Измена: Выгоню Тебя Голышом

Глава 1. Идеальный день для катастрофы

— Двадцать лет — это серьезный срок. За убийство дают меньше, а за хорошее поведение выпускают раньше.

Я усмехнулась собственным мыслям, поправляя идеально выглаженный манжет белой блузки. В зеркальной витрине отразилась ухоженная женщина средних лет: прямая спина, строгая укладка «волосок к волоску», сдержанный макияж, скрывающий легкие тени под глазами. Продавец-консультант ювелирного дома «Эстет» Люция Фиалкова. Образец надежности, вкуса и бесконечного терпения.

На бархатной подушечке передо мной лежали они. Часы. Швейцарская механика, сапфировое стекло, ремешок из аллигатора. Строгие, но с характером. Именно такие, какие нужны мужчине, мечтающему выглядеть хозяином жизни, даже если на самом деле он просто перекладывает бумажки в офисе средней руки.

— Вы все-таки решились, Люция Владимировна? — Жанночка, моя сменщица, молоденькая девочка с вечно удивленными глазами, смотрела на меня с благоговением. — Они же стоят… ну, как крыло от самолета.

— Антон давно о них мечтал, — я улыбнулась, чувствуя привычное тепло в груди при мысли о муже. — У него сейчас непростой период на работе. Ему нужна поддержка. Вещь, которая скажет ему: «Ты значим, ты успешен, я в тебя верю».

Я аккуратно, словно священную реликвию, уложила часы в фирменную коробку из темного дерева. Щелкнул замок. Этот звук показался мне самым приятным за последние полгода.

Полгода. Ровно столько я откладывала каждую копейку с премий и процентов от продаж. Жанночка была права — цена кусалась. Ради этого подарка пришлось пожертвовать курсом биоревитализации, о котором настойчиво напоминал косметолог, забыть о новых зимних сапогах (старые еще послужат, если поменять набойки) и даже пересмотреть рацион в сторону «попроще и подешевле». Я экономила на себе с маниакальным упорством отличницы, готовящейся к главному экзамену.

Но оно того стоило. Сегодня у нас фарфоровая свадьба. Двадцать лет.

Я провела пальцем по крышке коробки. Антон обрадуется. В последнее время он стал раздражительным, дерганным, все время жаловался, что его недооценивают, что он достоин большего. Этот подарок должен стать тем самым якорем, который вернет ему уверенность. И, может быть, вернет нам ту близость, которая куда-то испарилась за последние пару лет, уступив место вежливой соседской прохладе.

— Бегите уже, Люция Владимировна, — подмигнула Жанна, забирая у меня ключи от сейфа. — Я закрою кассу. У вас сегодня романтический вечер, нельзя опаздывать. Вы и так тут живете.

— Спасибо, Жанн. С меня шоколадка.

Я переоделась в подсобке, сменив форменный футляр на свое любимое, пусть и не новое, кашемировое пальто. Ноги гудели после двенадцати часов на каблуках — профессиональная болезнь ювелирных консультантов. Мы продаем роскошь, стоя на ногах, пока богатые клиентки неспешно выбирают бриллианты, сидя в мягких креслах. Но сегодня эта усталость была приятной. Она была платой за чудо, которое я несла в сумочке.

Выйдя на улицу, я вдохнула прохладный осенний воздух. Город уже зажигал огни, витрины магазинов соревновались в яркости, а люди спешили домой, пряча носы в шарфы. Я тоже спешила. Но не просто домой, а в свою маленькую крепость, которую я так старательно оберегала и обустраивала все эти годы.

По дороге я заглянула в кондитерскую «Сладкая жизнь». Здесь пахло ванилью, корицей и свежей сдобой — запахи, от которых мгновенно просыпался аппетит, но которые я привыкла игнорировать ради фигуры.

— Мне, пожалуйста, «Графские развалины», — попросила я девушку за прилавком. — Самый большой.

