Изнанка небес

Начало

Чтобы вспомнить, нужно найти якорь.

Что-то, что позволит зацепиться за реальность в тот миг, когда память начнет рассыпаться пеплом между пальцами. Один запах, обрывок случайного голоса, чей-то мимолетный взгляд — и сердце вдруг узнаёт то, о чем разум давно и благополучно забыл.

Хорошо, когда ты знаешь, кто ты. Когда чувствуешь собственное «я» под кожей, ощущаешь его в каждом вдохе. Но что делать, если память стерта до глянцевого блеска? Если всю жизнь ты просто существовал... существовал, потому что так было «надо»?

Это «надо» никогда не принадлежало тебе.

Другие решали, что тебе чувствовать. Как смотреть на мир. Когда смиренно молчать, а когда — выдавливать из себя улыбку. Они решали за тебя абсолютно всё. Эти Правила всегда были рядом — холодные, четкие, как трещины на ледяном стекле. И ты шел вдоль них, не оборачиваясь, не задавая вопросов. Слушал, подчинялся, послушно ставил ноги в чужие следы.

Ты был просто винтиком в огромном, бездушном механизме. Актером в бесстрастном спектакле, где сценарий написан кем-то, кто никогда не видел твоего лица.

А потом — однажды — что-то ломается.

Тихо. Почти незаметно.

Может, твой взгляд на долю секунды дольше задержался на отражении в витрине, и ты вдруг не узнал того, кто смотрит на тебя из глубины стекла. Или случайное слово, брошенное кем-то вскользь, отозвалось внутри тупой, саднящей болью. И в этот момент ты просыпаешься.

Мир вокруг мгновенно теряет смысл. Все кажется дешевой декорацией: улыбки — нарисованы мелом, свет — искусственный, а сам воздух кажется чужим выдохом, застывшим в бесконечной, душной паузе. Ты оглядываешься и впервые осознаешь жуткую истину: это не ты живешь. Это тобой — живут.

И тогда внутри поднимается не страх. Там рождается нечто дикое, первобытное. Сопротивление. Пробуждение.

Эта история — мой якорь. Моя тонкая нить, которую я бросаю в темноту прошлого, чтобы не захлебнуться в настоящем.

И я начну с того, как я пала.

1

Свет. Он здесь повсюду, и он слишком ярок. Он стремится проникнуть в самую глубину, разъесть, растворить, выжечь всё, что способно отбрасывать хотя бы бледную тень. Иногда кажется, что эта белизна прожигает мне глаза… Хотя глаз в привычном понимании у меня нет.

Странно. Ведь я сама соткана из этого света. Из его пульсации, сияния и тепла. Вокруг — бескрайняя белая бездна, где потоки энергии, словно дыхание мироздания, проходят сквозь меня насквозь. Я не знаю, где заканчивается мое «я» и где начинается Он. Очертания моих крыльев лишь едва мерцают в этом мареве — огромные, невесомые, сплетенные из звездной пыли и солнечного ветра.

Они принадлежали мне — и всё же были не моими. Они несли меня сквозь небеса, где нет ни времени, ни звука, ни спасительной тьмы. Только бесконечный, безжалостно чистый свет.

Быть ангелом-хранителем — высшая честь. И непосильное бремя. От нас зависит, какую тень или какой отблеск оставит после себя человеческая жизнь. Наша задача — оберегать и мягко направлять, быть рядом, когда путь становится слишком темным. Присутствовать, не вмешиваясь. Шептать, когда мир вокруг кричит.

Десятки подопечных связаны со мной тончайшими нитями. Они пульсируют в пространстве, переливаясь оттенками чувств: вспыхивают золотом, когда кто-то смеется, и тяжелеют свинцом, когда страдает. Я чувствую их всех. Каждого. Но порой я не понимаю, что именно они чувствуют. Человеческие эмоции слишком многослойны. Они одновременно обжигают и манят к себе.

И в последнее время я всё чаще задерживаюсь рядом с ними дольше дозволенного. Смотрю, как они любят, как совершают ошибки, как живут. Внутри меня зреет опасное, кощунственное желание — понять.

Правила просты и нерушимы:

Не влиять на ход судьбы, даже если зло занесло нож над порогом.

Не вселяться в подопечных.

Не сближаться.

И самое главное — никогда не вступать в прямой контакт.

Мчась сквозь сияние, я вдруг замерла. Остановилась в безвременье, где нет ни верха, ни низа. Мои одежды, сотканные из чистой энергии, струились, откликаясь на ритм мирового потока. Люди описывают нас так, как им удобно — наделяют лицами и телами, чтобы не сойти с ума от нашей истинной сути.

