Измена. Я заставлю тебя простить

Глава 1

Мне никогда не нужно было много. Свой домик, даже если в глухой деревне. Любящий муж и дети.

Я никогда не стремилась покорить мир.

Выбраться в большой город.

«В люди…»

Но всё это нашло меня само.

И сейчас я смотрю на себя в зеркало и никак не могу поверить своим глазам. Элегантное свадебное платье, белое с сизым отливом и расшитым маленькими светлыми драгоценными камушками подолом. Мне, кажется, и правда очень идёт.

На лице появляется глупая улыбка.

Глаза щиплет от слёз…

— Ну что же ты, дурёха такая? — суетится рядом лучшая подруга Алина. Она с тех пор, как приехала сюда из нашей родной деревни, перекрасила волосы в платиновый блонд и сменила стиль. Мне кажется, она-то точно не терялась бы на моём месте. — Макияж испортишь!

— Да, я успокаиваюсь… — делаю глубокий вдох и выдох.

Сердце колотится словно бешеное.

Это правда я?

Мамочка, видела бы ты меня сейчас…

— Может быть, — тянет подруга, глядя на меня с какой-то опаской, — это всё-таки ошибка, а? Ты же сама говорила, что этот мир богатых мужиков не по тебе, Лерк…

Я касаюсь подушечками пальцев уголков глаз, чтобы окончательно убедиться, что слёзы ничего не испортят.

Мне так приятно, что Алина волнуется за меня.

Пусть сейчас, в самый важный день в жизни, и хотелось бы услышать другое…

— Я ведь говорила про модельный бизнес. Я не планирую в него возвращаться.

— Ну да, — тянет она, — у тебя же и было всего пару фотосессий.

— Меня ещё много раз звали. Но не хочу. Хочу отдавать себя всю семье.

— Семье? — Алинка отчего-то хмурится.

Я машинально касаюсь ещё плоского живота и улыбаюсь на этот раз счастливо.

— Беременна? — переспрашивает подруга.

— Да…

Она поздравляет меня, но как-то скомкано. Может быть из-за этого, может быть, из–за мандража, на меня накатывает лёгкое, но свербящие чувство тревоги.

Но чего волноваться? Моя жизнь — настоящая сказка.

Я никогда не считала себя уж слишком красивой. Да, я высокая и стройная, притом что есть грудь. Глаза большие, голубые, рот маленький, аккуратный. Волосы длинные, тёмные. Если бы только это — ладно. Но есть у меня то, что я считала недостатком, чего всю жизнь сильно стеснялась.

Это два родимых пятна на лице. Точнее, одно расплылось тёмно-коричневым на виске и слегка задевает скулу, второе от шеи тянется к щеке. Они довольно большие, взгляд за них цепляется, поэтому в школе это без внимания не оставляли.

И кто же знал, что именно эта деталь зацепит известного фотографа?

Я всю жизнь со школы работала где придётся, поступить куда-либо не могла — надо было помогать болеющей матери, денег в семье не было вообще. Точнее, был глубокий минус — за это «спасибо» отцу. Я не унывала, мечтала позже закончить какие-нибудь курсы и найти работу получше. А пока бралась за всё, что позволяли делать без особых знаний и опыта. Однажды на три месяца уехала на вахту в столицу. Упаковщицей.

Там я работала без продыху с одним выходным в месяц. Брала дополнительные смены, не высыпалась, убила здоровье. Но зато скопила непомерную для меня сумму!

И в последний день, когда уже нужно было уезжать, решили мы с новыми подругами пройтись по городу. Я даже разрешила себе потратиться на посиделки в кафе.

Там Виталя меня и заметил. Он спросил, не модель ли я. Я, признаться, подумала, что это шутка. Что он издевается. Наглая морда с щетиной!

Но нет… Он объяснил, что подобные «изъяны» сейчас в моде и предложил поехать с ним сделать снимки.

Я не поверила, побоялась. Тогда он сделал фото прямо там, взял мой номер и уже через неделю позвонил, чтобы предложить работу.

На одной из съёмок я и познакомилась с Игнатом. Стоматолог в собственной частной клинике, накаченный, властный, сильный и по характеру и на вид. Я таких мужчин раньше только в кино видела.

А дальше всё так быстро — смерть матери, отношения с Игнатом, беременность, свадьба.

Когда Алина отходит за фатой, я всё же запрокидываю голову, чтобы не пролились слёзы, которые снова жгут глаза.

Боже, как же мне повезло.

Вот так просто я встретила своего мужчину. Того, кто показал мне, что можно жить иначе. Что можно не выживать, а наслаждаться.

Показал, как любит настоящий мужчина…

Правда, некоторые вещи, что он делает, для меня до сих пор немного… слишком.

Я натягиваю белые перчатки. В том числе, чтобы скрыть расплывшийся на запястье синяк.

Страсть Игната иногда будто расплавляет моё тело.

Иногда мне с ним кажется, что умру.

Но после этого так хорошо…

Я закусываю губу и усмехаюсь.

В горле встаёт ком от мысли о нём. От мысли о том, как сильно я его люблю. Как сильно благодарна.

Через час я назову его своим мужем.

Через час я буду самой счастливой женщиной в мире.

***

— Как мы назовём нашего ребёнка? — шепчу я, положив голову на его горячую, твёрдую грудь.

Игнат улыбается, по его голосу слышно.

— Егор. Мне нравится Егор.

— А если девочка?

— Не знаю… — тянет он. — Алина?

— Почему?

Я приподнимаюсь и смотрю прямо в его чёрные глаза.

В их тьме так легко утонуть.

И я согласна.

— Первое, что в голову пришло…

Он запускает пальцы в мои волосы, притягивает к себе и жёстко, едва ли не рыча, целует.

***

Церемония проходит великолепно, все родственники и друзья Игната поздравляют нас. Мне кажется, что не вполне искренне. Я и сама знаю, что по статусу не подхожу ему. Но думать об этом и портить себе настроение не хочу. Мы любим друг друга. И я сделаю всё, чтобы он был счастлив со мной.

Я буду хорошей женой.

Игнат выкупил весь дорогущий ресторан, все веселятся, танцуют, пьют… Только вот Игната я упустила из виду уже полчаса назад и всё никак не могу найти.

Вспоминаю про комнаты, где можно привести себя в порядок и решаю, что нужно переодеться.

Платье шикарное, но не очень удобное.

Глава 2

Красное. Мне повсюду теперь мерещится красное.

Как помада на моих губах, слишком яркая, которую приходится использовать для фото.

Как следы от хватки Игната.

Как платье моей лучшей подруги, с которой мы ходили сначала в один садик, а потом и в школу.

Как… как кровь на белом свадебном наряде, идеальном, шикарном, дорогом до ужаса. Я закрываю глаза и вижу, как оно пачкается.

Но эта кровь — это был мой ребёнок.

Он был совсем ещё маленьким.

А вот мои мечты, мои мысли о нём — всё это было большим.

Слишком большим.

Игнат просто взял и растоптал это. Растоптал нашего ребёнка.

Первые дни после свадьбы помню смазанно. Меня повезли в больницу, частную клинику, конечно же. Положили в отдельную палату. Врач говорил про выкидыш осторожно, словно я могу накинуться на него и убить за эти слова. Может быть, я так и выглядела тогда. Может быть так и было.

— Не переживайте, такое иногда просто случается. Срок был маленький. Свадьба — волнительный момент. К тому же ваш муж говорил, что до этого вы тяжело и много работали — это может быть одной из причин…

О, я помню, как взвизгнула тогда, словно свинья, которую режут.

Сначала он спит с ней на моей свадьбе, а потом обвиняет меня, пытается внушить, что это моя вина. Что во мне дело.

Что из-за меня…

Крики, припадок с бросаньем подушки о стену — всё это закончилось очень быстро. Сил не осталось. Я лишь ответила:

— Он. Мне. Не муж.

Доктор явно был растерян, но комментировать это не стал.

Самое ужасное, что даже тогда я всё ещё любила Игната. Даже тогда хотела верить, что мне просто почудилось. Но как воображение может в клочья разорвать сердце?

За что?

За что он так со мной?

Если я не подхожу ему, если ему не нравилось со мной быть, зачем обманывать, зачем рвать мне душу в клочья?

Разве может быть этот человек так жесток?

Мама, разве так бывает?

Я всё ещё мысленно обращаюсь к ней, но её нет рядом. Больше нет. Ни её, ни моего ребёнка, ни моего будущего.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — доктор попытался меня успокоить, — у вас действительно есть некоторые проблемы. Видно, что организм долго был измождён, но… Вы сможете ещё забеременеть и родить столько детей, сколько захотите. Не омрачайте себе праздник. Глядишь, не заметите, как снова…

— Праздник? Не омрачать? Снова?

После этого мне снова стало плохо, и снова был провал в памяти.

Я же ему сказала! Игнат мне больше не муж! Нет никакого праздника!

Зачем этот врач издевается надо мной?

Почему они все издеваются?

Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я хочу домой.

Вернуться в тот день, когда мне предложили работу. И отказаться.

Или за день до регистрации.

Чтобы просто уйти. Собрать вещи. Оставить моего малыша. Исчезнуть.

Все эти дни я не могла смириться с произошедшим. Я понимала, что с моим организмом всё более ли менее, я могу уйти. И я очень хотела уйти, ведь даже за эту палату платит Игнат.

Но как только врачи переставали накачивать меня седативными средствами, начинались истерики.

Мне потом говорили, что Игнат на самом деле приходил каждый день.

Но мне становилось хуже, когда я его видела.

Поэтому в итоге он перестал приходить.

А, может быть, они всё врут, может быть, его тут ни разу и не было?

Я даже смерть матери переносила проще. Точнее, до сих пор переношу. Какая злая шутка — именно он, тот, кого я называла любимым, поддерживал меня. А ещё я просто знала, что она скоро умрёт. Она долго мучилась, я всё это время была рядом. Я любила и люблю её очень сильно, но за несколько лет нельзя было не смириться.

Сейчас же всё нахлынуло с новой силой.

Смерть матери.

Потеря ребёнка.

Измена.

Я зацикливалась на одной мысли, выкрикивала её часами, если меня не успокаивали вовремя.

Я то проклинала Игната и Алину, предателей, то снова возвращалась к мысли, что мне показалось, что этого не может быть.

Помню, как пришла в себя внезапно, осознав, что судорожно шепчу, глядя в потолок: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…»

После этого я снова стала задаваться вопросами — зачем он так? Что у него в голове? Да разве я бы пыталась его удержать, если бы знала, как обстоят дела? Разве же я хотела быть с ним любой ценой?

Он сам меня добивался.

Его привлекала моя невинность. И в сексуальном плане и в принципе. Он как-то сказал, что я самый непосредственный человек, которого он когда-либо видел.

Глава 3

У меня начинает дрожать нижняя губа. Я вмиг становлюсь меньше, вмиг теряюсь.

На самом деле, просто потому что не могу поверить в происходящее.

Вот тот человек, с которым я планировала строить семью, которому хотела угождать, ради которого голову ломала — как мне, деревенской дуре, компенсировать ему, такому мужчине, свои пробелы в образовании, отсутствие обеспеченной семьи и всего такого.

Этот человек без стеснения брал мою подругу прямо на нашей свадьбе.

С таким видом, будто бы он хотел, чтобы я застукала их.

Будто хотел меня растоптать.

Но что я ему сделала?

За что? За что он так меня ненавидит?

Тот человек, которого я знала, был понимающим, добрым, ласковым. Да, в некоторых моментах жёстким, но за все эти месяцы я не заметила подлости.

Не было ничего, что могло бы дать мне подсказку.

Может быть, я думала о нём слишком хорошо и за этим не замечала…

Но тот, кого я знаю, кого я люблю, разве же он может вот так по-хозяйски входить в палату? Будто здесь всё его. Включая меня.

Разве может так жёстко смотреть, говорить такие вещи?

После того, что было?

Чёрная рубашка, тёмные короткие волосы, тот самый взгляд, который говорит, что компромиссов не будет.

Он не похож на того, кто хоть каплю раскаивается.

Неужели и на ребёнка ему плевать?

Неужели все эти разговоры — лишь пыль в глаза? У меня не осталось больше предположений — он врал мне в каждом слове.

Всё было притворством.

Но зачем?

— Это не бред, — отвечаю, не глядя ни на кого. На самом деле изо всех сил стараясь не разрыдаться. — Мы разводимся.

Муж… То есть Игнат. Просто Игнат. Он хмыкает.

Даже знаю, с каким выражением лица.

Я знаю каждую его ужимку, каждый тон голоса, каждый взгляд.

