всем этом — она остается моей. Моя, слышишь? Не по документам. Не по кольцу. Не по соцсетям. А по факту. Потому что я один раз выбрал — и это финально. Потому что я не играю в «попробуем с кем-то еще», не делю, не отпускаю. Потому что даже сейчас, когда она где-то там, далеко, злая, упрямая, гордая — она все равно думает обо мне. Каждый день. Потому что таких, как я, не вычеркивают. Не вымывают. Можно бежать. Можно молчать. Можно заблокировать все. Но внутри я все равно останусь. И когда ее отпустит, когда просядет злость и паника, когда она, наконец, поймет, что это не игра в одни ворота — она вернется. Пусть не с цветами. Пусть с ненавистью. Пусть даже с криком. Но вернется.

Глава 6

Влад

Я сидел в офисе, в этом чертовом стеклянном саркофаге, от которого у любого нормального давно бы поехала крыша. Бумаги, звонки, цифры, какие-то вопросы — день был как жвачка без вкуса. Все одинаковое, все бесило. Очередной подрядчик скинул просрочку, секретарь на автопилоте читала письма, как будто у нас тут не бизнес, а продленка в начальной школе. Я попытался вникнуть, посмотреть таблицы — не шло. Тупо не лезло. Как будто мозг решил отключиться от всей этой херни, которой я годами жил.

Дверь скрипнула — один из рабочих зашел, с каким-то вопросом по поставке или логистике, даже не вник. Бубнил себе под нос, пока я смотрел на него через стол, сжав зубы. Не потому что он ошибся. Потому что просто бесил. Своим видом, своим голосом, тем, что вообще зашел, когда мне не надо. Я не в духе.

— Выйди нахрен, — сказал я спокойно, но так, что у него перекосило лицо. Он замолчал, не понял сразу, а потом просто вышел. Без слов. Вот и правильно.

Я остался один. Потянулся за сигаретой, выдохнул и откинулся на спинку кресла. В голове пусто, но все равно шумит. Не от дел — от состояния. Знаешь, как будто внутри что-то крутится, без остановки. Все раздражает: тишина, звук вентиляции, лампа. Даже кресло, на котором сижу, будто давит. Все.

И вот в этом раздражении, на секунду, в голову всплывает она. Не как образ. Не глаза, не голос. Просто момент. Когда она сидела на мне, волосы растрепаны, спина выгнута, ногти вцеплены в плечи, губы приоткрыты — и тихо, почти беззвучно выдыхала мое имя. Не со страстью, а с какой-то долбаной преданностью. Как будто этим выдохом признает, что принадлежит мне. Не телом — полностью.

Я тряхнул головой, потому что вспоминать об этом — самое опасное. Это не романтика. Это злость. Потому что знать, что она могла быть твоей настолько, а теперь не рядом — это не больно, это бесит. До ярости. До комка в горле. Но я не даю себе раскрутиться дальше.

Подъехал к дому на автомате. Машина катится, а я даже не помню, как проехал полгорода. Музыка в колонках орала, как будто в уши кто-то нож вонзал. В голове шум, как от перегрева. Сердце не стучит — бьется о ребра кулаком. Я ненавижу это состояние. Когда все вроде как в порядке — ты жив, ты при деньгах, при деле, при системе, которую сам себе выстроил, — а внутри ощущение, что тебя раскусили, выжали.

Заглушил двигатель, вышел. Поднимаюсь по ступенькам — бетон как будто громче, чем должен. Ритм. Проклятый ритм, который отбивает мысль: “она правда ушла”. Подхожу к ящикам. Рука тянется на автомате — редко тут что-то нужное, все спам и счета. Но сегодня...

Жесткий конверт. Плотная бумага. На ней — мое имя. Отправитель — суд. Или ЗАГС. Какая, нахрен, разница. Я уже знаю, что там. Знаю по весу. По структуре. По запаху. Это, блядь, оно. Развод.

Я не открываю сразу. Просто стою с этим конвертом в руке, как с угрозой. И все тело в секунду будто под током. Поднимаюсь в квартиру. Дверь хлопает. Конверт — на стол. Смотрю на него, как на мину. Секунду. Две. Потом вскрываю.

Да, это оно. Уведомление. Официальная бумага. Заявление. Подано ею. С датой. С ее подписью. С фразой: "не возражаю против развода в установленном порядке". Все по закону. Все красиво. Как будто мы не трахались на этом диване две недели назад. Как будто она не смотрела мне в глаза, не цеплялась пальцами за мою рубашку, не шептала, что ей спокойно только со мной. А теперь — подпишите здесь.

Горло дернулось. Хрип вырвался на вдохе. Я вцепился в край стола. Ногти впились в дерево. Готов был швырнуть эти бумаги в стену. Поджечь. Прожевать, блядь. Но просто смотрел. И внутри разливалась такая злость, что с нее можно было бетон плавить.

