Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея

Глава 1. Джеймс: огонь и лёд

«Серая Гавань» была местом, куда общество ссылало всё, о чём предпочитало не вспоминать: сирот, подкидышей, неудачников. И тут жил Джеймс Каин, которому было четырнадцать лет, и который был уверен, что из всех несправедливостей мира его заточение здесь — самая вопиющая.

Он сидел на подоконнике в общей комнате, спиной к гомону и тупому топоту играющих детей, и читал. Книга была потрёпанная, с выпадающими страницами. В ней рассказывалось о философах. Джеймс впитывал идеи о порядке, разуме и власти с такой жадностью, с какой другие дети набрасывались на сладкую кашу. Он чувствовал себя особенным. Нет, он знал, что он особенный. Его ум был острее, мысли — ядовитее, а где-то глубоко внутри, прямо под грудной клеткой, жило что-то тёплое и дикое, что иногда пыталось вырваться наружу. Он называл это своим зверем. Его единственным ключом к великому будущему.

— Смотрите-ка, Каин снова уткнулся в свою умную книжку, — раздался знакомый, нарочито громкий голос. — Что, своей жизни не хватает, вот и выдумываешь себе другую?

Это был Томас, широколицый и широкоплечий пятнадцатилетний обитатель приюта, чьё главное развлечение состояло в том, чтобы напоминать Джеймсу о его месте.

Пять лет назад Томас и его прихлебатели развлекались тем, что засовывали голову Джеймса в унитаз. Четыре года назад они отобрали у него первую и единственную игрушку — деревянную лошадку, которую подарила одна из приходящих дам, и сломали её у него на глазах. Три года назад Томас повалил его в грязь и долго тер лицом о землю, пока Джеймс захлёбывался. А потом что-то в Джеймсе щёлкнуло. Мокрая, холодная земля под Томасом вдруг ожила, обвила его руки и ноги липкой хваткой, и Томасу потребовалось полчаса и помощь двух попечительниц, чтобы высвободиться. С тех пор Томас остерегался всерьез издеваться над ним.

А Джеймс научился время от времени выпускать своего внутреннего зверя на короткую прогулку — ровно настолько, чтобы все помнили, чем это может кончиться. Это был хрупкий, нервный мир, но он был лучше прежнего.

Джеймс медленно перевернул страницу, не оборачиваясь. Он презирал Томаса. Презирал его тупые, как у быка, глаза, его грубые руки и примитивную уверенность в том, что физическая сила — это вершина развития.

— Я с тобой не разговариваю, Томас, — произнёс Джеймс спокойно. — Я веду беседу с людьми, которые умерли сотни лет назад. Они, кстати, куда интереснее.

— А я думаю, тебе не помешает урок вежливости, — проворчал Томас. Он не подошёл ближе. Он сделал то, что делал всегда — резко махнул рукой, сбивая книгу у Джеймса с колен.

Книга шлёпнулась в лужу на полу. В комнате замерли. Джеймс медленно поднял взгляд. Тёплый комок в груди зашевелился, заурчал.

— Подними, — сказал Джеймс тихо.

— Сам подними, колдунишка, — фыркнул Томас, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

Именно в этот момент что-то внутри Джеймса щёлкнуло. Тёплая дикость в груди взметнулась, как змея.

Чашка с водой, стоявшая на табуретке рядом, вздрогнула. Плотная струя, больше похожая на жидкий хлыст, ударила Томасу прямо в лицо, с такой силой, что он отшатнулся.

— Что за… — булькнул он, отплёвываясь и вытирая глаза.

В комнате повисла абсолютная тишина. Дети смотрели то на мокрого, кашляющего Томаса, то на Джеймса.

Дети отодвинулись, прошептав слово «колдовство». Джеймс не боялся наказания. Попечительницы приюта давно махнули на него рукой, считая его странным и тихим, а главное — предпочитая не замечать того, чего не могли объяснить. Его необузданная сила была его единственной защитой. И проклятием, которое уже трижды возвращало его обратно в эти стены.

На следующий день во двор «Серой Гавани» въехала карета.

Первой его увидела Эми.

— Смотрите! — голос Эми был таким взволнованным, что Джеймс невольно оторвал взгляд от книги.

Ах, это. Карета.

Приют был не самым популярным местом, но иногда его посещали идиоты, которые хотели стать родителями, выбирая самого серого из серых. В первые годы Джеймс жадно смотрел на них, улыбался, когда они улыбались, вежливо отвечал на самые глупые вопросы, надеясь вопреки всему, что на этот раз его выберут. Что его потенциал — даже этот дикий, неудобный — наконец-то заметят и примут.

Его забирали. Три раза. И трижды возвращали.

Первая семья, ремесленники, сочли его «нервным и портящим имущество», после того как от его ночных кошмаров в детской растрескалась вся штукатурка.

Вторая, мелкие торговцы, сдали его обратно через полгода, испуганно лепеча что-то о «неуправляемых вспышках» и испорченном товаре, который вдруг начинал гнить или покрывался плесенью, едва Джеймс, расстроенный, проходил мимо.

Третья попытка была самой странной — пожилая пара, назвавшая себя «знатоками древних традиций». Они попытались учить Джеймса классической магии. Их уроки сводились к заучиванию дурацких стишков и попыткам заставить его зажечь свечу силой мысли. У Джеймса же получалось только одно: когда терпение лопалось, в комнате взрывались оконные стёкла или внезапно налетал вихрь, сметающий полки с безделушками.

— Дар твой дик и необуздан, мальчик, — сказал ему на прощание старик, раздражённо и с долей брезгливости. — Ты необучаем.

И его, как бракованную вещь, вернули в «Серую Гавань».

Попечительница Маргарет, старая корова, всегда пыталась скрыть его от любопытных взрослых, представляя его последним или шепча что-то о нём, пока они не начинали бояться даже смотреть в его сторону.

Горечь и обида быстро сменились яростью, но в конце концов уступили место безразличию.

Пусть эти родители выбирают других детей. Пусть они продолжают жить своей бессмысленной, скучной жизнью. Его сила была иной — грубой, неукротимой, чужой даже для тех, кто якобы понимал в магии. Ему не нужна была ничья помощь. Не нужны были учителя, которые лишь тыкали бы в него пальцем и говорили, что он неправильный.

Карета была тёмно-синей, почти чёрной, с лаконичным, но чётким гербом на дверце — что-то вроде стилизованной снежинки или кристалла. Из кареты вышла девушка. Или женщина. Определить было сложно.