Я любила его так сильно…

Я так сильно ошибалась, мамочка…

— Доктор, — тянет Игнат, — вы говорили, что ей лучше.

— Это исключительный случай, — отзывается мужчина, молоденький врач, который, скорее всего, если бы даже было что возразить — побоялся, — обычно после такого мы выписываем на следующий день, но ваша жена…

— Заткнитесь, — обрываю я его. Терпеть это больше нет сил. Я здесь! Вообще-то я всё ещё здесь!

Игнат в ответ на это заходится смехом.

Я вздрагиваю.

— Оставьте нас, — наконец… нет, не просит, приказывает он.

— Но… — доктор мнётся.

Игнат выгибает бровь, окидывая его взглядом.

Я знаю, что это значит.

У него есть связи. Такие, что лучше не спорить. Представляю, как обидно выучиться на врача, сколько сил и нервов нужно для этого, а потом не попасть на хорошее место просто потому что кто-то легко и без задней мысли занёс тебя в чёрный список…

Ожидаемо, доктор уходит, оставляя нас вдвоём.

Игнат ещё и провожает его до двери, которую потом замыкает.

На миг проскакивает мысль — а что если сейчас он скажет, что ничего не было?

Что мне привиделось, как он… трахал, да, я больше не буду подбирать выражения, именно трахал Алину на нашей свадьбе.

Даже не удосужившись запереться.

Я сижу на кровати, оперевшись о матрас, в белой больничной сорочке, бледная и очень худая. Выгляжу, наверное, ужасно. Несмотря ни на что в груди шевелится надежда — что если это и вправду так?

Боже, лучше пусть я сошла с ума.

Пусть.

Но я не была пьяна и никогда раньше со мной ничего подобного не происходило.

Всё было правдой, пусть только попробует сказать, что…

Игнат внезапно опускается на колени у моих ног.

Я перестаю дышать.

Как человек может так быстро меняться? Он был похож на медведя, огромного, с лёгкостью готового в любой момент сделать выпад и переломать мне хребет. На его мужественном лице было написано: «Я пришёл сказать, что ты не права»…

Но сейчас передо мной тот, кто совсем недавно целовал мне руки и говорил о любви.

— К чему это всё? — я даже не сразу понимаю, что произношу это вслух. Настолько сами по себе выпадают тихие слова.

Он берёт меня за руку, я выдираю пальцы.

Становится мерзко. Рот наполняется слюной, тошнит…

Наверное, он замечает это, потому что не пытается больше прикасаться.

Это на него непохоже. Он никогда не идёт на компромиссы. Раньше меня это устраивало, он получал всё, что хотел. Потому что я очень хотела отдавать, хотела радовать. И он всё же никогда не переступал границу.

Глава 4

— У тебя сердца нет… — всхлипываю я.

Игнат смеётся, будто безумец. Что-то нехорошее мелькает в чёрных глазах. Он забирается на мою койку прямо в обуви и кладёт ладони на мои плечи. Когда пытаюсь вырваться, вцепляется мёртвой хваткой, заставляя вскрикнуть от боли.

— Посмотри на себя, — говорит, — на кого ты стала похожа, Лера? Моя Лера… О чём ты говоришь? О каком ребёнке? Которому несколько недель? Да ты больше в больничке его оплакивала, чем вообще знала о его существовании.

Он едва ли не рычит.

Настолько уверен, что прав. Что моё поведение — абсурд.

Мой ребёнок — абсурд.

Наш ребёнок…

Не могу ничего ответить, не могу перестать рыдать. Единственное, что делаю — борюсь с тошнотой. Но тряска Игната совершенно не помогает.

— Отпусти, — наконец, выдавливаю из себя, — я не хочу тебя видеть… Не трогай…

— Что за театр? — вцепляется он в мои плечи ещё сильнее.

Становится ещё больнее, я плачу беззвучно, трясясь всем телом.

Я будто попала в параллельную реальность.

— Лера… — он, наконец, ослабляет хватку и говорит тише. — Лера, не стоит оно того…

— Я думала, что у нас будет семья. Я думала, что ты любишь меня. И нашего ребёнка.

— Буду любить, когда родится. Всякое бывает. Нельзя же так привязываться, ну, чего ты? — он касается моего подбородка. — У меня у матери постоянно выкидыши были. Да и абортов она сделала кучу, — он ведёт плечом, мол, это же ерунда.

— Ты, — я поднимаю на него глаза, полные слёз, — радовался, что я не похожа на неё. Почему тогда для меня такое должно быть нормой? Этого бы не случилось, — голос снова срывается, — если бы не ты!

Я бы очень расстроилась, если бы это произошло просто так. Винила бы себя больше.

Как они все повторяют мне каждый день — «так бывает…».

Но, конечно, не было бы истерик, я бы справилась. С его поддержкой и ради него же. Чтобы не расстраивать.

Надеялась бы на лучшее.

Улыбалась. Пироги бы ему пекла (дура!)…

Но когда всё вот так…

Когда жизнь встаёт с ног на голову…

Когда всё исковеркано…

Собрать себя по кускам непросто.

Ещё хуже, когда это обесценивают, когда делают вид, что ничего не произошло, когда пытаются убедить, что ты — чокнутая, раз так реагируешь.

— И я извинился, — в его голосе звучит сталь. Он злится. Он явно хотел отделаться минутой стояния на коленях.

Я всхлипываю, запускаю дрожащие пальцы во встрёпанные и без того волосы, пропускаю отчаянный стон, но через мгновение меня будто переключает. Всматриваюсь в его лицо. На миг мне не больно. На миг мне так всё равно.

Жаль, что долго это не длится.

— Давно ты любишь её? — спрашиваю и сама не знаю, что хочу услышать. Историю болезненной любви? Как он сомневался, как она отпиралась, ведь мы лучшие подруги. Так же было, да? А потом нахлынула волна желания и чувств, и я просто отошла на второй план…

Дело не в том, что она «увела» у меня мужа.

Если бы она сказала всё, как есть, я бы простила и отпустила. Было бы больно. Но бывает всякое. Держаться за того, кто разлюбил, бессмысленно. А Алинка тоже достойна счастья.

Но мне никто даже не попытался намекнуть.

Все меня обманывали. За дуру держали. Это самое страшное.

Предатели…

В ответ на мой вопрос Игнат усмехается. Он отстраняется от меня, хоть и не встаёт с кровати. Видит, что если продолжит держать, мне станет хуже.

— Люблю? — его потряхивает странно, как будто от беззвучного смеха. — Эту шлюху?

Я смотрю на него непонимающе.

В этот момент даже забыв всё, из-за чего страдаю последние дни.

— Я, — выдыхаю с осторожностью, — не понимаю тебя…

Он поддаётся ближе, вглядывается в меня, обнимает за талию, пытается поцеловать.

Я дёргаюсь, словно от огня.

Только сейчас замечаю — он явно уже неделю не брился, а ещё от него едва заметно пахнет алкоголем. Это тоже нетипичная ситуация.

— Моя девочка, ты правда… ты серьёзно?

Поцеловать больше не пытается. В губы. Зато касается горячими губами скулы, там где родимое пятно. Я уже не дёргаюсь, но с дрожью ничего поделать не могу.

— Если ты выбрал её… зачем так говоришь о ней?

— Никого я не выбирал, успокойся, — он снова злится. — С самого первого дня, как она приехала сюда — за тобой, на тёплое местечко, повадилась ко мне приставать.

— Нет… — срывается с губ.

Алина всегда много говорила о парнях. Иногда смеялась над тем, что у меня никого не было, в то время как она сама меняла деревенских, как перчатки.

Мама в последние годы была против нашей дружбы.

Глава 5

Я захлёбываюсь слезами, от каждого его поцелуя становится всё хуже и хуже. Он запускает горячую большую ладонь под сорочку, оглаживает бедро и цокает.

— Что ты с собой сделала? Такая худая…

Я хриплю в его ладонь, выгибаюсь в спине, зажмуриваюсь.

Как же так? Неужели никто не вмешается?

— Лера, это я, твою мать! — Игнат отстаёт от моих ног и кричит прямо на ухо, будто иначе я не понимаю. — Твой муж. Ты с ума сошла?

— Я… — рваный шёпот выпадает, когда он отводит руку от моего лица, — мне… пожалуйста, Игнат… Что я тебе сделала? Зачем ты так?

На ресницах подрагивают слёзы.

— Как? Да что я такого сделал?

Я смотрю на него, сквозь пелену боли смотрю и понимаю — он правда не понимает.

Ему удивительно.

Игнату, который говорил о любви, о семейном счастье, о светлом будущем, о том, что мне больше не нужно ни о чём волноваться рядом с ним, о том, что худшее позади.

Игнату, который целовал мои пальцы, когда они были в ранах и мозолях от усердной работы.

Ему. Ему удивительно.

Он не понимает.

— Лера, все мужики ходят налево. Секс без чувств — разве это измена? Чем это от рыбалки отличается?

Он хлопает ладонью по подушке рядом с моим лицом, заставляя вздрогнуть. И отстраняется резко. Встаёт с кровати, начинает расхаживать по палате.

Злой, в чёрной дорогой рубашке, изрядно измятой.

— Почему ты мне раньше не сказал?

— О чём? Об этом все знают. Я тебя всему учить должен? Учить как одеваться, как сосать, как вести себя в браке, да?

— Может быть, кого-то это и устроит, — сажусь, обнимаю себя за колени, то и дело поглядывая на дверь, всё-таки надеясь, что кто-нибудь из докторов его выгонит… — Но ты знал, что меня — нет. Ты не озвучил это. Ты не сказал, что будешь изменять. Что для тебя это норма.

Смотреть на него больно.

Но я не могу отвести глаза.

Он ухмыляется.

— Такие вещи подразумеваются сами собой, малыш. Как же… — ухмылка режет лицо, — с тобой сложно.

— Хватит… я так устала, — в голосе появляются высокие, острые ноты. Плаксивые… Из-за этого и самой противно. — Просто отпусти меня. Я уеду домой. Если ты боишься за свою репутацию или что-то ещё… Я ни с кем не буду это обсуждать.

— В деревню вернёшься? — он усмехается. — Ты так радовалась моим подаркам. Довольна была своей новой жизнью… Мы подписывали брачный контракт, забыла? Тебе ничего не достанется после развода.

Само собой. Я даже не думала о таком.

Киваю охотно.

Надеясь, что наш разговор подходит к логическому завершению.

— Я бы тебе сама заплатила, лишь бы отпустил без разговоров… И все вещи, всё, что осталось в квартире, я не буду забирать.

— Уйдёшь прямо так в сорочке, а? — выгибает бровь.

— Да.

Он подходит к кровати, прожигает меня взглядом, отходит к окну, тяжело молчит.

— Ты меня предаёшь, Лера, — наконец, произносит глухо.

— Пожалуйста… не надо сводить меня с ума.

— Ты говорила, что любишь. И что теперь? Из-за малейшей трудности вся любовь исчезла, а?

Я пытаюсь закрыть уши ладонями, но всё равно слышу каждое слово.

— Я люблю… — всхлипываю. — Но уже не понимаю — кого.

Он кидается ко мне. Вновь встаёт на колени.

— Лера, послушай меня, — берёт за руку, нет сил её выдирать, я уже едва понимаю, что происходит, всё через какой-то звон, шум, стук собственного сердца, — я не хотел тебя обидеть. Не хотел расстроить. Тем более так. Я три ночи не спал, Лер… Я так воспитан. Для меня это нормально. Я просто… просто сглупил. Неужели ты не дашь мне шанс всё исправить?

— Как мне тебе верить? — всхлипываю.

— Кроме этого ничего нет. Ты всё обо мне знаешь. Я не врал тебе.

Мотаю головой. Боль в висках усиливается.

— Хочешь продолжать так, как было?

— Я не буду ни с кем спать. Теперь я вижу, как тебе это важно. Малыш, я и подумать не мог… Я просто идиот. Я всё исправлю.

Целует мои пальцы, отчаянно, порывисто.

На моих губах играет слабое подобие усмешки.

— Сложно будет… я же бревно.

Он бросает на меня какой-то волчий, больной взгляд.

— Я ей этого не говорил, Лера… Только то, что я люблю пожёстче. А ты — нет. Но это всё неважно. Пожалуйста…

— Я не знаю… Я не смогу, нет… Мне… дурно. Пожалуйста, позови врача.

Но он несколько мгновений не двигается с места. Всматривается в меня, будто не верит.

— Лера, — поднимается всё-таки, — я люблю тебя. Я сделаю всё, чтобы ты меня простила.

Глава 6

Конечно, моей первой мыслью, когда я увидел её, не было «Хочу сделать своей женой». Но «хочу» было определённо.