Это не она ушла. Это не она “отпустила”. Это она — убежала. И теперь прислала мне письмо с печатью, как будто ставит точку. На что? На том, что у нас было? Да пошло оно все. Это она думает, что я просто поставлю подпись?

Скинул пиджак, как кожу, которая жмет. Подкатил рукава — потому что душно, потому что все внутри кипит, потому что не могу дышать, если что-то стягивает. Тело будто в огне, а мозг гудит, как на пределе. Вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой — пламя дрогнуло, как я сам. Первый вдох. Горечь на языке, дым в легких, и на секунду стало тише. Не легче — просто глуше. Тишина перед бурей, которая внутри уже рвет стены.

Документы лежали на столе. Белые, аккуратные, официальные, с сухим языком закона. Как будто там не мое имя. Как будто не мое прошлое. Как будто кто-то другой все это перечеркивает — хладнокровно, ровно, красиво. Я смотрел на эту бумагу, как на предательство. Не сам поступок. А то, как просто. Как будто я — это строка, подпись, дата. Как будто все, что между нами было, можно уместить в два абзаца и штамп.

— Черта с два, — выдохнул я, чувствуя, как голос режет воздух.

Я сжал бумагу, чувствуя, как она поддается под пальцами, как трещит и ломается. Разорвал. Ровно посередине. Потом еще. И еще. До мелких, тупых клочков. Выбросил в мусорное ведро с таким чувством, будто выбрасываю не заявление, а ее «я справлюсь без тебя», ее «мне не нужно твое имя рядом», ее, блядь, гордость, которой она теперь прикрывается.

Я снова затянулся. Дым обжег горло, и это было приятно. Единственное, что сейчас ощущалось по-настоящему. Все остальное — в тумане. Меня раздражало все. Этот стол. Эти стены. Этот ебаный свет от потолка. Даже собственная кожа. Я чувствовал себя как наркоман без дозы. Как будто ломка уже подступила к костям.

Моментами я и сам, черт возьми, не понимаю, чего мне нужно. То ли ее вернуть, то ли, наоборот, чтобы исчезла окончательно — чтоб не было ни ее имени в голове, ни запаха на подушке, ни образа, который лезет даже в чужих телах. Я уговариваю себя, что это нормально, что что-то, ставшее привычным, со временем становится чужим. Что все разрушается, умирает, отваливается — и это просто ход вещей. Только вот ни хера не нормально. Потому что это было мое. И стало ничьим. Или чужим. Или, что хуже всего, осталось все еще моим — но теперь в прошлом. А я не умею жить в прошлом. Я либо контролирую, либо теряю. Середины у меня нет.

Глава 7

Алина

Магазин казался слишком ярким, слишком шумным, слишком чужим. Люди ходили рядом, толкались, кто-то смеялся, кто-то ругался у кассы, а я стояла у полки с тестами, как будто перед приговором. Сначала рука потянулась за самым дешевым, просто потому что я не хотела верить, что это все на самом деле. Подсознательно надеялась — дешевый покажет ошибку. Но потом, как будто страх пересилил, я взяла еще один. Другой марки. На случай. Потому что если уж смотреть в глаза истине — пусть она будет подтвержденной. Заплатила молча. Продавщица пробила товар без взгляда. А я стояла с этими двумя коробочками в руках, как с оружием, которое сама себе выдала.

Домой бежала почти вслепую. Воздух казался густым, ноги ватными, мир вокруг плыл, как будто я не в теле. Как будто смотрела на себя со стороны. Открыла дверь, кинула ключи, не раздеваясь, прошла прямо в ванную, включила свет, резко, как пощечину. Дрожащими руками распаковала первый. Все, что надо, я знала. Давно. Девочки учат это раньше, чем таблицу умножения. Но сейчас все делала на автопилоте. Положила на край раковины. Началось ожидание.

И в этот момент ад. Тело било мелкой дрожью, пот струился по спине. Я не могла стоять, не могла сидеть. Ходила по комнате кругами, вцепившись в волосы, в футболку, в воздух. В голове крутились те же два слова: «не может быть». «Не может быть». Снова и снова. Вроде бы минуту назад у меня была какая-то иллюзия контроля. Какая-то сила. И вот — она снова ускользает. С такой скоростью, что дышать тяжело.

Вернулась в ванную. Тест лежал там, как холодный, жестокий свидетель. Подняла его дрожащими пальцами. Смотрела. Моргнула. Нет. Два раза. Нет. ДВЕ. Четкие, не смазанные, не призраки. Настоящие. Я почувствовала, как все внутри оборвалось.

— Нет. Нет, нет, — выдохнула я, уже почти рыдая.