Но что-то изменилось. Внезапное сомнение пронзило меня, холодное, как трещина на идеальном зеркале. Я ощущала — себя. Слишком отчетливо. Будто изнутри пробивался тихий диссонанс, едва различимый шепот: «Ты — другая». У нас нет пола. Мы — лишь воля и движение. Но почему я машинально называю себя в женском роде? Почему мои мысли текут именно так?

И главное — почему я чувствую?

Появление Высшего заставило мои мысли рассыпаться, как лучи, разбитые о стекло. Я мгновенно склонилась, позволяя покорности заполнить пустоту внутри.

Передо мной возник Серафим Первого Круга. Его присутствие ощущалось раньше, чем виделось: воздух зазвенел, свет уплотнился до ослепительной, болезненной белизны. Две пары его крыльев сияли так яростно, что мое собственное тело начало таять, становясь бесформенным. На фоне его величия мои крылья казались тусклыми, выжженными. Маленькая искра перед лицом солнца.

— Я чувствую смятение, дитя, — голос прозвучал прямо в сознании. В нем не было тембра — только вибрация силы, разрывающая пространство.

— Прости... — мысленно отозвалась я. — Я направляюсь к Разлому. Подопечные нуждаются во мне.

Тишина длилась миг, но в этом месте миг равен вечности.

— Ты знаешь правила. И знаешь, что последует за нарушением воли Отца.

В его словах не было гнева. Только ледяная констатация структуры, где нет места вопросу «почему». Я склонилась еще ниже, стараясь скрыть дрожь света на кончиках крыльев. И вдруг ощутила — контроль. Невидимая узда сомкнулась на моем разуме, обжигая изнутри. Мое смятение было раскрыто. Я почувствовала недовольство Серафима — резкий всплеск жара на ледяной коже.

Я осмелилась сделать вдох — если это можно так назвать — и, собрав остатки воли, вспыхнула. Мир растворился. Я метнулась вперед, прочь от этого ослепительного, карающего взгляда, туда, к Разлому.

Мягкая темнота вселенной приняла меня в свои объятия. И впервые за все циклы служения я ощутила не страх.

Я ощутила свободу.

2

Оказавшись на земле, я неизменно выбирала человеческую форму. Без ослепляющего сияния, без того благоговейного, стерильного холода, что пропитывает небеса. Просто девушка. Кожаная куртка, растрепанные ветром волосы, тяжелые пыльные ботинки. Одна из тысяч в пульсирующем человеческом море, где всё дрожит от избытка жизни.

Мне нравилась эта тяжесть собственного тела. Нравилось вдыхать густой городской воздух, пропитанный запахами кофе, мокрого асфальта и бензина. Здесь не было священной тишины, но в этом хаосе билось что-то настоящее. Странно, но едва мои подошвы касались тротуара, губ касалась улыбка. Она рождалась не от радости, а от пьянящего, запретного чувства свободы.

Но даже здесь я помнила, кто я. Нити моих подопечных звенели в пространстве, как натянутые струны, призывая меня при малейшей тени беды. Я перемещалась между ними быстрее, чем моргает глаз. Между ударами сердца. Никто не замечал моего присутствия. Почти никто.

Иногда прохожие — те, кто обладал редким, неосознанным даром, — задерживали на мне взгляд. Словно что-то внутри шептало им: в этой девушке есть нечто чуждое. В такие моменты я ускоряла шаг, стараясь раствориться в толпе, но с каждым таким взглядом моя маска становилась чуть тоньше.

Глаза. Я не могла их спрятать. Люди чувствовали это тепло и покой, исходящие от меня почти осязаемыми волнами. Даже те, кто не был связан со мной судьбой, невольно замедлялись, оказываясь рядом. Их дыхание выравнивалось, пульс замедлялся, а липкая тревога отступала — будто я приносила с собой крошечный осколок небесного покоя.

Я наблюдала за ними часами. Меня поражало, как в людях уживаются бездны противоречий. Они смеются, когда душа захлебывается слезами. Спасают одних, не глядя разрушая жизни других. Они живут так, будто каждое мгновение — финальное. И в последнее время во мне крепло чувство, которое ангелам неведомо. Раздражение.

Оно вспыхивало, когда я видела несправедливость и не имела права вмешаться. Когда я чувствовала, как чье-то зло расползается по улице гнилой трещиной, и обязана была стоять в стороне. Таковы Правила. Ты злишься на человека, на собственное бессилие, на саму Систему. Это чувство... оно почти физически болезненно.