Виталя сказал, что для меня на одной из его многочисленных тусовок будет парочка интересных экземпляров.

Подумал — почему бы и нет? Всё равно по пути. Захвачу с собой одну или двух, как раз завтра выходной. Даже позволю девочкам выспаться, прежде чем выпровожу из квартиры.

Фотограф эксклюзивно для крутого модельного агентства — мой лучший спонсор разнообразия в постели. Хотя оно, конечно, условное. Все девочки высокие и угловатые, зато типажи разные. И все фактурные.

Лера тоже такая. С самого начала я не мог свести с неё взгляда. В платье, которое ей явно вручил Виталик, коротком и расшитом позолоченными пайетками. Это может выглядеть колхозно и пошло, но конкретно в этом фасоне и конкретно на ней — шикарно. Острые скулы, яркие черты лица — глаза большие, аккуратный ровный носик, чувственные губы. Длинные тёмные волосы убраны в высокий хвост. Глаза из-за этого кажутся слегка раскосыми, а в сочетании с кошачьими стрелками она почему-то навеяла мне мысли о Клеопатре.

Идея для ролевой игры…

Но лучший акцент в её внешности это, конечно, родимые пятна. Я поначалу подумал, что это грим. Задумка ничего такая. Но стоило подойди поближе, понял — всё настоящее. Как и твёрдая двоечка в разрезе платья. Для девушки её комплекции размер невероятный.

Я хищно ухмыльнулся, прежде чем заговорить с ней.

А потом, возможно, совсем немного, но всё же поплыл…

Что-то в ней было такое…

Точнее, теперь-то я понимаю — что. Тогда просто обалдел, потому что не ожидал, что новоиспечённая модель, бывшая крестьянка, как сам фотограф называет своих завербованных девочек, будет мило смущаться (и это точно не часть флирта, как я решил в первые минуты), говорить честно о своём прошлом, о встрече с фотографом, хвалить его, хвалить девушек вокруг (соперниц), хвалить город…

Она ещё заметила, что у меня синяки под глазами как-то понимающе и пожелала больше отдыхать.

Глупая, здесь у многих синяки. Не всегда под глазами. В её сфере часто — на сгибе локтя. Но всегда не от усталости из-за работы.

Смешно.

Но я не стал шутить, говорить что-то грубое. В её голосе звучало такое тепло и забота…

Странный способ склеить мужика.

Интересно.

А потом я понял — она не собирается меня цеплять. Даже не думает об этом. У неё есть парень и — ха! — верность? Или есть на крючке рыбка покрупнее?

Ещё хуже — успела влюбиться в Виталика?

Я бы не рекомендовал, на его счету уж слишком много разбитых жизней.

Я даже завёлся тогда. И едва ли не чувствовал себя оскорблённым. Музыка играла такая, какую обычно ставят подростки под занятия сексом, жарко, модельки трясут худосочными задницами, а она говорит со мной о каких-то пустяках — детский лепет, — тратит моё время, даже не собираясь предлагать уединиться…

Ну и шла бы к… кто там у неё?

Вся суть в том, что никто. На мои вопросы Виталя только рукой махнул, мол, блаженная она, отвали.

Я не считаю, что все девушки — шлюхи. Знаю много приличных. Но в Лере есть много всего привлекательного и кроме невинности.

В первую очередь какая-то полупрозрачная, призрачная гордость. Она вроде как из простой, даже бедной семьи. Вроде как из села, даже деревни. Но в её движениях, правильной, красивой речи, в манере подавать себя и рассуждать нет ничего похожего на деревенский шик. Ничего вульгарного. Для неё здесь, может быть, многие вещи в новинку, но несмотря на это она смотрится гармонично среди моделей Витали. Точнее, даже по-хорошему выделяется.

Я тогда подумал — значит, и в моей квартире будет смотреться неплохо.

С каждым свиданием я всё больше узнавал её, всё сильнее хотел. А даже поцелуя добиться задача была сверхсложная.

В итоге я сделал неожиданное для себя открытие — она же идеальная кандидатура на роль моей жены.

Не то чтобы мне срочно нужно было жениться. Но как только стукнуло тридцать, задумался о семье. Дети, уют и всё прочее. Есть в этом что-то привлекательное.

Для меня жена не для страсти, скорее для дома и детей.

И Лера бы отлично в это вписалась.

Я могу ей доверять, она принадлежит к тому редкому типу людей, у которых в характере нет подлости, которые… по-настоящему думают о других и никогда не причинят боль в ответ. Тем более исподтишка. Ещё она достаточно сообразительна, чтобы быть другом. Красива — тоже важно. Умеет готовить и вот это всё. Ну и со здоровьем всё более ли менее. Хотя и на обследования её отправить надо.

Бинго же, разве нет?

Надо брать, пока ещё горячая, пока не испорченная, не развращённая большим городом.

Хочу быть её первым.

И желательно последним.

Это всё я вкладывал в простые и понятные для неё слова «Я люблю тебя», которые были вечным ответом на набившие оскомину вопросы. Типа «Зачем я тебе?».

Моя бедная Лера считает себя недостаточно хорошей для меня.

Глава 7

На следующий день Игнат, наконец-то, увозит меня из этого ужасного места.

Нет, отдельная хорошая палата, вежливые медсёстры — я это ценю. Но мне уже начинает казаться, что меня специально чем-то пичкали. Потому что ничего подобного я раньше не испытывала. Хуже было только когда застала мужа с подругой. Тогда я на несколько секунд попала в Ад. Но затем это всё взяли и растянули на несколько недель.

Я никогда ещё не испытывала таких эмоциональных качелей.

Мне до того казалось, что с психикой у меня всё нормально.

Оказывается, что нет. Игнат открыл мне глаза на себя саму? Но спасибо я ему за это, конечно же, не скажу.

Я не плачу по дороге только потому, что боюсь вернуться в больницу. Боюсь, что меня там запрут, продолжат пичкать неизвестно чем, и я никогда не поправлюсь.

Мамочка, не волнуйся обо мне, я буду в порядке.

Убеждаю себя как могу.

Плачем я не воскрешу ребёнка.

И наши отношения с Игнатом тоже.

Нестерпимо хочется оказаться подальше от него, но на меня всё ещё действуют препараты — даже потянуться и дёрнуть за дверцу в машине нет сил. А так бы просто вывалиться на ходу и… Нет, нельзя думать об этом.

Чувствую себя лишь куклой. Его куклой. К тому же сломанной.

Но этот эффект ведь пройдёт, верно? Я высплюсь, а завтра соберу вещи, пока его не будет дома, чтобы без лишних скандалов, и просто уеду.

Домой, да… пусть он и знает, где я жила, но ведь не станет выкуривать из дома, не станет ехать за мной?

Может быть, я ему и жена, но не рабыня.

Сглатываю вставший в горле ком, глаза печёт.

Он просто вынес меня из больницы на руках и усадил на переднее сидение. Хотя я бы предпочла не видеть его, предпочла бы заднее или вовсе — багажник.

Голова полна странных мыслей.

Даже в таком состоянии замечаю свою болезненную худобу. Такое Игнат обычно называется как-то звучно… «Героиновый шик» вроде. Становится страшно, никогда ещё я не выглядела хуже. На мне шёлковый топ на тонких лямках и джинсы. Всё большее. А самое главное — это впалый живот.

Конечно, он никогда и не был округлым, но…

Это заставляет меня заскулить. Хоть и очень не хочется привлекать внимание Игната. Но, господи… Как же трудно мысленно отпустить мою кроху. Попрощаться.

Я знаю, что не могу вечно вздрагивать от мысли об этой беременности, но…

Я очень хотела этого ребёнка. Этого. От человека, который любил меня. Из вселенной, где всё было хорошо.

И никакого другого…

Игнат сворачивает с главной дороги и едет куда-то по улице, которую я не узнаю.

Он бросает на меня взгляды. Я чувствую. Но сама делаю вид, что рассматриваю потёртую джинсовую ткань.

Не хочу ни жалости, ничего…

Если она вообще будет. За последние дни я услышала столько ужасных вещей от него, сколько не слышала за все месяцы совместной жизни.

Теперь я вспоминаю какие-то шероховатые моменты. Парочку шуток, которые мне не очень понравились. Грубость, если у него не было настроения.

Но это было настолько на фоне всего хорошего, настолько незначительно, что… что я начинаю сомневаться в собственном рассудке.

Не может человек так быстро перемениться.

А если притворялся — зачем?

Был бы этот брак выгоден для него, я бы хоть как-то могла всё для себя объяснить. Но нет же. Он казался таким влюблённым, окрылённым и всё время говорил, какая я хорошая, как я ему нравлюсь.

Детей хотел.

Но если он так среагировал на выкидыш, то как бы стал себя вести, если бы не дай бог наш ребёнок в будущем заболел? Сказал бы, что его лучше сдать куда-нибудь и родить нового?

Ну а что?

Всегда можно ещё родить…

Какой бред… Как? Как так вышло?

Мы всё продолжаем куда-то ехать. Хотя я уверена, что изначально заворачивать сюда Игнат не собирался. Но мне всё равно. Пусть.

Проносимся мимо коттеджей. Частный сектор? Не знала, что так близко к центру есть и такое. Здесь уже больше деревьев, зелёная трава. Сердце начинает биться чаще. Как… красиво.

На глаза снова слёзы наворачиваются.

Я так соскучилась по дому. Так не хочу возвращаться в его квартиру. Алина одно время жила с нами… Задерживалась несколько раз. Несколько раз у неё что-то срывалось.

Значит, они и там?..

Зажмуриваюсь. Крепко, до боли. Нет, нельзя об этом думать. Меня просто вытошнит.

Нам бы сейчас наслаждаться медовым месяцем… Если бы реальность не была так жестока. Но мы и не собирались сразу после свадьбы. У Игната слишком много работы.

Думали попозже устроить настоящее путешествие.

Я же вообще нигде не была.

Но я говорила ему, что лучше проведём время просто на природе.

Глава 8

Когда мы вернулись в его квартиру — нашу, когда-то я говорила «нашу» — я всё же поела, борясь с тошнотой, сходила в душ и закрылась в спальне. Точнее, Игнат сам меня провёл в комнату, где мы разделяли ночи. Просторная с огромной кроватью и окнами. Сейчас они занавешены плотными шторами. Кровать застелена шёлковым постельным цвета молочного шоколада. Ему раньше нравилось, как это сочетается с моими пятнами на лице…

Сейчас Игнат касается моего плеча, задерживает руку на несколько секунд, и уходит.

Как-то неуверенно, будто я действительно могу его окликнуть. Будто сейчас мне может хотеться, чтобы он рядом был.

Сильно клонит в сон, но я зависаю рядом с кроватью и не могу себя заставить лечь.

Вместо этого достаю из шкафа плед и сажусь в кресло, что стоит напротив.

Вспоминаю невольно все слова, что мне говорила Алина насчёт Игната, вспоминаю, как они вели себя, как мы общались все вместе.

Нет, сложно представить, что они могли спать за моей спиной прямо здесь.

Игнат смотрел на неё с презрением. Я не знала, что не так. Он объяснял — повадки, мол, внешность, и вообще, может, она у него украдёт что-нибудь — надо следить.

Мы ссорились. Мне было обидно за подругу. Я даже собиралась уйти в один вечер. Потому что не принимать Алину, значит, не принимать и мою семью. Меня.

В итоге Игнат смирился. Ничего плохого о ней не говорил, но и не особо любезничал.

И сама подруга пыталась поссорить меня с ним. Говорила, что он слишком много о себе думает и выглядит как тиран. Но и её я заставила успокоиться и не лезть в мою жизнь.

Я предлагала ей деньги на первое время, чтобы съехала, нашла жильё, устроилась на работу. Но она отказывалась у меня брать наотрез. Говоря, что решит все свои проблемы сама. Оставаясь здесь…

Потом Алина всё-таки съехала, сказала, что нашла кого-то, кто оплатил ей студию.

Это был Игнат?..

Я хочу всё выяснить. Как оно было. Где и сколько раз меня обманывали. Чтобы не надумывать лишнего. Чтобы не задаваться вопросами спустя месяцы или даже года.

Надо расставить всё по местам.

***

— Милый, пожалуйста… — после прекрасного ужина в ресторане, страстных поцелуев в прихожей, гостиной и, наконец, спальни, Игнат мягко, но уверенно подталкивал меня на кровать. Прямо в кожаной красной куртке и одной туфле на высоком каблуке. Вторую я всё-таки успела снять в коридоре. На его щеке, носу, губах и шеи следы от моей помады. Взъерошенный и какой-то нетерпеливый, он заставлял меня волноваться, дрожать, как пойманный в ловушку заяц, дышать через раз…

Я знала, что будет дальше.