Я схватилась за второй. Разорвала упаковку, повторила все в автомате. Ждала, снова ходила по комнате, будто бегством могла изменить реальность. Через несколько минут вернулась. Подняла. Две. Опять. Я не выдержала — тест выпал из руки, глухо ударился об пол, отскочил к стене. Я не чувствовала ног, сердце будто остановилось, затем рвануло в грудной клетке. Я отпрянула, вцепившись в голову, и медленно, будто кто-то потянул меня за спину, осела на пол вдоль стены. В голове не было ни одной четкой мысли — только крик. Немой, внутренний, разрывающий.

Я плакала, рыдала, захлебывалась воздухом. Говорила вслух бессвязные обрывки: "Почему?", "Как теперь?", "Черт, нет", "Ты не имел права". Срывала резинкой волосы, сжимала руками череп, будто могла выдавить это знание из себя. Швырнула оба теста в стену, с силой. Один отскочил в сторону, другой остался лежать у батареи, как проклятие. Я злилась. На себя. На него. На жизнь. На этот идиотский шанс, который пришел не в ту дверь.

Мир рухнул не тогда, когда он трахался с другой. Не тогда, когда он отказался подписать развод. Мир рухнул сейчас. Потому что теперь, в этом пекле, где я пыталась встать и идти, меня дернули назад. Не спросили. Просто вогнали глубже. И я, черт возьми, не знала, как с этим жить.

К черту развод. Просто к черту. Это уже не имеет значения. Он может не подписывать, может шантажировать, может орать, писать, игнорировать, смеяться, трахать кого угодно — я все равно навсегда буду связана с ним. ВСЕГДА. Хоть я буду жить в другой стране, под другим именем, с другим мужчиной, в другой чертовой реальности — в моем теле, внутри, под сердцем, будет его след. Его кровь. Его… часть. Эта мысль раздирает на куски, потому что теперь я не могу сделать вид, что мы — два чужих человека. Нет. Я теперь носитель. Связующее звено. Точка невозврата. Мне никто не дал выбора. Ни он. Ни жизнь. Ни судьба. Слезы снова катятся по щекам, горячие, как будто кожа сгорает от стыда, страха, злости.

Я снова начинаю задыхаться. Глотаю воздух, как рыба на суше, руки дрожат, глаза опухшие, все лицо мокрое, сердце будто бьется в ушах. Я бы сейчас крикнула, завыла, разбила бы все, что стоит в квартире, если бы могла встать. Но не встаю. Просто сижу на полу, прислонившись к стене, пока где-то в глубине мозга не простреливает звук — короткий, резкий. Стук. Сначала один. Потом еще. Кто-то колотит в дверь. Я не двигаюсь. Замираю, как зверек, которого нашли. Но стук повторяется, уже с возмущением, с ритмом обиженной старухи, которая уверена, что ее покой важнее чужого крушения жизни.

Я поднимаюсь. Не сразу. Медленно. Тело ватное, ноги не слушаются, но я иду. Подхожу к двери, вытираю рукавом лицо, размазываю слезы, сопли, горе — все вместе. Щека горит от резкого движения, но мне плевать. Я открываю дверь — резко, без церемоний, и передо мной она. Сцена будто вырезана из дешевой пьесы: старая, в платке, с вечным выражением вечного недовольства. Эта бабка могла бы быть просто фоном к моему аду, но она решила стать частью.

— Чего орешь?! — выдыхает она так, будто я ее личный враг. — Время видела, а? Люди спят! У тебя что, мозгов нет?

Я стою и просто смотрю. И мне страшно не потому, что она злая, а потому что мне хочется засмеяться. Я вся в соплях, с разъеденным лицом, с пустым взглядом и перевернутой жизнью, а она — блядь — беспокоится за свой сон.

— Думаешь, не поняла, кто ты? — продолжает она с нарастающим жаром. — Шавка ты подзаборная! Таких, как ты, сразу видно! Воняешь на всю площадку своим позором!

И в этот момент я перестаю слышать. Не потому что глохну — потому что все внутри сгорает. Она не знает, КАКОЙ у меня позор. Не знает, через что я сейчас прохожу. Не знает, как я пытаюсь не утонуть в этой жизни, не сломаться, не исчезнуть. А она, сука, говорит «воняешь».

— Сколько тебе лет? — говорю я вдруг. Тихо. Почти шепотом. Но так, что ее затыкает. Она моргает. Сбита с ритма.

— Восемьдесят? — уточняю. — Тогда слушай сюда.

Я делаю шаг вперед. Ее глаза округляются.

— Тебе жить осталось, может, неделя, может, месяц. И ты сдохнешь злой, никому не нужной, бубнящей старухой. И все, что о тебе будут помнить — это то, как ты ходила по подъезду и всех доставала. Ни добра. Ни любви. Только звук твоего нытья и запах старой мочалки.