На земле я чувствовала острее. Я слышала не только молитвы, но и крики, тихие хрипы отчаяния, в которых тонули целые кварталы. Я видела слишком много — и от этого свет внутри меня тускнел, теряя первозданную чистоту. Почему Небеса молчат? Почему Отец взирает свысока на храмы, где Его именем оправдывают жестокость и ломают судьбы?

Сколько зла совершается под знаменами Света — и всё остается без ответа.

Иногда я думаю: может, люди правы, когда винят во всем демонов? Но чем мы лучше них, если они хотя бы честны в своей тьме? Свет тоже может обжигать. Он ослепляет, он требует невыполнимого, он равнодушен к слабости. А тьма… иногда она дает приют. Прячет, защищает, позволяет наконец-то просто дышать. В этой мысли было что-то пугающее — и в то же время освобождающее.

Я замерла на краю тротуара, глядя сквозь поток машин на противоположную сторону. Воздух вокруг задрожал, став вязким и липким. Холод.

Демон. Нет, лишь мелкий бес, паразит низшего круга. Он присосался к плечам уставшего мужчины, чьи глаза давно превратились в пепел. Я видела, как тень беса медленно растекается по асфальту, как его когти впиваются в спину человека, вытягивая жизненные силы, словно песок из треснувших часов. Это не была смерть, нет. Но из таких мелких ран рождается тотальное отчаяние, которое губит душу вернее любого клинка.

Я вскинула голову, глядя демону прямо в глаза. Он замер. Медленно, с ленивой наглостью, он обернулся. Его губы растянулись в оскале: ему было чертовски интересно, что сделает ангел в пыльных ботинках.

Я прищурилась, и в глубине моих зрачков вспыхнул первородный свет. «Не смей», — пронеслось в воздухе без единого звука.

Да, я не из воинства. Но даже отблеска моей сути хватило бы, чтобы заставить его визжать и ползти обратно в выгребные ямы преисподней. Бес оскалил свои зубы — острые, как осколки грязного стекла. А затем, не сводя с меня торжествующего взгляда, он растворился в тени переулка, беззвучно смеясь.

Я выдохнула. Мужчина, не подозревая, что секунду назад стоял на краю бездны, побрел дальше, глубже спрятав руки в карманы. А я долго смотрела в ту тень, где исчез враг. Тьма больше не казалась мне враждебной. Она смотрела на меня в ответ — с живым, глубоким интересом.

3

Ощутив знакомую вибрацию нити — одну из многих, что связывали меня с миром людей, — я мгновенно перенеслась к подопечной. Вспышка, секундное ослепление, и вот я уже стою на краю залитой солнцем улицы. Воздух здесь был густым, он пах липовым цветом и раскаленным асфальтом.

Маленькая девочка увлеченно крутила педали трехколесного велосипеда с розовыми ручками и шуршащими лентами. Ее светлая косичка смешно подпрыгивала в такт движениям, а на лице сияла беззубая, абсолютно счастливая улыбка. Она что-то лепетала — звуки еще не складывались в слова, но каждая нота была чистой, как звон утреннего колокольчика.

Ее любимая игрушка — вязаный заяц — выскользнула из пухлой ручки и упала на проезжую часть. Девочка, не раздумывая, потянулась за ним, опасно перевесившись через край сиденья. Колесики дрогнули. Весь ее крошечный мир качнулся над бездной.

Я замерла. Даже не имея в этот миг плоти, я почувствовала, как в груди все сжалось от тревоги — такой острой, что воздух вокруг меня пошел рябью. Какие же они хрупкие... и какие невинные. Каждое их движение — чудо, каждая неосторожность — шаг к беде.

Мать девочки стояла в паре метров, увлеченно споря с подругой. Она смеялась, активно жестикулировала, совершенно не замечая, что ее дочь уже балансирует на грани падения. Я сделала шаг. Время вязко замедлилось, превращаясь в сироп. Свет вокруг меня дрогнул — едва заметное, почти ювелирное вмешательство. По моему велению резкий порыв ветра пронесся между домами и качнул тяжелую ветку дерева. На дорогу легла внезапная густая тень — и ребенок, испугавшись темноты, отпрянул назад. Велосипед выровнялся.

Малышка обиженно всхлипнула, но осталась в безопасности. А ее заяц, подхваченный тем же ветром, откатился к обочине. Проходя мимо, я «случайно» остановилась и присела. Асфальт под ладонями дышал накопленным за день жаром. Я подняла игрушку и протянула ее девочке.

