Измена Осень

Пролог

Тетки снова собрались у окна. Того самого, единственного на всю фасадную стену магазина, за которым годами наблюдали деревенскую жизнь — как в театре. Им не нужно было сцены — достаточно было витрины, за которой проходили судьбы, скандалы, свадьбы, похороны, измены, возвращения и позор. Сегодня на афише снова была я.

Им не было и сорока, но выглядели так, будто жизнь уже прожили. Не потому что старость — потому что усталость. От нескончаемой суеты, от недосыпа, от мужиков, у которых «руки не оттуда», и детей, что вечно босиком. Они говорили, что нет времени на себя — но я знала: у них просто не осталось веры, что это «себя» вообще ещё существует. И эта усталость делала их тётками — преждевременно и бесповоротно.

Липкая лента с мёртвыми мухами, как и всегда, свисала с потолка над прилавком, раскачиваясь от слабого сквозняка. Вокруг неё жужжали последние живые — жирные, упорные, назойливые. Но даже их злобное «жжж» не могло заглушить ядовитый шепот у окна. Три пары глаз вонзались в мою спину, будто ждали, что я рассыплюсь от взгляда.

Я машинально крутила в руках пакетик с зефиром. Розовый. С клубничным ароматом. Когда-то Тарас говорил, что я пахну так же. Тогда я верила, что это комплимент. Сейчас мне казалось, что это была насмешка.

— Дуся, можно быстрее? — попросила я, пытаясь говорить ровно, не выдать дрожь в голосе.

Но тётя Дуся, добродушная толстуха с вечно вспотевшими ладонями, вдруг сделалась ленивой, как старая кошка. Неторопливо крутила ценник, будто впервые видит упаковку, и намеренно не замечала моего нетерпения. Она давала подругам время. На обсуждение. На уксусные ухмылки. На плевки словами. Это был ритуал.

Позор всей деревни. Глупая, влюбленная. Кому ж ты нужна теперь, после такого?

Я расплатилась и, не глядя на них, выскочила на улицу. Липкий воздух ударил в лицо — июльская жара обволакивала, как мокрое одеяло. Подошвы прилипали к асфальту, солнце жгло плечи сквозь тонкую ткань платья. И всё равно я почувствовала озноб. Меня трясло — от злости, от унижения, от воспоминаний, которые не желали отпускать.

Тарас.

Боже, как же я была влюблена! До безумия. До глупости. До потери себя. Я думала, что он видит во мне ту самую. Что его редкие приезды — доказательство любви, а не удобство. Что его молчаливость — это сдержанность, а не равнодушие. А потом... потом случилась та сцена, которая навсегда выжглась в моей памяти.

Он приехал не один. Это было уже странно. Обычно его сопровождал только водитель — вежливый, молчаливый мужчина, вечно в черных перчатках и тёмных очках. Но в тот день на пассажирском сиденье сидела женщина. Нет — Женщина. С заглавной буквы. Силуэт из глянцевого журнала: гладкие волосы, дорогая одежда, тонкий запястный браслет, кожа, пахнущая дорогим парфюмом, в котором я узнала жасмин и что-то ещё — тонкое, притягательное, опасное.

— Тэри, кто это? — спросила она, капризно и без интереса, будто я была пятном на стекле.

Тэри. Тэри! Не Тарас. Не Тарасик. Не Тараша. Как я называла его в сотнях сообщений. Он вдруг стал кем-то другим. И чужим.

— Никто. Местная крестьянка, — бросил он и прошёл мимо, не глядя.

Я стояла, как прибитая. Всё внутри оборвалось. Как будто меня вытолкнули из собственного тела. Я не чувствовала ни ног, ни сердца. Только гул в ушах.

— Что я сделала не так? — простонала я и рухнула на колени. Слезы хлынули, сопли, бессильная ярость, позор — всё перемешалось в один ком.

Я ожидала, что он поднимет меня. Что хоть посмотрит. Но он лишь отстранился, как от грязи на ботинке. А его спутница подошла и положила ладонь мне на лоб. Прохладная, тонкая, пахнущая цветами. И в тот же миг слезы остановились. Сердце выстыло. Пришло странное, леденящее спокойствие. Как будто меня выключили.

— Зря тратишь силы, дорогая, — тихо сказала она и отвернулась.

Они сели обратно в машину и уехали. Оставив меня на коленях посреди деревенской улицы. Под взглядами десятков соседей, прохожих, и той самой троицы у магазина, которая потом перескажет эту сцену в сотне интерпретаций. Но все они сведутся к одному: «позорище».

Я не помню, как поднялась. Не помню, как дошла до дома. Всё будто в тумане. Кто-то предлагал воды, кто-то хихикал в ладошку, кто-то просто смотрел с жалостью, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Деревня жила, как всегда. Кто-то косил траву, кто-то вешал бельё, кто-то вытряхивал ковры. А я шла, как тень, мимо клумб, мимо лавочек с бабками, мимо знакомых лиц, которые за один день стали чужими. Вокруг щебетали птицы, даже кот Васёк блаженно валялся у калитки — и всё это казалось каким-то злобным издевательством над моей болью.

Во дворе пахло мокрой землёй и укропом — бабушка только что полила грядки. Вечереющее солнце скользило по облезлой краске сарая, и всё вокруг дышало привычным уютом. Только мне он теперь казался фальшивым. Словно декорации, в которых я больше не играю главную роль.

Бабушка сидела на крыльце, закатав юбку до колен — редкое дело. Лицо суровое, рот сжат в тонкую линию. Она не любила скандалы. Но любила правду. И не прощала слабости.

— И ты, значит, вот так, на колени перед ним? — с прищуром глянула на меня. — Перед этим… фу, даже имени говорить не хочу!

Я не ответила. Просто прошла мимо неё в дом, стянула босоножки и рухнула на диван лицом в подушку. Изнутри всё сжималось — я не могла ни кричать, ни плакать. Только тишина внутри. Глухая и тяжёлая.

— Валерия! — Бабушка поднялась, и в её голосе уже звучала тревога. — Так нельзя. Ты жива, понимаешь? Ты, слава Богу, жива, цела, дома. А не где-нибудь… у него под каблуком.

Слово «дома» будто кольнуло. Потому что в голове тут же всплыли сцены из прошлых лет. Наши летние вечера. Его рука на моей талии. Шепот в саду. Как он улыбался, смотря, как я умываю клубнику в ведре. Как однажды приехал ночью — только чтобы посмотреть, как я сплю.

— Я думала, он… — хрипло прошептала я. — Я правда думала, он меня любит, бабуль.