Не уверена была, что всё ещё готова, но оттягивать было нельзя.

Он говорил, что все его отношения начинались с секса, что несколько месяцев держания за ручки — это слишком. Вроде бы не упрекал, просто говорил о том, что его волнует, при этом будучи постоянно на взводе.

Наверное… из-за этого…

Одна из новых знакомых недавно посмеялась надо мной, мол, мужчину надо кормить не только пирожками, иначе убежит…

А мне, да глупо, но было страшно.

Он такой сильный, высокий, опасный, опытный.

Только на ухо шептал такие вещи, от которых я покрывалась красными пятнами.

Я всё ждала, когда буду готова, когда сама устрою что-нибудь для него, но…

Потом на месяц из жизни меня выбила смерть матери. Мне нужно было время на одиночество. Любимые его попытки прикоснуться казались неуместными.

Просто не хотелось всё смешивать в кучу.

Заниматься любовью сквозь слёзы.

Теперь мне стало лучше. Я много думала о нём, но…

Игнат не дождался и, снимая с меня куртку, целовал в шею и спускался ниже с явным намерением получить то, что хочется.

— Пожалуйста… — решила отвлечь его от собственной одежды, обняла за шею, стала целовать.

— Не сейчас, да? — он едва ли не зарычал.

В глазах поволока, руки блуждают по моей талии, губы красные искривляются в недовольстве.

Я мотала головой, глядя на него неотрывно.

— Просто… можно… помедленнее?

— Ты вся дрожишь…

Он горячо поцеловал в шею, с губ сорвался стон. Прогнулась в спине… Это так приятно, что нестерпимо.

— Какая же ты чувствительная! — Игнат опрокинул меня на кровать, куртка уже валялась на полу, наша обувь тоже. — Малыш, я не сделаю ничего, что тебе не понравится, хорошо?

— Д-да…

Снова поцелуй, терпкий, уже не слишком вовлечённый — он думал о другом, ему хотелось зайти дальше.

Мне… тоже.

Волна жара прокатилась по телу и сосредоточилась между бёдер. Всхлипнула от одних только касаний его рук. Платье на мне Игнат просто разорвал. С такой лёгкостью, что я могла только гадать, бывает ли такое вообще.

Сердце колотилось в груди бешеной птицей.

Глава 9

Я, наверное, выглядела как полная дура. Глаза круглые от удивления и страха, покрасневшее лицо, слёзы на длинных ресницах, вид какой-то... может быть возбуждающий, а, может, и нелепый… Меня волновало, как я выгляжу в его глазах, но не могла ничего с собой поделать — от вида верёвок неприятный узел завязывался в животе.

Но Игнат — мой любимый мужчина. Он всегда был терпелив и нежен в отношениях. Я доверяла ему.

А потому не стала истерить, не стала просить перестать, придумать что-нибудь другое.

Моего заикания он уже слышал достаточно.

Вот только… всё же хотелось не так откровенно. Не так… голо?

Игнат как-то пошутил, что я, наверное, представляю секс, как что-то, что взрослые делают строго под одеялом поздней ночью.

Конечно, это очень утрированно, я всё-таки не с луны свалилась, но…

Да, в первый раз мне хотелось бы чуть больше полумрака, чуть больше нежности, тихих поцелуев… Хотелось, чтобы мне дали немного больше времени. Нет, не ждать днями, я про другое. Может быть, получилось бы расслабиться, если бы он целовал не так грубо и не норовил сразу же лезть в трусы.

Мы уже говорили об этом.

Он, наверное, забыл.

А мне хотелось, чтобы ему всё понравилось. Я люблю его. Это моё решение.

— И что будет? — всё же спросила, взглянув на него из-под ресниц. От смущения не получалось смотреть прямо, гордо… Но так не должно быть. Я собралась с силами, выпрямилась, словно расправила крылья и…

Игнат кинулся ко мне зверем, стал целовать, приговаривая:

— Какая же ты… Я не могу… Знала бы ты, как тяжело сдерживаться, глядя на тебя. Как тяжело не съесть…

Отзывалась на поцелуи, на страсть, на огонь…

С Игнатом в постели всегда шторм, всегда колючий жар в лицо и волна возбуждения, накрывающая с головой…

Как не захлебнуться?

В его поцелуях нельзя было нежиться, они обжигали, метили будто в самую душу…

Но всё же я притормозила его:

— Будь понежнее…

Он зарычал, обнял сильно, до боли, затем и вправду стал аккуратнее. Отстранился, открыл бутылку вина, из шкафа достал бокалы, наполнил один из них багровым и протянул мне.

— Очень хорошее.

— Спасибо.

Мне и вправду нужно было расслабиться.

— Лера? — бархатный голос заставил зажмуриться от удовольствия… или это вино? — Выходи за меня.

— Что? — замерла, перестала дышать. Послышалось?

Я знала, что здесь многие встречаются по несколько лет, прежде чем заключают брак. И даже не думала, что Игнат… Что он и вправду может, да ещё и так быстро, сделать предложение.

— Ты ведь слышала, — он улыбнулся. Так тепло. Сердце замлело. И я в тот миг поняла, что да. Что хочу быть с этим мужчиной. Что хочу сделать его счастливым.

Что всё и вправду будет хорошо. Говоря это, он не просто меня успокаивал.

— Ты можешь подумать, — выдохнул так, будто и вправду сомневался в моём ответе.

— Подумаю, — отозвалась, беря для себя несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание.

Игнат выгнул бровь.

Такое озадаченное, красивое, мужественное лицо.

Возможно, это возбуждало в этот миг чуть больше, чем порывистые движения и агрессивные поцелуи.

— Да шучу я. Конечно, да!

— О, я должен тебя наказать за это…

И вправду сделал. Я допила вино, его привкус забрал Игнат, а после связал мне руки над головой. Но это не самое страшное — ноги он развёл и привязал к кровати. В такой откровенной позе я предстала перед ним. Дрожащая, в ошмётках белья и платья. Вино немного сгладило страх, но куда больше — его предложение.

— Это… обязательно?

— Ты очень чувствительна, будешь кричать и вырываться. Но не от боли. Больно я тебе не сделаю, веришь?

Я верила.

И он не сделал, но было… изнуряюще.

Я стонала от одного лишь дыхания, горячего, ласкающего внутреннюю сторону бедра. После поцелуев, а затем — языка. Он окончательно избавился от трусиков и… зарылся лицом прямо в…

Кончики ушей стали гореть, сначала было просто неловко и странно. А потом он нашёл правильное место и ритм, и я…

Я и вправду начала дёргаться и кричать, словно меня избивали.

Голова кружилась, ноги дрожали, с губ срывались стоны…

Изредка Игнат слегка отстранялся, чтобы посмеяться, поцеловать в живот, заглянуть в глаза…

Я плакала. Просто от эмоций.

Но потом… Потом Игнат, вцепившись в мои ягодицы, стал проталкивать язык, и это уже было больно. Не сильно, но я захныкала, чем очень его удивила.

— Такая узкая… — от таких комментариев стало не по себе. — Сладкая… мне нравится. Расслабься, малыш, я осторожно.

Глава 10

Игнат освободил меня, прижал к себе и… вроде бы даже собирался продолжить, будто ничего и не произошло! Но я отстранилась, прикрылась влажной простынёй, не глядя на него, надеясь, что достаточно дала понять, что ничего не будет, пока его мама здесь.

— Малыш, прости, — он спохватился. — Я же говорил, что она своеобразная.

О да!

Я поднялась и стала ходить туда-сюда рядом с кроватью.

— Стыдно… как же стыдно…

На теле ещё поют и ноют его касания, немного больно, но боль почти приятная. Такое, наверное, испытывают после хорошей пробежки любители бега.

Но это был лишь первый раунд.

— Ну перестань, — схватил меня за лодыжку. — Хочешь я её выгоню?

— О чём ты говоришь? — высвободишись, продолжаю семенить. — Первое знакомство с твоей матерью — вот такое? Боже, она наверное и стоны слышала… Но зачем было заходить?

Игнат засмеялся. Не слишком по-доброму. Я остановилась, окинув его вопросительным взглядом.

— Малыш, она, наверное, на стоны и пришла.

— Что?

— Человек такой, — он поморщился.

— Надеюсь, что ты ошибаешься, — разве так бывает? Чтобы мать, сообразив, что сын в комнате с девушкой, вошла так просто и стала смотреть? — Она, наверное, теперь невесть что думает…

Такая странная информация в голове долго не удерживается.

А вдруг у неё со здоровьем проблема? Плохо стало, она пошла на поиски сына и застала такую картину. Мало ли. А её выражение лица, будто ничего особенного не происходило — просто шок. Или вообще просто со слухом беда?

Да мало ли…

Да, я сразу вспомнила мою маму, сразу захотелось защитить, помочь.

— Любимая, что она может подумать? Взрослые люди занимаются любовью у себя дома. В отношениях. Почти что в браке.

Я улыбнулась и протянула ему руку.

— Ещё не почти что.

Он поцеловал пальцы с таким трепетом, что все тревоги отошли на второй план.

— Можем хоть завтра заявление подать.

— Но… ты уверен?

— Да. Ты должна быть моей. И все должны об этом знать.

Очень романтичный момент. Мне захотелось его поцеловать. Но мама Игната будто специально начала греметь кастрюлями или чем-то вроде на кухне, возвращая меня мысленно к предстоящему знакомству.

Игнат ещё не представлял нас друг другу. Для меня это странно. Но всё же...

Оттого ещё более неловко.

— Но что она теперь подумала? Про верёвки…

Моя мама едва ли знала вообще, что так можно.

— А что с ними не так? Вполне невинно.

— Часто так делаешь?

Он ухмыльнулся.

— Ага…

В этот миг я подумала — мне ещё столько нужно узнать о нём.

В итоге я с приличным нарядом ушла в душ, а Игнат — заговаривать Любовь Михайловне зубы. Он говорил как её зовут всего один раз в начале знакомства, но я запомнила. Мне это было важно. Лишь потом я узнала, что они не ладили. Точнее, как выразился любимый, не было особого тепла.

Приняла душ, с ужасом считая синяки на теле. Отпечатки его пальцев…

Скрыла их за длинной рубашкой и джинсами. Заплела волосы в косичку. Вроде бы так нормально.

Интересно, её не смутят родимые пятна? Это ведь ничего?

Со всеми этими глупыми переживаниями, со смущением из-за откровенной сцены и ещё теплящейся на сердце радостью из-за предложения Игната, пошла на кухню. Но замерла в коридоре. Поскольку жених… теперь уже жених, боже, говорил с Любовь Михайловной на повышенных тонах.

— Да что я такого сказала-то? — отозвалась с ехидством женщина. — Говорю — как домой к тебе не зайду, у тебя скелеты шатаются. Ну и вкусы, Игнаша, не понимаю я этого. У тебя мать — такая красавица, всё при ней, а ты что? Оглоблей в постель тащишь… А сам — амбал. Смотри, сдохнет одна какая-нибудь, что делать будешь? Мамочке звонить? Нет! Папочке, да?

Как мерзко всё-таки звучали её слова…

С отцом у Игната отношения хорошие, это, наверное, и не нравилось Любовь Михайловне.

Но а про «оглоблей» — да, он говорил мне, что у него раньше было много моделей.

А теперь я одна.

— Я тебе повторяю, не нужно делать вид, что ты не слышала. Когда не надо, выделываешь из себя безумную старуху, но я-то знаю, что это не так.

— Я! — крикнула она. — Старуха?!

— Я тебе повторяю: Лера моя девушка. Невеста. Будь с ней вежлива. Хотя бы.

— А я говорила, — Любовь Михайловна зашипела, — говорила этому старику, что нельзя так просто спускать тебе с рук развлечения с наркоманками. Типа модельками, ага. Актрисами порнофильмов. А он мне всё — не лезь, не лезь. Что, охомутала, да? Беременная?

— Нет, — Игнат ответил спокойно.

Глава 11

Первая мысль про Алину. Мой телефон всё это время был у Игната, сейчас он разряжен, и я ещё не притрагивалась к нему. Не знаю, она хотя бы пыталась позвонить? Будет говорить со мной или та сцена на свадьбе — последний раз, когда я видела лучшую подругу?

Не знаю, как реагировать. Не знаю, стала бы её слушать или нет.

И чьё предательство хуже — тоже не знаю.

Бросаю взгляд на себя в зеркало. Измученная, глаза на пол лица поблёскивают, о скулы можно порезаться. Надо привести себя в порядок. Так не пойдёт.