Я терпеть не могла этот торт. Слишком жирный, слишком сладкий, тяжелый масляный крем, безе, которое крошится и липнет к зубам. Я любила легкие муссы с ягодами или чизкейки. Но «Развалины» обожал Антон. Он мог съесть половину торта за один присест, запивая крепким чаем и блаженно щурясь. А я любила смотреть, как он ест. В этом была какая-то материнская нежность, которую я перенесла на мужа за неимением детей.

— Праздник? — улыбнулась продавщица, перевязывая коробку золотистой лентой.

— Годовщина, — гордо ответила я. — Двадцать лет вместе.

— Ого! Поздравляю. В наше время это редкость. Сейчас все разбегаются через год-два. Терпения не хватает.

— Терпение — это фундамент брака, — ответила я своей любимой мантрой, расплачиваясь картой. На счету оставались копейки до аванса, но это не имело значения. Главное — часы и торт.

Я вышла из кондитерской, нагруженная пакетами. В одной руке — драгоценное время, в другой — калорийная бомба любви. Идеальный набор идеальной жены.

До дома было минут пятнадцать пешком через сквер. Я шла, глядя под ноги, чтобы не угодить шпилькой в трещину на асфальте, и прокручивала в голове сценарий вечера. Антон должен быть еще на работе, у него совещание до восьми. Я успею приготовить ужин — купила стейки из мраморной говядины (еще одна брешь в бюджете) и бутылку хорошего красного вина. Накрою стол, зажгу свечи. Когда он придет, уставший и злой на весь мир, его встретит уют, вкусная еда и жена, которая смотрит на него с восхищением.

«Может быть, сегодня…» — мелькнула шальная мысль. Мы не были близки уже месяцев пять. Антон ссылался на стресс, на усталость, на то, что «мы уже не студенты, чтобы скакать как кролики». Я понимала. Я терпела. Я ждала. Я ведь мудрая женщина, я знаю, что у мужчин бывают кризисы. Главное — не давить, не пилить, а создавать условия.

Я подошла к своему дому. Сталинская пятиэтажка с высокими потолками и толстыми стенами, наследство от бабушки. Моя гордость и моя крепость. Я помнила, как мы с Антоном делали тут ремонт десять лет назад. Точнее, делала я — нанимала бригаду, выбирала обои, ругалась с прорабами, пока Антон «искал себя» в очередном стартапе. Но он тогда так радовался результату, так гордо водил друзей по квартире, говоря: «Вот, зацените, какую берлогу мы отгрохали». Я не поправляла. «Мы» — так «мы».

Во дворе было тихо, только ветер шуршал облетевшей листвой. Я уже достала ключи от подъезда, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомый силуэт автомобиля.

Глава 2. Тихая охота

Говорят, что у каждого дома есть свой запах. Наш всегда пах безупречностью: тонким ароматом свежемолотого кофе, воском для паркета и едва уловимой ноткой моих любимых духов с запахом горького апельсина. Но сегодня мой дом пах чужим, вульгарным торжеством. Этот запах — приторная смесь дешевого мускуса и сахарной ваты — висел в воздухе плотным маревом, оскорбляя мои рецепторы.

Я стояла в прихожей, прислонившись спиной к входной двери, и чувствовала, как металл холодит лопатки через кашемир пальто. Внутри меня было странно. Не было слез, не было желания кричать или ворваться в спальню, размахивая сумочкой. Вместо этого включился мой «профессиональный режим». В ювелирном салоне, когда клиент ведет себя неадекватно или пытается подменить камень, я не впадаю в истерику. Я становлюсь ледяной, предельно вежливой и смертельно опасной для его репутации.

Из глубины квартиры, там, где наша спальня граничила с ванной комнатой, донесся резкий гул водопроводных труб. Старая «сталинка» отозвалась на включение воды привычным стоном.

Они зашли в душ. Вместе.