Малышка затихла, забыв о слезах. Ее пальцы неуверенно сомкнулись на мягкой вязаной лапе, а затем сжались мертвой хваткой. Я улыбнулась, придерживая игрушку чуть дольше необходимого. В ее глазах отражалось солнце... и настоящая я. Дети видят то, что взрослые давно разучились замечать. Для них граница между бытом и чудом прозрачна.

Она видела меня не просто прохожей в куртке. Для нее я была соткана из нежно-голубого мерцания — отблеска моей сути, который я не успела полностью подавить. Девочка затаила дыхание. Я подмигнула ей и, прижав палец к губам, едва слышно шепнула: — Тсс... это наш секрет.

Она серьезно кивнула, преисполненная восторга, будто получила доступ к величайшей тайне вселенной. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя за спиной ее легкий, как колокольчик, смех. Но стоило мне свернуть в тенистый переулок, как реальность изменилась. Воздух стал плотным, тяжелым, словно мир внезапно задержал дыхание.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. Темная пульсация, вязкое искажение пространства. Из тени шагнула высокая фигура, полностью перекрывая мне путь. Демон. Но не тот жалкий паразит, которого я видела утром. Этот был из высших — древний, опасный и пугающе совершенный.

Он был красив той порочной красотой, которую люди называют греховной. Белоснежные волосы струились по плечам лунным шелком, черная одежда сидела как влитая, подчеркивая хищную грацию каждого движения. Воздух вокруг него казался слишком живым, слишком горячим. Он шагнул ближе, и пространство наполнилось низким гулом. Глаза цвета расплавленного золота смотрели прямо в мою душу.

Я видела, что скрыто за этой маской: бездонный голод и вечное, ледяное одиночество. Но на меня этот соблазн не действовал. Я лишь устало вздохнула.

— Ангелочек... — произнес он, и уголки его губ поползли вверх в ленивой усмешке.

Я закатила глаза и попыталась его обойти, но он двигался как тень, в мгновение ока преграждая путь. Еще шаг — и я оказалась прижата спиной к холодному бетону. Шершавая стена, запах сырости и железа — всё стало пугающе осязаемым. Его глаза теперь казались ядовито-зелеными, с золотыми искрами. В них было слишком много... любопытства.

— Поразительно, — негромко сказал он. — Такая гамма эмоций. У обычного ангела.

— Это всё? — я дерзко вскинула голову. — Твои фокусы на меня не действуют. К чему этот дешевый театр?

— В этом и прелесть, — он хрипло рассмеялся. — Я не влияю на тебя. Я просто считываю твой резонанс. Это редчайшее удовольствие.

— Раз так, — я сжала кулаки, — то отвали.

Раздражение вспыхнуло во мне молнией. Я с силой толкнула его в грудь. Волна энергии ударила в демона, по стене за моей спиной побежала трещина, но он лишь рассмеялся — громко и искренне.

— О, а это уже интереснее! И лексикон совсем не по уставу. Ты уверена, что тебя не подменили там, наверху?

— Много ты понимаешь, — я яростно отряхнула куртку.

— Понимаю достаточно, — он снова надвинулся на меня, медленно, как хищник на загнаную добычу. — Тебе идет эта дерзость. Совершенно не по чину, но чертовски идет.

Он протянул руку, намереваясь коснуться моего лица. Я на лету перехватила его запястье. Воздух прошил треск разряда, от нашей кожи поднялся легкий сизый дымок. Он даже не поморщился. Напротив, улыбнулся еще шире, обнажая идеально белые клыки.

Я резко отдернула руку. Что я творю? Я — Хранитель. Не боец. Но внутри клокотала злость. На него, на себя, на весь этот застывший мир. Он склонил голову, разглядывая меня как диковинный артефакт.

— Это становится всё любопытнее. Ты точно...

Он не договорил. Всё — его дыхание, его издевательский тон, его близость — смыло в одно мгновение. Вспышка боли. Другая нить. Другой подопечный. Девушка. Далеко за пределами города.

Ее ужас прошил меня насквозь, как удар тока. Чистый, режущий страх смерти. Я увидела лес ее глазами. Инстинкт Хранителя — древний, безумный, неоспоримый — детонировал в каждой моей частице.

— Не сейчас! — выдохнула я.

Я с силой оттолкнула демона, и в месте контакта вспыхнуло ослепительное сияние. Он отпрянул, закрываясь рукой, но мне уже было плевать. Городской шум исчез. Тело превратилось в направленный луч, рванувший на зов.