Я чищу зубы, использую зубную нить, протираю кожу, что стала сухой, тоником, затем наношу увлажняющий крем с лёгким эффектом тональника, для губ достаю гигиеническую помаду. Теперь чуть лучше.

Улыбаюсь. Сама не знаю зачем. И выхожу.

Чувствую себя так, будто мне предстоит сражение. Но всё оказывается проще. Пришла не бывшая подружка, а родители Игната — Любовь Михайловна и Пётр Алексеевич. Они очень редко появляются вместе, хотя официально и не разведены. У старшего поколения как-то сложнее всё с этим. Хотя они и кажутся довольно прогрессивными, но Пётр Алексеевич всегда говорил мне: «Мы давали клятвы, Лера, пути назад нет, думать надо было раньше…».

Но если нет любви и брак в мучение… Я не согласна с ним.

Но это их жизнь.

Они ведут себя так, словно ничего не случилось, но я всё же понимаю, что что-то они знают. Просто потому что никого не удивляет то, насколько я похудела. И насколько иначе себя веду. Раньше я стремилась быть самым дружелюбным человеком рядом с ними. Искренне хотела, чтобы они одобрили меня. Особенно Пётр Алексеевич. Игнат с ним близок, я не хотела, чтобы он переживал.

Но вроде его отец без притворства хорошо ко мне относится.

Он очень похож на сына, только глаза пронзительно-голубые и волосы с благородной сединой. Такой же высокий, те же черты лица, да даже мимика схожа. В те моменты, когда Игнат кажется хорошим.

Есть ведь и другая, тёмная сторона.

Как оказалось.

Сейчас я, конечно, тоже вежлива с ними, но без энтузиазма.

И никаких уточняющих вопросов не задают.

Про медовый месяц, про беременность — молчок.

Что он им сказал, интересно? Хотя нет, погорячилась, неинтересно.

Я не собираюсь делать вид, что всё в порядке. Но и скандалить тоже. Отговорившись плохим самочувствием (правда), возвращаюсь в спальню. За дверью ещё звучат голоса, свекровь заливается соловьём по поводу чего-то там, мужской смех, чайник свистит на плите… Я должна была бы быть там. Создавать уют, предлагать прекрасный ужин, улыбаться, лепетать про ребёнка, про то, какой классный Игнат — так делают хорошие жёны? Не получилось. Не впечатлила достаточно, не заставила себя уважать достаточно, чтобы сдержаться и не присунуть той, кого призираешь…

Снова те же мысли по кругу.

В горле застревает комок слёз.

Неужели когда-то я жила, не перемалывая в голове предательство близких людей? Радовалась, строила планы… Правда? Это было словно в другой жизни. Во сне.

Но — увы — я проснулась.

Наконец, кроме всего прочего чувствую и злость. Не просто бессилие, не просто траур. Гнев и обида пульсируют в венах. Не выдерживаю и сношу с тумбы лампу, будильник и книжку «Первые роды — всё что нужно знать». И как я её раньше не заметила?

Подбираю, сажусь на кровать и замираю, глядя на обложку с беременной красоткой.

«Выкидыш? В этом проблема что ли?»

Сама не замечаю, как начинаю вырывать страницы.

Одну за одной, одну за одной.

Все эти истории мне больше неинтересны.

Все советы — без надобности.

Стук в дверь. Где-то на фоне. Плевать. Я продолжаю уничтожать то, что сама же купила и принесла в дом.

Глава про токсикоз, про массаж, про витамины, про психологическую подготовку к материнству.

Зачем это всё?

Зачем?

— Лера? — вздрагиваю от голоса… Петра Алексеевича. Игнат бы едва ли смог выдернуть меня из остервенелого транса, кудахтанье Любови Михайловны — тоже. Но этого человека слишком уважаю, чтобы не поднять взгляд.

— Да? — переспрашиваю так, будто ничего не происходит.

Ну, почти что.

Вся в листках, с которых на меня смотрят счастливые беременные женщины.

Он закрывает дверь и делает шаг ко мне. Пульс учащается, становится не по себе.

— Я, — отец Игната подтверждает мой страх, — всё знаю.

— Что конкретно?

Не знаю, что именно мог сказать муж… бывший муж? Он очень прямолинейный, но отец для него — святое. И сказать как есть, наверное, было бы не слишком просто.

— Лерочка, мне очень жаль, — и по глазам видно, что это правда. Игнат много хорошего о нём рассказывал. И я верю, глядя на Петра Алексеевича хочется сказать — человек с большой буквы. Большими принципами. Вот поэтому Игнат такой идеальный, воспитание отца — думала я раньше. — Он рассказал мне, что изменил тебе.

Глава 12

Почему ей всё, а мне ничего, а?

За какие такие заслуги? То, что она блаженная, фригидная и ничего не умеет, кроме как ебашить по-тупому — это конечно, это да. Хотела бы реально помочь матери, могла бы найти работу и получше. Телом даже. Но ей это и в голову не приходило, эгоистка…

У меня было бы столько вариантов, как достать миллионы — да хоть девственность на аукционе продать, ага.

Слышала, некоторые извращенцы столько платят, что можно до старости жить припеваючи. Жаль, у меня уже очень давно такой опции нет.

Но нет, наша мадам едет спину гнуть, портить внешность — единственное, что у неё вообще есть. Ноги до ушей, смазливое личико. Ну не дура ли?

Звонила на выходных, лепетала про огромные деньги. Семьдесят тысяч в месяц с копейками. Обосраться, да? Шесть часов сна, двадцать минут обед, за желание посрать матом кроют. А ей ничего — нормально. Хвалится.

Собака…

Я-то себя не на помойке нашла. Я бы до этого дерьма никогда не опустилась.

Но я ж и не блаженная. Матрона ёбаная.

А потом что? Везучий случай, и вот она уже через пару недель рекламирует на плакатах какой-то крем. И ей уже говорят, что могла бы всерьёз построить карьеру. Мол, данные хороши, плюс историю «из грязи в князи» всегда можно продать и сделать ещё и интересного персонажа. Чтобы народу нравилось… Как будто народ покупает «Vogue». Я валяюсь.

А затем ещё лучше — мужик из богатеньких, столичный, с собственным бизнесом.

Красавец, спортсмен, секси-доктор.

Так она расписала по крайней мере. Фотки прислала. На фоне там и тачка была его, и я поняла, что всё реально. Что у Лерки-то начинается сладкая жизнь.

А про меня даже не вспомнила. Не подумала позвать.

Ну я и сама напросилась. Мне пришлось очень кстати.

Срочно нужно было найти кого-нибудь с кошельком потолще. До того ревела несколько часов — жизнь говно. Приехала вся опухшая. И прямо ко двору этого по повадкам едва ли не князя. Оглядел меня с ног до головы и стал фыркать, как породистый кошак, которому дешёвую консерву подсунули.

Был у меня один такой. Сфинкс вроде. Украла его у одной мымры. Но потом он то ли сдох, то ли сбежал куда-то. Не помню.

А Игнатик-то чего моську заворотил?

Я же в постели лучше её в сто раз. Она от одних моих разговоров мерзкими красными пятнами покрывается. Ну трахнет он её, измажет кровью член, а дальше что?

На этом весь интерес и закончится.

А со мной интересно всегда. Я грёбаный универсальный солдат.

Ну, посмотрим, может быть, Лерке повезло. Может, он по ней с ума сходит, и на меня внимание не обратит. Если так — пройдёт проверку, без «б» вообще. Я не ей приехала отношения рушить, а свои дела решать. Буду навязываться на её работу, на встречи с его друзьями, на всякие крутые мероприятия. Чай и на моей улице будет праздник. Некоторые бабы неприступность выделывают, да тратят кучу бабла, чтобы только выглядеть, как принцессы, а не обезьяны. Чтобы быть каким-то неземным существом. Такие и не какают наверное, м? Но опять же, такую интересно добиться, а дальше что? Мужику не так много надо. Всё решает харизма.

Харизма и умение сосать.

По приколу жопой повертела, пару фраз вкинула, потёрлась об Игната как будто бы случайно.

А он завёлся не на шутку.

Я тогда в шоке была, если честно. Нет, уверенности в себе мне не занимать. Но не думала, что у мужика вот так просто крышу снесёт. А уж как перед Лерой стелился-то, соловьём заливался про то, какая она особенная и как ему нравится.

Но всё равно не дала, да?

А тут я — как удобно.

Я по чесноку в первые минуты думала подружку-то набрать и всё рассказать. Прям в мыслях сочился яд.

Пока ты работала, зайка, он меня трахнул в рот, потом кинул на кровать и порвал задницу…

Такой жёсткий, такой горячий, такой… надменный. Выказывал всем видом презрение, говорил всякие гадкие вещи, а смотрел с таким вожделением, что едва ли слюной не давился.

Да у него на меня вставал даже при Лере!

Я сначала так, эго почёсывала — или как это называется?

Приятно, когда тебя так хочет мужик с такой крутой тачкой. Он же сразу начал деньги давать. А я не будь дурой — всё брала и больше просила.

Рассказывать передумала поначалу, потому что дурынду не хотела терять.

Она мне как сестра. И хоть мы одногодки — младшенькая. Такая, блин, раздражающая, которая перетянула на себя всё внимание матери, испортила детство своими орами, которую втайне ненавидишь, но всё равно — семья.

Родных братьев или сестёр у меня не было.

Поэтому да, она милая, милая, а нахуй послать может, когда надо.

А мало ли как дальше судьба сложится? Терять тыл — да ну нафиг.

А потом Игнат всё больше стал занимать мои мысли. Хоть я и нашла себе здесь папика, его руки, его грязные слова, всё это меня не отпускало.

Глава 13

Когда уходит Пётр Алексеевич, я ещё несколько мгновений сижу на кровати неподвижно. Вспоминается один из откровенных разговоров с Игнатом…

После нежного, трепетного секса мы не легли спать, почему-то обоих тянуло на разговоры. Шторы были открыты, в окно светила огромная, красноватая луна. Игнат, встрёпанный и ещё разгорячённый, сидел на подоконнике с обнажённым торсом, по которому стекала капелька пота.

Я закусила губу. Сама сидела на кровати в лёгком полупрозрачном халатике.

— По крайней мере, ты знаешь, что такое любящая мать, Лер, — говорил с нарочитой мягкостью в хрипловатом голосе. — Ты будешь помнить много хорошего, правда?

— Да.

— Моя жива, конечно, но… Не почувствовала она, что такое быть матерью. Сама признавалась в этом много раз. Отец рассказывал — зашёл в детскую, а она стоит над моей кроваткой — мне и года нет — и спрашивает его: «Это точно мой сын?». Папа, конечно, подтвердил. А она…

— Что?

— Она такая: «Почему я ничего не чувствую тогда?».

Я помяла ткань в тонких пальцах и предположила:

— Может быть, послеродовая депрессия? Такое бывает.

— Да, тридцать лет прошло, а она всё никак не прошла. Всё так же ничего не чувствует, — в его чёрных глазах мелькнуло что-то странное. — У неё сердца нет, Лера.

Я поднялась, подошла к нему и запустила пальцы в волосы. Игнат прикрыл глаза и потянулся за рукой, словно отзывчивый кот. Сердце замерло от трогательности момента.

— Это в любом случае не твоя вина, слышишь? Она просто такой человек. Может быть, даже больна и вправду. Я слышала… это похоже на социопатию.

— Учитывая, что она стала выкидывать дальше… — он переводит взгляд в окно. — Изменяла отцу сначала тайно. Потом он узнал, что шлялась и по своим друзьям и по его. С некоторыми даже была на оргиях.

Меня передёрнуло.

— Да, а ты как думала? — он улыбнулся. — Два человека в постели. В браке. В своей квартире. Большинство пресыщается и хочет больше. Больше мест, больше людей, больше поз…

— Не говори мне о таком, — поморщилась.

В ответ Игнат усмехнулся и поцеловал меня в макушку.

— И что сделал твой отец?

— Пытался поговорить и всё исправить. Исправить её. Когда она поняла, что он её не бросит, стала наглеть и водить мужиков прямо домой. Тогда ещё бизнес отца только-только набирал оборот, он всё время пропадал на работе. И я насмотрелся всякого. А ей было всё равно.

Игнат стиснул зубы, я обняла его и поцеловала в щёку.

Я не представляла, как сильно это сказалось на нём. Ребёнок ждал от мамы тепла, любви и понимания. Она — островок спокойствия, самое родное и понятное в новом, порой непростом мире. Игнат тянулся к ней — в голосе до сих пор обида — хотел того же, чего хотят все мальчишки. И не понимал, что с ним не так, почему мама так себя ведёт.

А она, видимо, проверяла Петра Алексеевича на прочность, забив на чувства ребёнка.