Этот звук стал для меня стартовым пистолетом. У меня появилось «окно» — пятнадцать, может, двадцать минут, пока шум воды будет надежно скрывать мои передвижения.

Я медленно, стараясь не шуршать, сняла сапоги. Оставила их прямо у порога, рядом с этим алым недоразумением тридцать шестого размера. В одних носках я ступила на паркет. Он не скрипнул — я знала каждую его трещинку, каждую плашку, которую сама же выбирала в строительном гипермаркете десять лет назад, пока Антон рассуждал о «высоких материях» и «дизайнерском минимализме».

Арчибальд, мой рыжий мейн-кун, бесшумно спрыгнул со шкафа. Его огромные желтые глаза светились в полумраке прихожей. Кот не подошел ластиться. Он замер, припав к полу, и его хвост нервно дернулся, словно он выслеживал крупную, но очень неприятную добычу.
— Тише, Арчи, — одними губами прошептала я. — Мы на охоте.

Первым делом я прошла в гостиную.

Картина была красноречивее любого признания. На спинке моего любимого кресла, обтянутого благородным серым льном, висел розовый бюстгальтер. Синтетическое кружево, торчащие нитки — типичный «ширпотреб», который в нашем ювелирном называют «бижутерией для бедных духом». На полу валялись джинсы Антона. Те самые, которые я купила ему в прошлом месяце, убедив, что этот крой стройнит его начинающее тяжелеть тело. Рядом — леопардовая блузка, брошенная так небрежно, словно её сорвали в приступе нетерпения.

На журнальном столике стоял хрусталь. Мои бокалы. Те самые, из набора, который папа привез из Праги. Один из них лежал на боку, тонкая ножка была сломана. Красное вино — мое любимое «Саперави», которое я берегла для нашего вечера — впиталось в светлую древесину стола, напоминая кровавую рану.

Меня накрыла волна такой острой, кристально чистой брезгливости, что на мгновение потемнело в глазах. Это был не просто адюльтер. Это было осквернение моего пространства, моего труда, моей жизни.

Я развернулась и пошла на кухню. Мои движения были точными и скупыми. Под раковиной всегда лежал рулон черных мешков для мусора — плотных, на сто двадцать литров, предназначенных для чего-то тяжелого и грязного.

Идеально.

Я оторвала один мешок, и он с сухим шелестом расправился в моих руках.

Возвращение в гостиную заняло три секунды. Я начала «уборку». Первыми в черный зев пластика отправились джинсы Антона. Я не складывала их — я запихивала их скомканными, стараясь не касаться ткани слишком долго. Следом полетела леопардовая блузка. Розовый лифчик я подцепила двумя пальцами, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

— Ничего не останется, Арчи, — прошептала я коту, который сидел на пороге гостиной, внимательно наблюдая за моими действиями. — Мы проведем дезинфекцию.

Я переместилась в прихожую. Красные «лабутены» (Господи, она правда думала, что эта китайская подделка с кривой подошвой кого-то впечатлит?) с глухим стуком упали на дно пакета. Туда же отправилась короткая куртка из эко-кожи с облезлым мехом. В кармане куртки что-то звякнуло.

Я помедлила. Сунула руку внутрь. Связка ключей с пушистым розовым зайчиком. И ключ от машины с логотипом «Киа».
Моя рука на мгновение замерла. В голове пронеслась мысль о юридических последствиях, но тут же испарилась. Эти люди сейчас пили мое вино и пользовались моей ванной. Понятие «частной собственности» в этой квартире сегодня принадлежало только мне.

Ключи полетели в мешок.

Я вернулась в гостиную, собирая всё: носки Антона, её короткую юбку, даже его рубашку, которую я гладила сегодня утром, вкладывая в каждый взмах утюга заботу о его «презентабельном виде». Какая же я была дура. «Синдром отличницы», Люция Владимировна? Получите, распишитесь. Пятерка за сервис, двойка за интуицию.