4

Я стояла в тени деревьев, вслушиваясь в звуки леса. Листья шелестели под порывами влажного ветра, в воздухе висел едкий запах дыма от костра и дешевого алкоголя. Совсем рядом гремела музыка, слышались вспышки смеха и пьяные выкрики — компания подростков устроила вечеринку у реки.

Но сквозь этот вульгарный шум я ощущала иную вибрацию — тонкую, дрожащую, пропитанную липким страхом. Я сделала шаг, и ветви разошлись, открывая поляну. Там, в неверном свете гаснущего костра, одна из девушек попятилась, неловко спотыкаясь о корни. Группа парней окружала ее плотным кольцом. Они скалились, принимая ее дрожащий голос и попытки шутить за согласие или слабость. Остальные гости танцевали и снимали видео на телефоны, равнодушно скользя взглядами по начинающейся расправе. Никто не собирался вмешиваться.

Всё внутри меня вспыхнуло. Свет, живший во мне, отозвался резкой физической болью. Видение ударило наотмашь: вспышки грядущего, крики, раздираемая одежда, тьма и навсегда сломанная судьба. Я зажмурилась, чувствуя, как по коже пробежал ледяной разряд. Почему? За что? Почему Небеса молчат, глядя на этот кошмар?

Моя энергия, слишком яростная для этого мира, рвалась наружу. Я знала, что не имею права... Но сердце, которого у ангелов быть не должно, кричало обратное. Моя подопечная была воплощением чистоты. Ее жизнь должна была быть долгой и светлой, но сейчас люди — сами, по своей воле — решили всё изменить.

Глухой крик сорвался с моих губ — не звук, а тектонический сдвиг в самой моей сути. Один из парней, старше и наглее прочих, прижал нож к ее боку, заставляя идти за собой в темноту леса. Еще несколько минут — и ее поглотит мрак, из которого не возвращаются прежними.

Я просчитала всё за доли секунды. Скорость, траектория, время реакции. Я знала, какое правило нарушу. И знала, что сделаю это осознанно.

Рывок — и я внутри ее тела.

Душа девочки мгновенно уснула, убаюканная моей силой. Пусть спит. Ей не нужно этого видеть.

— Послушная... Давай по-быстрому. Я буду первым, — прохрипел лидер заталкивая ее в авто, и его потные руки вцепились в ткань платья.

— Да. Будешь первым, — я вскинула голову, и он захлебнулся собственным дыханием, встретившись с моим взглядом. Одной рукой я перехватила его запястье и с тихим хрустом вывернула его под неестественным углом. — Спи.

Он рухнул в грязь, словно в его теле разом перерезали все нити. В моей груди бушевал шторм: отвращение, ярость и дикое, пугающее желание ломать их кости, слышать этот хруст. Я ужаснулась этой жажде, но не остановилась.

Снаружи ждали еще трое. Я толкнула дверь машины и вышла навстречу. Воздух пах травой и горелым пластиком. Взмах руки — и они повалились там, где стояли. Никакой крови, никакой открытой жестокости. Только внезапная, свинцовая тяжесть в мышцах и пустота в глазах.

Я забрала у них не жизни. Я выжгла в них саму решимость, ту уверенность в праве на насилие, которая вела их всё это время. Этого было достаточно, чтобы они перестали быть людьми.

Внушить им пойти к реке оказалось пугающе просто. Их собственные хранители давно покинули эти оскверненные души, и мне никто не мешал. Счёт шел на минуты. На Небесах время течет иначе, и я знала: каратели уже в пути.

Парни медленно, послушно вошли в воду. Они ступали по скользким камням, пока холодная гладь не сомкнулась над их головами. Никто не сопротивлялся. Я мягко качала душу девушки внутри себя, нашептывая ей сны о летнем луге и тишине.

Убедившись, что вода успокоилась, я вернулась к машине. Идеально стерла все следы. Осмотрела ее одежду — ни пятнышка, ни пылинки. Люди жестоки; они могли бы обвинить жертву в исчезновении ее мучителей. Я не могла этого допустить.

Я стерла ей память об этой ночи. Пусть думает, что просто задремала у костра после пары глотков пива. Пусть живет дальше, не зная, какую цену я за это заплатила.

Я вернулась в свое тело и оперлась спиной о грубый ствол дерева. Лес шептал, ветер гнал тени по земле, и мир казался пугающе спокойным. Но тишина длилась недолго.

Внезапно небо надо мной раскололось, и ослепительная вспышка света накрыла меня, выжигая само пространство вокруг.