Может, и вправду не представляла, что это такое — любить.

Мы ещё немного поговорили с Игнатом об этом. Ему было очень сложно говорить о таких личных вещах, глубоких, ещё ноющих на погоду шрамах. Я безумно ценила его доверие.

Потом разговор зашёл о моей маме. Он посадил меня рядом, обнял, перебирал волосы, успокаивал. Он всегда со вниманием относился к моему горю, к моим проблемам, и к маленьким радостям — тоже.

Что же случилось?

С ним.

С нами.

Выходки матери повлияли на него так сильно, травма забралась так глубоко, что он невольно повторил её действия?

«Шлюха…»

До сих пор не по себе от слов Петра Алексеевича.

«Проще было закрыться… Сделать вид, что ничего не произошло. Но разве себя обманешь?»

Он смог открыться отцу для которого измены — болезненная тема, но меня пытался убедить в своей жестокости?

Почему?

Мы были так близки…

«Он просто больной человек. А ты не доктор, чтобы лечить…»

Я не смотрела на это с такой точки зрения. Двоякое послевкусие после разговора с Петром Алексеевичем, с одной стороны он хотел меня успокоить, с другой заставил чувствовать себя виноватой. Ведь как можно бросить в беде близкого человека?

Я соглашалась на «и в горе и в радости», я не хотела только ту сказку, что была до свадьбы, была готова к трудностям.

К нищете, к болезням, возможно, даже к нервным срывам…

Но измена?

«…даже если с ним что-то случится…»

Разве я могу позволить ему что-то с собой сделать?

Разве… у Игната правда могут быть такие мысли?

Сердце начинает нещадно ныть.

Разве моя гордость может стоить нашей любви?

А его жизни?

Но я не представляю, как с ним дальше жить. Всё так сложно, мамочка…

Глава 14

«Я её послал, Лер, это просто помешательство. Лера, всё кончено. Никого больше, кроме тебя. Ты всё знаешь. Ты всё знаешь, больше ничего нет…»

Даже спустя несколько дней его порывистые слова и дрожащие пальцы не выходят из головы. Отчаянные поцелуи, припадания к рукам и коленям, умоляющий взгляд.

Мы взяли перерыв.

Прямо там начинать «новую счастливую жизнь» было просто невозможно. Меня тошнило от багровых стен гостиной, от кровати в спальне, порой от него самого…

«Я думал запереть тебя и не выпускать, Лера. Я думал, что так смогу удержать, но понимаю — так мы только отдаляемся. Обещай через неделю позвонить. Всё это время я буду в напряжении…»

Он успел много всего сказать, что заставляет чувствовать вину, прежде чем за мной закрылась дверь.

Моя родная деревня тоже омрачена этим предательством. Наверняка все будут спрашивать про Алину. Как же — лучшая подружка уехала ко мне. Под мою ответственность. И где она теперь, что с ней?

А мне откуда знать?

Но из города назад она едва ли уедет. Хватка у неё есть, а вот сентиментальность не наблюдается.

Игнат сказал, что она встречается со знакомым его отца. Стареющим бизнесменом. Он наверняка тоже женат. От этой мысли подташнивает.

Игнат выставил Алину настолько мерзкой мразью, что у меня появился вопрос — как он мог с ней спать тогда? Это хуже, это гораздо хуже варианта, где он влюблён в любовницу.

Я не понимаю. Такое не понимаю.

Внизу ждала машина. Игнат ни за что не отпустил бы меня трястись на автобусе семь часов. Хотя я люблю автобусы. Но было откровенно плевать — хоть вертолёт, лишь бы подальше. Под конец услышала звон посуды. Он крушил квартиру, у меня разрывалось сердце.

Ломать легко. Ломать не строить.

Что ж, я уже пару дней в деревне. Здесь не получается отдохнуть. Много плачу. Всё напоминает о маме. Я не смогла привезти дом как следует в порядок после её смерти. Была на похоронах и на поминках. Была никакущая. Игнат поддерживал, Алинка тоже — куда же без неё. Она всегда была где-то рядом, сколько себя помню. Ждала всё это время, в какой момент лучше ударить в спину?

Нет, я не буду думать о ней. Игнат мой муж, он убивается, ему плохо, он перечислил триста вариантов того, как это возможно биологически объяснить…. Я люблю его, я давала клятвы. А значит должна хотя бы подумать о нашем браке, а не хлопать дверью бездумно, на эмоциях.

Вот только думать трезво выходит с трудом. После его поведения в больнице и обратного дома, после слов Петра Алексеевича, после ливня из воспоминаний… Я только больше запуталась. И пока еложу на коленках где-то на дне сознания, ослепшая от слёз, сверху давит ещё и боль. Нарастающая, глухая. Эмоции уходят, остаётся что-то настолько глубокое, настолько серьёзное, что мне страшно. Будто ноги оторвали, и я только сейчас это собираюсь осознать.

Игнат сказал, что не думал, что возможно так всё порушить. Что ему страшно. Что с ним никогда такого не случалось.

Что ему на это было отвечать?

Ну да. Больно. Очень. Спасибо большое.

Я просто физически не могла говорить с ним. Смогу ли через неделю? По крайней мере, обещала позвонить. А слово я всегда держу.

Но этого так мало.

Мне кажется, нужны года, чтобы прийти в себя.

А Алинка… с ней я просто мысленно попрощалась. С такими друзьями никаких врагов не надо.

Несколько дней я убираю двор и дом. Перебираю вещи матери. Немногие хорошие надо отдать в церковь… Остальное… выкинуть рука не поднимается. Может, сама буду носить, если останусь здесь. Пока убираю всё лишнее на чердак. Мою окна, протираю пыль, собираю на веник паутину мою полы — теперь дома свежо и пусто.

Вчера наняла соседа покосить траву. У нас есть только тупая ручная коса, которая постоянно отлетает. Я решила не рисковать. Созрела малина, хоть за ней никто и не ухаживал в этом году.

Собираю ягоды в лукошко.

Сажусь за стол.

Снова начинаю плакать. Разрешаю себе. Это короткие приступы, после них легче.

Вдох-выдох. Так, всё, надо сходить в церковь, а потом заглянуть в магазин.

Что-то делать на свежем воздухе, куда-то идти всё равно лучше, чем маяться в квартире, где мне изменяли.

Уже близится деревянная церквушка. Я не скажу, что мы с мамой каждое воскресенье ходили сюда. Бывало, да. Но мы были верующими, а не воцерковленными. Я знала о Боге больше со слов мамочки. Никогда не советовалась с батюшкой. Но сейчас… чувствую, что с ума сойду, если не с кем не поговорю. Просто ради того, чтобы выговориться.

Во мне столько боли. И в горле застрял немой крик.

Это отравляет.

Я уже измучила сама себя, я уже хочу двигаться дальше, но не могу. Будто в оковах этой боли.

А с кем говорить? Мама умерла… Алина для меня — тоже. Идти к знакомым? Я никогда таким не страдала. Никогда. И не понимала тех, кто всё время ищет совета у других. Это же твоя жизнь — никто не может сказать, как тебе будет лучше.

Но сейчас…

Глава 15

«Ты уверен, что она тебе ещё нужна? Ты всё испортил. Как раньше уже не будет — дохлый номер, сын. Найди себе другую — не еби мозги…»

Как бы логично ни звучали все доводы. Я уверен. Был. Точнее… как бы это объяснить самому себе?..

Начал ухаживать за Лерой на пробу — так, посмотреть, что дальше будет. Правда ли эта святая наивность та, за кого себя выдаёт. Скучновато, конечно, местами смешно, иногда — трогательно.

Идеал да не идеал.

Жену нужно подстраивать под свои потребности. А мои специфические. Женщина должна быть податлива, как глина.

А вот тут проблемка.

Я пытался продавливать Леру, но чувствовал сопротивление. Естественное такое. Не нарочитое как у тех, кто лишь делает вид, что у них есть какое-то мнение, какие-то принципы.

Нет, Лера даже сама не осознавала некоторые вещи, не догадывалась о тщательно расставленных ловушках, но никогда не попадалась.

Я знал, что если буду откровеннее, просто спугну её. Она скажет: «Это не моё, нам не по пути». Я видел это по реакции на истории якобы про моих знакомых. По тому, с каким трудом доставался первый блядский поцелуй. По отсутствию попыток казаться соблазнительной.

Хоть и казалась тем не менее.

Бесхитростность, прямая как палка. Чистая. Светлая. Скучная.

Нормальная для жены — да. Обустраивать уют (я сразу сказал, что мне это нужно, что она будет сидеть дома с детьми, никаких съёмок после свадьбы, никаких Виталиков), рожать, готовить.

Как учил отец — делай что хочешь, но жена не должна узнать. Если узнает — ты облажался.

Но это ему нужно было спокойствие в доме, ага. Или же этого он хотел для меня.

Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы жена знала своё место. Чтобы не нужно было прятать бесконечных баб. Не нужно было играть роль.

Мужчина должен быть абсолютно расслабленным. Жена должна вдохновлять и доставлять удовольствие.

А с Лерой я всё время словно сжатая пружина. То нельзя сказать, то нельзя сделать.

Казалось бы — ну и пошли её, да?

А я хочу именно такую. Идеальную. Невинную. Только мою.

Хочу развратить её сам. Приучить к мысли, что будут любовницы. Просто потому что жена должна отлично выглядеть и воспитывать детей, а с синяками на лице это будет сочетаться не слишком.

Если не выпускать энергию на ней, если не играть с ней в эти игры, то с кем?

Для этого нужны другие.

И я всегда думал, что эту мысль будет просто привить. Для этого достаточно будет взять какую-нибудь сиротку, которой и в голову не придёт уходить от меня и в особенности моих денег.

Но Лера же непробиваемая, как оказалось.

Пиздец.

Как же это со временем стало накалять.

Думать, что говорю, что делаю, чтобы не дай боже не расстроить её и без того тонкую душевную организацию.

Как же хотелось, чтобы она уже увидела меня с кем-то. Да хоть с этой шлюхой деревенской.

Хотел огорошить. Расставить всё на свои места быстро. Поставить перед фактом.

Да, думал, может, не будет всё по щелчку, но в целом-то должно получиться.

Лера в любви мне клялась. Такие вещи дикие говорила — дескать, буду защищать от бед, буду поддерживать, буду такой, какой ты захочешь.

И при этом даже отсосать нормально не могла.

Сплошные бла-бла-бла. Так и хотелось взять её и встряхнуть хорошенько.

Хочешь сделать мне приятно? Может, посмотришь, как трахаю ёбаную Алину? Нет? Тогда не пошла бы ты?..

Одно время прям бесила меня. Но и цепляла так же. И вообще. Я уже всё решил. Сказал — будет моей. Значит, будет.

Хотя уже и проскакивали мысли — ох, намучаюсь я с этой дурой…

Ложь начала тяготить. Я и сам не понял, как попал в эту ловушку. Это всё из-за неё. Это она меня обманула. Заставила быть тем, кем я не являюсь. Игнат Макаров — улыбашка-ебанашка, домой в шесть, к ноге, словно пёс.

И за какие такие заслуги?

Правда, потом Лера забеременела. Мать прокомментировала, что сельские девки залетают так же быстро, как дворовые кошки. Похожи на то. Тем более что она сама из бедной семьи.

Это у нас с отцом видимо семейное — думать, что с золушками проще, а в итоге получать тот ещё геморрой.

Я сначала не мог осознать. Ребёнок? Вот уже через несколько месяцев будет ребёнок?

Затем понял, что реально рад. Ходил довольный, как дурак. Обсуждал с Лерой всякое инфантильное. И даже несколько дней не хотелось набрать Алину.

Потом свадьба, спонтанный секс. Я не собирался, но… Отказать себе в таком удовольствии не смог. Не верил, что Лера уйдёт, даже если застукает.

Слишком любит. Потерпит. Не зря же я её выбрал.

А она мало того, что начала истерить, так ещё и ребёнка потеряла… Нормальная бы смогла держать себя в руках. Сложно передать, как я на неё злился. И как испугался.

Глава 16

— Но… — ошарашенно оглядываю батюшку. Помню, как он давал мне просфорки, как переговаривался о чём-то с матерью — на неё он не кричал.

— Вы ещё и не венчаны, Лера, — он качает головой. — Ты во всём виновата. — Каждое слово как ножом по сердцу. — Ты, девочка моя, я тебя помню ещё совсем маленькой, ты должна была его привести к Богу. Этот ребёнок был зачат во грехе. Лера, — он морщится. — Неужели ты думала, что из брака без венчания выйдет что-то хорошее? О чём ты думала?

О том, что люблю его.