Пакет стал тяжелым и объемным. Я затянула пластиковые ручки, превратив его в тугой черный кокон.

В ванной всё еще шумела вода. Я слышала приглушенный голос Антона — он что-то напевал. Боже, он пел! В моем доме, в мой праздник, он чувствовал себя настолько вольготно, что позволял себе вокальные упражнения под душем.

Я подхватила пакет и потащила его к балконной двери.

Наш балкон выходил во двор. Обычный московский двор-колодец, где звуки резонируют от стен. Я вышла на холодный воздух. Осенний вечер уже полностью вступил в свои права, пахло мокрым асфальтом и прелой листвой.

Я посмотрела вниз. У контейнерной площадки, мигая оранжевым маячком, стоял мусоровоз. Массивный пресс внутри машины с утробным урчанием перемалывал содержимое баков. Рабочие в ярких жилетах заканчивали погрузку.

Тайминг был божественным. Ювелирная точность.

Я перекинула пакет через перила.

Он летел недолго. Тяжелый черный мешок с глухим звуком упал прямо в приемный ковш мусоровоза, поверх горы коробок и бытового хлама. Секунда — и манипулятор поднял очередной бак, высыпая сверху тонну мусора, окончательно хороня под собой одежду моего мужа и его пассии.

Глава 3. С вещами на выход

Брак с дефектом не подлежит возврату. Это правило я усвоила еще в первый год работы в «Эстете», когда разгневанный покупатель принес кольцо с треснувшим изумрудом. Камень был красив, но внутри него таилось напряжение, которое рано или поздно должно было разорвать его изнутри. Сейчас, глядя на Антона, я видела ту самую фатальную трещину. И никакая полировка, никакая искусная огранка моего терпения уже не могла скрыть тот факт, что передо мной — подделка. Дешевый фианит, выдававший себя за бриллиант чистой воды целых двадцать лет.

— Л-люся?.. — его голос сорвался на высокой ноте, превратившись в жалкий писк.

Он стоял, вцепившись в край полотенца так сильно, что костяшки пальцев побелели. Капли воды стекали с его волос, падали на паркет, который я натирала воском в прошлые выходные. Удивительно, но в этот момент я думала не о предательстве, а о том, что от влаги дерево может вздуться. Наш дорогой, холеный паркет.

— Ты почему здесь? — выдавил он наконец. — Ты же… у тебя же смена до девяти. Юбилейный вечер, ты говорила…

— Я пришла пораньше, чтобы подготовить сюрприз, — я приподняла телефон, следя за тем, чтобы красный кружок записи не гас. — И, признаться, у меня получилось. А вот твой сюрприз, Антоша, оказался чересчур… масштабным.

В этот момент за его спиной материализовалось нечто розовое и взъерошенное. Анита. Кошечка. Хвостик, который она так старательно причесывала в мессенджере, сейчас напоминал воронье гнездо. Она была обернута в мое любимое банное полотенце — тяжелое, махровое, цвета слоновой кости. Мой подарок себе на прошлый день рождения. На её лице, щедро сдобренном остатками «сахарного» макияжа, застыла смесь ужаса и вызывающей наглости.

— Антон, кто это? — пропищала она, хотя прекрасно понимала, кто я.

— Это… это Люция, — пробормотал он, не сводя глаз с моего телефона. — Люся, убери камеру. Ты ведешь себя неадекватно. Давай поговорим как взрослые люди. Это… это не то, что ты думаешь.

О, эта классическая фраза всех пойманных с поличным идиотов! «Не то, что ты думаешь». Наверное, в каком-то тайном методическом пособии для неверных мужей эта фраза стоит на первой странице, выделенная жирным шрифтом.

— Да неужели? — я сделала шаг вперед, и они синхронно отшатнулись вглубь коридора. — А что же я должна думать? Что ты проводишь мастер-класс по бесконтактному массажу? Или что эта юная особа — стажерка из IT-отдела, которая случайно упала в наш душ и потеряла всю одежду по дороге?

