Изнанка Дисгардиума: Детство Йеми.

Глава 1. Край Мира

Граждане убивают сразу. Неграждане умирают медленно. Это - единственный закон, который здесь не пишут на стенах. Его выжигают на подкорке. С первого дня.

2064 год. Город, которого нет. Сточная цистерна континента, шрам, скрытый от карт и спутников.

Здесь небо было не просто серым. Оно было цвета ядовитой грязи, запекшейся крови и ржавого железа, сливаясь на горизонте с зубчатыми громадами давно умерших заводов. Они не работали, но дышали - выдыхали в густой, как сироп, воздух миазмы машинных масел, серной кислоты и чего-то сладковато-трупного, что въедалось в одежду, в кожу, в легкие, становясь частью тебя. Воздух можно было жевать. И он всегда был на вкус отравой.

Муравейник. Сто этажей ржавого бетона, старых неоновых вывесок и паутины проводов, где жизнь текла не по паспортам, а по кличкам, не по законам, а по понятиям, высеченным из голода и страха. Дети здесь учились не читать - они учились выхватывать кусок заплесневелого хлеба из-под носа крысиной стаи. Женщины торговали не телом - тем, что от него осталось: теплом, стыдом, призраком достоинства. Старики умирали молча, в темных углах, и их замечали только тогда, когда запах гниющей плоти начинал перебивать вонь хлорки и горелой пластмассы.

Йеми проснулся от того, что что-то острое и настойчивое впилось в его ботинок. Не сон - реальность. Тусклый свет аварийной лампы выхватил из тьмы морду огромной крысы. Тварь, облезлая, со шрамами вместо шерсти, с яростью грызла ботинок, уже прочувствовав вкус плоти сквозь дыру. В глазах зверька горел не голод. Горела чистая, незамутненная ненависть аборигена к пришельцу, занявшему его территорию.

С диким проклятием Йеми рванул ногой. Крыса, фыркнув, отскочила, но не убежала. Замерла в позе готовности к прыжку, скаля желтые кривые клыки. Йеми схватил с пола зазубренную металлическую пластину, единственное, что осталось от отцовского наследства.

- Иди ко мне, тварь, - просипел он, - Сделаем из тебя шашлык.

Крыса поняла. С обидным презрением флегматично развернулась и скрылась в щели в стене, унося с собой его последнюю надежду на целую обувь.

- Ещё один день в раю, - горько выдохнул он, разминая онемевшие, вечно холодные пальцы.

На стене мерцал разбитый голопроектор - кастрированный Сноустормом подарок негражданам для трансляции новостей. Идеальная пытка: показывать то, чего тебе никогда не видать. Лицо диктора, неестественно гладкое и спокойное, вещало из студии где-то в Новой Женеве: …Совет ООН и корпорация Сноусторм утвердили новые квоты на эвтаназию для лиц с индексом социальной полезности ниже М. Напоминаем, мигрантские центры предлагают добровольную стерилизацию в обмен на месячный доступ к системе центрального водоснабжения…

В горле встал ком. Вспомнилась мать. Не ее лицо - оно уже расплывалось в памяти. Ее руки. Худая, испещренная венами кисть, сжимающая пустую пластиковую кружку. День, когда пришел новый указ. День, когда из ржавых кранов на этаже вместо коричневой жижи перестало течь вообще хоть что-то. Она умерла тихо, словно извиняясь за свою ненужность. Ее унесла Санитарная служба - еще до того, как появился запах.

Йеми плюнул на пол. Слюна была черной, густой - последствия диеты из переработанных промышленных отходов, которые Сноусторм великодушно выделял в качестве пайка. Песок скрипел на зубах. Вечный спутник утра. Песок, ржавчина и отчаяние.

Он был Щенком. Мальчишкой без клана, без защиты. Так его окрестили после того, как пропал отец. Не умер - пропал. Растворился в ядовитых туманах Муравейника, оставив после себя только долги да щемящую пустоту.

Его приютил старый Джабо. Морщинистый, как высохшая груша, старик с глазами-щелочками, в которых теплилась искра давно забытого безумия.

- Ты не просто щенок, - говорил он, вливая в Йеми самогон, пахнущий антифризом. - Ты сын пса Триады. А псы в этом муравейнике либо кусают первыми, либо их давят сапогами. Выбирай.

И Йеми понял. Отец оставил ему не только долги. Он оставил ему ярость. Холодную, острую, как лезвие.

Правила трущоб были просты и железны. Не смотри в глаза старшим. Не кради у своих. Не проси помощи. И главное - никогда, ни при каких обстоятельствах, не показывай слабость. Она здесь смертный приговор, который приводят в исполнение медленно и с удовольствием.

Йеми нарушил все три правила за один день.

Живот сводила такая боль, что темнело в глазах. Он украл. Глупо, сгоряча, не спрятал. Пачку сухпайка у Красных - шайки малолетних отбросов, контролировавших их этаж. Поймали мгновенно. Кто-то донес. Всегда кто-то доносит.

- Ты чё, папашу своего вспомнил? Думал, тебе можно? - Вожак Красных , долговязый уродец с шрамом от бритвы, рассекшим губу и десну, прижал его к стене ржавой водосточной трубы. Из нее сочилась бурая жижа, пахнущая мочой. Удар кастетом в солнечное сплетение. Йеми сложился пополам, захлебываясь собственным легким, из которого ушел весь воздух. Звон в ушах. Тошнота.

Но хуже боли был смех. Над ним ржали. Громко, истерично, похабно. А в трущобах, если над тобой смеются, ты уже не человек. Ты - шут. А шутов режут первыми, для потехи.

Старый Джабо нашел его в темном закутке, возле гудящих генераторов, где Йеми прятался, свернувшись калачиком в луже конденсата, пытаясь стать невидимым.