Но уж точно не об обрядах, о которых почти ничего не знаю.

— Ну не может быть, что из-за этого он поступил так. И после венчания было бы то же самое.

— Не тебе об этом рассуждать.

Я встаю, чтобы уйти.

Становится дурно. Нет, не хочу это выслушивать.

Но священник, хоть и старый, умудряется опередить меня и запереть дверь.

— Не могу смотреть на тебя. Кем ты стала. Пропащая душа… Я чувствую ответственность за тебя. Так что посиди и послушай.

— Я не хочу. Пожалуйста…

— Ты будешь гореть в Аду, если всё так продолжится, — напирает он.

От него неприятно пахнет вином и нечищенными зубами. Меня передёргивает.

Это место было светлым.

Не хочу, чтобы всё испортилось.

— Девочка, ты пришла за советом. За Богом. Так сиди и слушай. Надо было думать раньше, чем начала заниматься блудом. Что бы на это сказала твоя мать? Деньги, город, понимаю, но с соблазнами нужно бороться. Нужно было приехать раньше. Поговорить со мной раньше. Теперь только молиться. Просить прощения. Я бы на твоём месте стягал себя плётками, пока Господь не пошлёт прощение…

Я усмехаюсь. Нервно. Игнат всё же слегка меня испортил. Мысль мелькает — ему бы эта история с плётками понравилась.

Он бы нашёл с батюшкой общий язык.

Но язвительность долго не продерживается, с каждым словом батюшки только силы теряю.

Мне сложно было просто заставить себя встать на ноги и дойти до церкви.

Сейчас и вовсе, кажется, могу потерять сознание.

Боже, ты тоже думаешь, что я виновата во всём?..

— Ты уже связала себя с этим мужчиной. Теперь только идти дальше. Ты должна привести его к Богу. Лера — любовь жены должна очищать, должна быть чистым родником, к которому мужчина всегда может припасть. Этот человек — твоя ответственность. Ты его раба, ты служишь ему. Если все после блуда мужа будут говорить о разводе — настанет Конец Света. Если бы ты ему изменила, да, он мог бы развестись. И никакой мужчина не должен был после этого тебя принимать и брать грех на душу… Но ты женщина. Сейчас время Дьявола. Дьявол внушает женщинам, что они могут вести себя, как мужчины. Что они такие же, не хуже. Это не так. Как и весь мир создан, все животные, все реки и озёра, небо над головой — всё это призвано служить сынам Адама, так и женщина должна прислуживать мужу.

Мотаю головой. Нет, нет, где же в этом любовь и уважение?

— Плачь, это хорошо… Ты должна осознать свои поступки. Устыдиться и покаяться. Главное — покаяние. Всё ещё можно исправить, радость моя.

— Он меня предал! — срывается будто сам собой крик. Стискиваю пальцы добела в кулачки.

— Лера, это в тебе говорит гордость. Гордость — это худший грех. Грех Люцифера… Ты не должна думать о себе. Обижаться, жалеть себя — это всё слабость, всё от Лукавого. Тебе нужно просить у него прощение за то, что пыталась уйти. Молиться за вас обоих. И я буду за вас молиться, Лерочка. Потом сразу венчаться. И стараться, стараться, стараться ради вашего брака. Исправляй его, пусть думает о Боге. И тогда и он покается и придёт к тому, что больше не будет измен. Ты вышла за него замуж, это твой крест. Разводиться нельзя. Это очень большой грех. А ты ещё можешь прожить достойную жизнь.

— Но…

— Любить нужно мужа больше, чем себя. Ты ещё молода. Все совершают ошибки. Успокойся. Будет он изменять или нет — только твоя ответственность.

Он будто бы выговорился, сказал всё, что думает и больше не злится.

Голос теперь спокойный, речь степенная.

А меня будто вымучили где-то в застенках, и теперь сказали «Ну, всё, проваливай». Батюшка открывает дверь и провожает меня через церковь во дворик.

— Буду денно и нощно молится за тебя, Лера. Смири свою гордость, тогда ты сможешь по-настоящему услышать меня. И всё исправится. Вот увидишь. Ну — с Богом…

Чувствуя себя искалеченной, с трудом дохожу до лавочки и буквально падаю на неё.

Ладно. Ладно, отнесла пакет с вещами — и то хорошо.

Пальцы дрожат, я смотрю на них, они холодные и белые.

Не знаю, сколько времени проходит, как знакомый голос заставляет вздрогнуть.

— Лера, правда ты что ли?

Оборачиваюсь и натягиваю на себя улыбку машинально.

— Слава?

Всё ещё сомневаясь, всматриваюсь в светловолосого мужчину с авоськой в руках. Высокий и по-мужски красивый. Не так уж давно мы не виделись, может быть, год, но у меня голова кружится и в глазах пелена.

Глава 17

По сравнению с Игнатом Слава кажется каким-то таким… мягким и тёплым, что ли. Сравниваю, потому что последние месяцы не смотрела ни на кого, кроме мужа. Мой бог, тёмный идеал, а как же… Все в сравнении казались хуже. И мысли не было посмотреть с каким-то «таким» интересом. Хотя Игнат и ревновал к каждому столбу на съёмках. Следил за каждым моим взглядом. А я — нет.

Дура, да?

Идиотка просто.

Сейчас не могу отделаться от чувства, будто смотрю на Славика ему назло. Будто всё, что делается в моей жизни, связано с Игнатом. Благодаря или вопреки.

Пшеничные волосы, слегка взъерошенные ветром. Старый шрам поперёк брови. Светлые красивые глаза, обаятельная улыбка. Приятный, даже красивый парень. Алинка даже тюкала меня несколько раз за то, что не «замутила» с ним в своё время. Мол, упустила шанс. Хотя в то время сама пыталась его добиться — и ничего не вышло.

Зато Глашу взял замуж, её близкую подругу.

Мы-то с Алиной до сих пор связь поддерживали больше из-за ностальгии, детских воспоминаний, из-за того что знали много личного о семьях друг друга. Но в подростковом возрасте наши интересы разошлись. У меня мама заболела, а она как-то резко отдалилась, начала пробовать всё запретное — алкоголь, сигареты, секс. И с той же Глашей у неё было больше общего, чем со мной.

— Тебя шатает, — недовольно замечает Слава, останавливаясь. — Давай руку.

Очень приятно, что не пытается сам схватить мою противную сейчас, липкую от пота и холодную ладошку.

— Нет, не стоит… — отзываюсь шёпотом.

— Ну перестань, — он тепло улыбается, — ты хоть ела чего-нибудь? Или… болеешь?

— Нет, Слава, рак не передаётся воздушно-капельным…

Да, было время, половина деревни боялась заразиться от мамы…

Глупо, но некоторым людям бесполезно что-либо объяснять.

— Да я же не об этом, — теряется он.

— Просто слабость. Прости, — знаю, что погорячилась, ещё не отошла от слов священника. — И вправду почти не ела.

— А можно я зайду к тебе? Приготовлю что-нибудь.

— Приготовишь?

— Я же повар! Хочу похвастаться. Сам недавно вернулся — работал су-шефом в Питере, представь! — и такая гордость в его голосе, что у меня даже настроение поднимается.

— Это здорово. Я рада за тебя.

— Так можно за руку взять? Обопрёшься на меня.

Да, это было бы кстати. Меньше всего хочется упасть в канаву по дороге домой.

— Нас не поймут…

Я слишком хорошо знаю родную деревню. Не стоит. Но в тот же миг в глазах темнеет и меня ведёт в сторону. Слава подхватывает на руки.

— Всё, больше не буду спрашивать.

И так и собирается идти со мной на руках. Я вскрикиваю.

— Нет! Лучше уж за руку!

— Хорошо.

Он отпускает и крепко, но осторожно, сжимает мою ладонь. Странно себя ведёт. Хотя и раньше был хорошим, заботливым, но сейчас это уже другой разговор — мы стали старше, я пока ещё замужем, он — женат.

Ещё и в глазах что-то странное, но не опасное.

Наверное, и вправду меня жалко ему из-за матери.

Приму помощь, может, хоть отвлекусь немного от своих тяжёлых мыслей.

— Только продуктов у меня нет, надо в магазин зайти.

— Ну тем более — как бы ты без меня продукты тащила?

Улыбаюсь и качаю головой.

Спорить бессмысленно — едва ведь не упала при нём.

На удивление он не спрашивает о моей новой жизни. Может быть, ему так же неприятно, как и мне. Только он не знает об этом. Разговор очень меня радует — вспоминаем смешные моменты, которые оба застали в школе, в местном клубе, а точнее — доме культуры, в самой деревне… Как на речку ходили, как ездили толпой в город с дядей Лёшей, он на рынок птиц продавать, остальная толпа за продуктами, вещами и всем остальным, место было много для таких перформансов, правда, потом приходилось из волос перья вычёсывать, как он мне встречаться предложил…

Но об этом вспоминать — уже лишнее.

— А про Питер расскажи, как тебе там?

— Да, знаешь, не моё. Солнца вечно нет, в четыре дня зимой уже темно, летом жара и не поспать нормально из-за белых ночей. После смены даже нормально отдохнуть не мог.

— Но красиво же.

— Наверное, — он пожимает плечом.

И правда — когда приезжаешь на заработки не до красоты города. Я по себе знаю.

Алина ещё смеялась, мол, как ты там в столице, не зажралась ли?

А я ничего не видела, кроме серой многоэтажки, которая была рядом с общежитием, где в одной комнате было по двенадцать кроватей. В выходные просто спала.

Рассказываю ему об этом, он так легко подхватывает всё, что я говорю.

Так приятно бывает просто поговорить с тем, кто может тебя понять.

Глава 18

— Ты же понимаешь, Лера, — уже у моего дома Слава передёргивает плечом.

Я живу в общем-то на отшибе, дальше только кладбище за холмом, лес с одной стороны, с другой — поля. Дом деревянный, покосившийся уже… И раньше не было сомнений, что я могу жить здесь. Как жила всю жизнь. Но осознание дошло, хоть и поздновато — нет ничего, что держит в деревне больше. Мама умерла, близких друзей толком не было, знакомые, которые раньше казались хорошими, теперь… показывают настоящие лица?

Почему я ничего не замечала раньше?

Батюшка, чьи слова душу только калечат, сплетницы, которые развлекаются за твой счёт, следят, будто в лупу за насекомым… Неприятно. Рядом стоит развалина — раньше у нас была соседка, баба Нюра. Она разводила коз, и я любила ходить к ней в детстве, мы много разговаривали. Точнее — она говорила, а я лепетала.

Она уже давно умерла, и когда-то красивый двор зарос травой.

Кажется, я вернулась в иллюзию места, которого больше нет. Оно родом из детства. Но я уже выросла. Безбожно выросла.

— О чём ты? — открываю калитку и пропускаю его вперёд.

— Завидуют, Лера. Ты же стала жить хорошо, муж богатый, карьера, вещи… Не знаю, что ещё, — он как-то неловко улыбается. — Я рад за тебя. Даже выдохнул, когда узнал про твою свадьбу, если честно.

— Это почему ещё? — приподнимаю бровь.

Мы заходим в дом.

— Ну типа… Можно не сожалеть, что не был настойчивым, так? Если бы был, ты бы осталась здесь. Что я мог бы тебе дать? Куда мне?

— Неправда, — я не могу не улыбнуться — так трогательно он об этом говорит. Голова кружится, сажусь за стол. Слава моет руки и сразу же принимается разбирать продукты и ставить на огонь большой казан с маслом. Очень приятно наблюдать за мужчиной, который готовит, оказывается. — Деньги никогда не были мне нужны… Точнее, не так, конечно. Всегда хотела, чтобы у мамы было хорошее лечение. И на жизнь. На жизнь здесь много не надо — о большем я не мечтала, поверь. У нас никогда не было полноценного хозяйства. Совсем недавно моим пределом мечтаний была стая гусей, веришь?

Смеёмся.

Мне всё-таки кажется, что уже не могу веселиться по-настоящему. Лёгкости нет. Искренней радости. Но это ничего.

— Но тогда почему? — Слава поднимает на меня взгляд красивых глаз.

И есть что-то в его голосе такое… залежалое, непрожитое.

Хотя несколько минут назад на пороге говорил, что выдохнул с облегчением…

Я складываю пальцы в замок, упираюсь в них лбом, вздыхаю.

Слава спокойно нарезает говядину кубиками и отправляет жариться. Следом очищает лук, морковку и чеснок. Мне кажется, что пальцы его слегка подрагивают. Вдумываться нельзя.

Когда тебя любят безответно, лучше просто не замечать. Я так решила тогда. Помню об этом и сейчас.

— Понятно, — бросает он.