Я перевела объектив на Аниту. Та взвизгнула и попыталась спрятаться за широкую (как мне раньше казалось) спину Антона. Но спина вдруг стала узкой и сутулой. Куда делся тот вальяжный «тигр», который минуту назад обещал показать, кто здесь главный хищник?

— Выключи это! — крикнул Антон, обретая крупицы былой спеси. — Ты нарушаешь мои права! Это частная жизнь!

— В моей квартире? — я усмехнулась, и этот звук напугал меня саму. В нем было столько холода, что можно было заморозить океан. — В моей квартире, Антоша, право имею только я. И мой кот. Кстати, познакомься, Анита. Это Арчибальд. Он не любит посторонних запахов. Особенно запаха дешевых духов и чужих женщин.

Арчибальд, словно почувствовав свою роль, издал низкий, вибрирующий рык. Он сидел у моих ног, и его хвост хлестал по голенищам моих сапог, как живой кнут.

— Люся, перестань паясничать, — Антон попытался сделать голос строгим, но полотенце, сползающее с его бедер, лишало его всякой авторитетности. — Мы просто… мы выпили лишнего. Был сложный проект, стресс. Анита зашла передать документы. Случайно разлили вино… пришлось идти в душ.

— И одежда, видимо, тоже растворилась в вине? — я кивнула в сторону гостиной. — Знаешь, я ведь эксперт по драгоценностям. Я сразу вижу подделку. Твои оправдания — это даже не фианит. Это кусок пластика из детского набора.

Я медленно прошла в гостиную, не прекращая съемку. Они пятились передо мной, как два нашкодивших зверька. Я села в свое кресло — то самое, на котором еще пять минут назад висело кружевное недоразумение.

— Где вещи? — вдруг спросила Анита. В её голосе прорезались истеричные нотки. — Мои вещи! Где моё платье?! И сумка?!

Она завертела головой, глядя на пустую спинку дивана, на ковер, на журнальный столик. Антон тоже начал озираться. Его взгляд метался по комнате, и в нем постепенно проступало понимание.

— Люся, — прошептал он, и его лицо стало землистого цвета. — Где моя одежда? Мои джинсы… там ключи от офиса. Паспорт. Телефон… Где всё?

Я взяла с журнального столика нож для торта. Антон вздрогнул и отступил еще на шаг, прижавшись спиной к косяку спальни. Но я всего лишь аккуратно отрезала кусок «Графских развалин». Тот самый торт, который он так любил. Тот самый символ его триумфа, который я тащила через полгорода.

Масляный крем был приторным, безе крошилось, пачкая пальцы. Я положила кусочек в рот, прожевала и только после этого ответила:

— Знаешь, Антоша, в ювелирном деле есть такой процесс — аффинаж. Очистка благородного металла от примесей. Чтобы получить чистое золото, всё лишнее нужно сжечь или растворить в кислоте. Я решила провести аффинаж нашей жизни.

— Ты о чем? — он сглотнул, и я увидела, как дернулся его кадык.

— О мусоровозе, — я улыбнулась самой ласковой из своих улыбок. — Оранжевая такая машина. Очень мощный пресс. Она уехала примерно три минуты назад. Ваши вещи были первыми в списке на утилизацию. Вместе с твоими ключами, паспортом и её красными шпильками.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была почти осязаемой. Было слышно, как гудит холодильник на кухне и как Анита часто, со свистом дышит через нос.

— Ты… ты выбросила мои вещи в мусоропровод? — голос Антона упал до шепота.

— Нет, зачем же в мусоропровод. В нашей «сталинке» он часто засоряется. Я просто вынесла пакет на балкон и удачно попала прямо в ковш. Знаешь, какое это было эстетическое удовольствие? Смотреть, как твоя любимая рубашка от Henderson превращается в фарш.