— Мне было не до того.

Он отвечает не сразу. Но когда отвечает, заставляет вздрогнуть всем телом:

— Не до того тебе было и тогда, когда познакомилась с ним. Просто я тебе не нравился.

Да.

Игнат нравился.

Очень.

И сейчас, когда вспоминаю, как он за мной ухаживал, сердце будто начинает биться прямо в горле, горячее и израненное.

И кровь… я чувствую её в корне языка.

Какая злая насмешка — любить Дьявола так сильно. До сих пор.

Пожимаю плечами виновато.

— Ну… Это ведь ничего не говорит о тебе. Надеюсь, ты не думаешь, что дело в деньгах. Хотя… можешь так думать.

Может, Славе наоборот будет легче убедить себя, что у меня просто были амбиции, был Большой Чёртов План. И я отшила его только потому, что он простой хороший парень. А мне нужен был богатый и злой. Ха.

Но пусть.

Я вовсе не против.

— Нет, Лера, пожалуйста, давай больше не будем об этом. Я правда порадовался за тебя. Что было в прошлом, то было в прошлом. У меня двое детей. Сыновья-погодки, представляешь?

Я улыбаюсь, пытаясь заглушить глубоко внутри себя боль.

Не хочу разговаривать про детей.

Но всё равно слушаю милые подробности от Славы, пока он нарезает помидоры и болгарский перец.

Он кажется действительно счастливым.

Мясо с овощами тушится около часа. Получается говядина в густом овощном соусе, пахнет божественно. За десять минут до снятия с огня, Слава добавляет ещё немного воды и макарон. Они напитываются мясными и овощными соками, соусом и выходит очень сытно и безумно вкусно.

— Намного лучше, чем в любом ресторане.

— Из того что было, — он улыбается.

Я всё ещё чувствую некоторое сопротивление, когда смотрю на еду. Но поесть надо — и так шатаюсь, долго так продолжаться не может. Да и с такой компанией трапеза всё же приятнее.

Мы продолжаем беззаботно болтать и есть, пока я, наконец, не решаюсь спросить:

Глава 19

Отец всегда был для меня эталоном. Я должен был занять его место, и к этому он готовил меня с самого детства. Иногда казалось, что речь вовсе не о бизнесе, связях, деньгах… Что он хочет, чтобы я стал им. Продолжил все дела, продолжил его мысли, жил за него дальше, когда его не станет. Есть в этом что-то тяжёлое, страшное, оккультное.

Но я привык.

Только сейчас понимаю, что некоторые вещи, что происходили в семье, странные или вовсе не нормальные.

Но… да, я привык.

Я не умел иначе.

Да и надо ли?

Всё шло своим чередом.

Лера закрылась в нашей спальне, её шатало, бледная, заплаканная, будто произошло что-то действительно ужасное. Издевательство с её стороны. Захотела чтобы мне было так же плохо из-за вины? Актриса из погорелого театра…

— Довёл девочку, — прошептала мама, раскладывая на столе продукты. — Страшная как смерть стала. Ужас…

Отец подошёл к ней, заставил обернуться и со всей дури ударил по лицу.

У матери мотнулась башка так, что я на мгновение подумал, что шея сломалась.

Стало не по себе — не слышала ли Лера этот хлопок?

— Рот закрой, не тебе, шлюхе, в это дело лезть…

Он обернулся на меня и жестом приказал выйти в кабинет. Сам пошёл за мной. Мы закрылись. Я готовился отхватить точно так же, как и мать. Но отец сел за мой стол, достал сигару из кожаного футляра на столе, закурил. Я встал позади и открыл окно.

Надеясь, что маман не попрётся в спальню к Лере плакаться.

— Ты просто имбецил, — наконец, начал отец. — Слышал меня? Это надо было додуматься ебать какую-то шлюху на собственной свадьбе. И даже ёбаную дверь не запереть. О чём ты думал? Не она бы зашла, так кто-нибудь другой. Несколько сотен человек… думаешь, среди них не было журналюг? Или тебе хотелось фотку члена на обложке, а? Пидор…

— Это точно мимо кассы, папа, — усмехнулся нарочито расслабленно и сел на стул напротив него.

Оправдываться нельзя. Ни к чему это хорошему не приведёт.

Мой отец чувствует чужой страх, как акула — кровь.

— За это, конечно, большое спасибо, — прогремел его голос. — Ты мне скажи только — что она до сих пор здесь делает?

— Живёт.

Он покачал головой и усмехнулся.

— Говорю же — долбоёб. Зачем тебе такие проблемы? Испортил всё — пинай под зад. Хороший был вариант — не спорю. Сиротка — так вообще, джекпот. С живой семьёй, тем более хорошей, брать нельзя. Тогда жена не будет принадлежать тебе всецело, тогда ей будет куда идти.

— Да, знаю.

— Знаю, — поморщился он, передразнивая. — А чего тогда всё похерил? Вот надо было тебе шоу устраивать? Теперь развестись по-тихому только и пригрозить ей, чтобы помалкивала. Пусть возвращается в свою деревню и нос оттуда не высовывает. Найдёшь другую — да смотри, чтобы поглупее была. Ты всё-таки был близко к идеалу, но это не топ десять. Слишком гордая.

— Да понял уже. Только не хочу её отпускать.

Он выдохнул сизый дым и возвёл глаза к потолку.

— Плохая идея. Всю жизнь себе испортишь. Не сладишь с ней. Надо, чтобы у неё даже мысли не было об изменах. А теперь даже если простит — будет следить за тобой, да и вообще… считать, что ты виноват перед ней. Ты поставил себя в уязвимую позицию, Игнат. Потерял свою власть над ней. Хочешь пресмыкаться всю жизнь? Вот мой тебе совет — шли взашей. Повезло с выкидышем. Только живого выродка тебе не хватало от этой курицы после всего.

— Но… не надо так.

— А ты не ведись. Всё равно всё закончится логично — расставанием или смертью. Такой итог всех отношений. Иного не дано. И каждый день до конца будешь пресмыкаться. Нет уж. Я сам поговорю с ней. Могу отвезти в деревню… как она там называлась? Ну что ты? Денег дадим — и всё на этом.

Я встал, стиснув пальцы в кулак.

— Нет. Это окончательное решение. Она останется. Лучше я не найду. Подлости от неё не будет, шантажа, опасности. А с остальным я сам разберусь.

— Шлюха права, — вспомнил отец слова матери, — ещё убьёшь её — могут быть проблемы. Я всё видел в её глазах. Уже сломал. Уже от трупа чего-то требуешь — это бесполезно. Не занимайся ёбаной некрофилией.

— Может, — усмехнулся, — ещё воскреснет.

Отец, поняв, что не смог бы меня переубедить, потушил сигару и стал размышлять:

— Тогда попробую иначе. Что с тебя взять? Но увидишь, Игнат, я окажусь прав. И не плачься потом мне, ясно тебе?

— Да, отец. Спасибо.

Он улыбнулся и стал расписывать:

— Ну что? Скажу ей, что ты болен, что горем убиваешься, что если она уйдёт, то ты сдохнешь, как пёс подзаборный. Что смотришь? Да, теперь ты жертва. Ты же пытался её переубедить, что она не права, да? Не получилось? Ну так вот, надо, чтобы вину чувствовала и ответственность. Пусть подумает — если ей так херово, то тебе в сто раз хуже. Капельки себе в глаза покапай что ли. На коленях поползай, сказку расскажи — ты это умеешь. Такая как она после этого не уйдёт. Хотя лучше подумай ещё раз — надо ли тебе это.

Глава 20

— Моей измене?

Всё будто в замедленной съёмке. Сердце начинает гулко стучать в груди. Чувство такое, будто с ума схожу. Все пытаются меня убедить, что это я виновата. В измене Игната — сначала. А затем — в том, что сама изменила… Когда, интересно?

— Ну да, — он кивает и тянет руку, чтобы коснуться моего кулачка, но тут же вцепляюсь в собственные колени. — Я понимаю как это бывает, правда… Сразу много людей, мужчин, знакомства, другой мир… Которого, ну, коснуться хочется. Да и молодая ты ещё, не надо было так рано жениться. Какая уж тут верность?

Понимает, значит. Жене с двумя детьми изменял и думал, что мы похожи. Найдём общий язык. Что я его пожалею и пойму. А он — меня.

Как же мерзко становится.

От еды, приготовленной им, моментально мутит.

— Убирайся…

Он выгибает бровь.

— Лера, я же не хотел тебя обидеть…

— А ты не подумал, хоть на секундочку не задумался, что это может быть неправдой? Что Алина сама… сама… — даже выговорить это не могу.

Всё заслоняют жгучие слёзы.

— Оставь меня…

Но Слава не уходит. Бросается ко мне, совсем как Игнат недавно — на колени, в ноги, заставляя ещё больше содрогнуться от воспоминаний.

— Ну что ты, Лера, я к тебе со всей душой…

Пытаюсь оттолкнуть его от себя, и уже кажется, что всё — сейчас будет только хуже. Единственный, кто отнёсся ко мне с теплом здесь, ввергнет меня в ещё больший мрак. Может быть, он и шёл сюда с этой мыслью. Мол, раз я изменила мужу с кем-то, то и с ним могу. Бедная Глаша…

— Да за кого ты меня принимаешь? — рявкает и, наконец, отстраняется. — Я разве хоть раз пытался тебя принудить?

— Уходи, пожалуйста, просто уходи…

— Да что изменилось, Лера? Я пять минут назад был тут желанным гостем. Не собирался я тебя трогать.

Он начинает вышагивать туда-сюда по кухне.

Скрипят половицы.

Сколько же можно… Сколько же ещё?

— Я не понимаю, как ты мог жене изменять… — конечно, меня это так сильно возмущает — рана от Игната всё ещё кровоточит.

— А сама то? Что, наврала Алинка? Вижу, что наврала… — он плюётся, и в голосе начинает звенеть какое-то яростное презрение. — Всегда терпеть не мог эту прошмандовку… Ну а ты? Я думал, хоть повзрослела, изменилась, но нет, ты всё-таки такая же.

— Изменять — значит, повзрослеть?

Он хмыкает.

— Повзрослеть, значит, понять, что мир не делится на чёрное и белое, что всё сложно.

— Самое дурацкое оправдание, что я когда-либо слышала! — поднимаюсь на ноги, повышаю голос. — Ты хотя бы не своди меня с ума!

— Нельзя быть такой «правильной», Лера! А, хочешь, угадаю? Это не ты ему изменила, а он тебе — да?

Из меня будто весь воздух разом выбивают.

— Ну, угадал.

И какое довольство в голосе!

— И ты побежала сюда плакаться, да? Вот такие все, Лера. Лучше не будет. Повзрослей!

— Значит, ты бы мне тоже изменил? И плюнул бы на то, что я из-за тебя потеряла ребёнка? — не знаю, почему кричу именно это, я просто безумно расстроена и зла. — Тогда ты правильно выдохнул, Слава!

— Что? — он отчего-то теряется, подходит ко мне, берёт за плечи. — Что с ребёнком?

Я пытаюсь вырваться, уже натурально рыдая.

— Я не знал, что ты была беременна…

— Была, пока не увидела, как он… с Алиной… на нашей свадьбе…

Я едва ли не падаю. Слава притягивает меня к себе, обнимает и гладит по спине. А я рыдаю и что-то говорю, говорю, говорю… Про Игната, про измену, про ребёнка, про священника, про маму…

Ещё минуту назад мне было плохо из-за того, что он находился рядом. Противно. Очередной изменщик. Очередной мужчина, который ставит свои низменные желания выше чувств тех, кого вроде как любит… Ненавижу, уйди, исчезни, исчезните все! Сейчас же вдруг стало всё равно. Не осталось ничего на мгновение, кроме собственного горя, которое с каждым словом выходило из меня всё больше… Мне нужно было выговориться. Нужно было, чтобы кто-то обнял и… да даже не пожалел, а просто хотя бы не обвинил…

Наверное, скоро мне станет тошно и мерзко от этой сцены, от себя, от Славы…

Но пока я утыкаюсь в его рубашку лбом и дрожу, всхлипывая и поскуливая.

Он долго всё выслушивает, затем подхватывает меня на руки и вместе со мной садится на лавку.

Всё это длится, пока моё громкое дыхание вместе с остатками истерики не поглощает тишина.

Слава ничего не говорит. Просто укачивает меня слегка в объятьях, будто ребёнка, и я почти засыпаю.

Мне так не хватало… За всё это время Игнат, который хотел удержать меня, сохранить наш брак, не обнял, нет…

За окном уже стемнело. Когда осознаю это, словно трезвею и стараюсь выпутаться из сильных рук Славы.