Каменное зеркало. Книга 1. Воронов мост

Авторский арт на обложку

1. Камень солнца

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

июль 1942

Чтобы посмотреть этому парню в лицо, надо было задирать голову, – однако сразу хотелось отвести взгляд. Во всяком случае, профессор Кауфман, археолог, именно так и сделал, на что приезжий понимающе усмехнулся, протянул жёсткую сухую ладонь и представился, сопроводив свои слова излишне энергичным рукопожатием.

Люди в мундирах приехали ещё до полудня. Они ходили вдоль отвалов, щёлкали фотоаппаратами, спрашивали о находках и неотлучно следовали за чиновником, который с неопределённым, но скорее довольным выражением глядел по сторонам, одобрительно кивал, а напоследок прочёл профессору Кауфману, полжизни посвятившему археологии, лекцию о том, как следует проводить раскопки. Дилетантские поучения Кауфман выслушал безропотно: на этот визит он возлагал большие надежды. Профессору требовались деньги для дальнейших исследований. Кауфман знал, что чиновник оказывает покровительство археологам, сумевшим заинтересовать его своими проектами, и был уверен в успехе – почти уверен.

При чиновнике постоянно находился долговязый парень. Беседовали они между собой вполне по-свойски и составляли странную компанию: один – невзрачный человек средних лет, прилизанный и благопристойный, с тлеющей в уголках невыразительных губ скромненькой улыбкой, с покатыми плечами, внешне весь какой-то мягкий и податливый, но со стальным прищуром узких глаз; другой – здоровенный детина, худой и плечистый, этакая мачта с поперечиной, молодой до неприличия, немыслимо развязный, по малейшему поводу готовый разразиться столь диким хохотом, что у шедшего следом генерала всякий раз выпадал монокль. Общей в их облике была только одна деталь: круглые очки.

Чиновник в сером мундире носил звание рейхсфюрера СС.

Парень же, представившись, не упомянул ни звания, ни должности. Но ещё до того, как он, отделившись от группы офицеров, шагнул к археологу, Кауфман ощутил, что видит вероятного соперника. Того, кто может отнять у него Зонненштайн.

– Моё имя Альрих фон Штернберг, – парень широко, радостно ухмыльнулся. Он казался ровесником тех студентов, что работали у Кауфмана на раскопках. В узком его лице, отличавшемся бледностью по-детски свежего золотистого оттенка, было ещё много мальчишеского. Но улыбался он отнюдь не по-мальчишески, странно, нехорошо улыбался, медленно растягивая крупный рот, словно в предвкушении чего-то, или будто его только что осенила какая-то безумная идея, которой он собирался ошарашить собеседника. Выше улыбки археолог старался не смотреть. Решительно невозможно выдержать взгляд, когда один глаз глядит, как и положено, прямо на тебя, а другой разглядывает чёрт-те что где-то в стороне – и при том ещё глаза разного цвета: один ярко-голубой, а другой изжелта-зелёный. «Господи, ну и чучело», – думал Кауфман. И ведь этот косоглазый исхитрился попасть в СС, куда заказана дорога людям с физическими изъянами.

Самого Кауфмана когда-то не взяли в армию из-за маленького роста.

– Я из «Аненэрбе», – добавил парень, откидывая с лица длинные светлые волосы. Его шевелюра была в невероятном беспорядке, словно у бродячего музыканта или свободного художника. Тем не менее, парень носил чёрные офицерские галифе. Белая рубаха, распахнутая на груди, открывала круглый золотой медальон.

– Полагаю, вы знаете, что это за организация?

Кауфман знал. Его беспокойство обрело более определённую форму. «Аненэрбе», «Наследие предков», эсэсовское научно-исследовательское общество, президент которого – сам рейхсфюрер. Огромное количество гуманитарных и естественнонаучных отделов, ведущих работы по всей Германии, – при том, что в академических кругах слова «Аненэрбе», «лженаука» и «шарлатанство» нередко обозначают одно и то же.

– Вы археолог, герр... гм, герр фон Штернберг?

«Мальчишка ты, а не "герр", – добавил про себя Кауфман, – такие выскочки, как ты, у меня на экзаменах обычно проваливаются».

Парень издал тихий смешок, от которого профессор почему-то вздрогнул.

– Нет, я не археолог, герр Кауфман. Но мои занятия можно в каком-то смысле сравнить с вашими. Я тоже ищу то, что скрыто.

Парень провёл ладонью по залитому солнцем боку каменной глыбы. Его подвижные длиннопалые руки могли принадлежать пианисту или хирургу, но скорее подошли бы фокуснику: на пальцах посверкивали тяжёлые перстни, и к тому же эти руки не знали покоя, либо выразительно жестикулировали, либо ловко вертели необычного вида трость с навершием, выполненным на какой-то древнеегипетский мотив – солнечный диск, растопыренные соколиные крылья.

– В каком отделе вы работаете, герр...

– Лучше просто Штернберг, герр Кауфман. Я ведь пока всего лишь студент. Я учусь в Мюнхенском университете. А вы преподаёте в Йенском? Кстати, сомневаюсь, что вам удалось бы засыпать меня на экзамене, герр Кауфман.

Несмотря на изнуряющую жару, археолог почувствовал лопатками холодный сквозняк. Вроде он ничего и не говорил эсэсовцу про экзамен. Только подумал.

– Расскажите мне об этом месте, герр Кауфман. О Зонненштайне. Почему оно так называется?

У парня был звучный, дикторский голос и лощёное берлинское произношение. Странно, что он из Мюнхена, подумалось Кауфману. Он и на баварца-то нисколько не похож – слишком высок, слишком белобрыс.

– Капище строили солнцепоклонники... Название пришло из древних легенд. Сказаниями о Зонненштайне занимался мой коллега, к сожалению, он... впрочем, неважно...

– Арестован. – На сей раз улыбка парня была очень жёсткой. И снова Кауфман вздрогнул – правда, лишь внутренне. Пять лет тому назад он добивался разрешения Берлинского археологического института начать раскопки, и ему тогда очень помог коллега, иностранец, с обширными связями в научных кругах. Позже Кауфман называл этого человека своим другом. Они вместе приступали к исследованию капища, уверенные, что совершают великое открытие – Зонненштайн был памятником не менее значительным, чем вестфальский Экстернштайн или британский Стоунхендж. Они в открытую критиковали бредовые идеи группы историка-дилетанта Тойдта (кстати, сотрудника «Аненэрбе»), за которым стоял сам рейхсфюрер, – эта группа изучала чуть ли не «магическое» значение Экстернштайна и намеревалась обнаружить таковое в Зонненштайне. К их мнению тогда прислушались, не отдали памятник сумасшедшим мистикам. А потом Германия вторглась в Польшу, и коллега Кауфмана, поляк и патриот, стал называть Гитлера преступником. Кауфман с ним соглашался. Арестовали их вместе. На допросе следователь попросил помощника принести молоток и гвозди, закурил, предложил сигарету Кауфману, и спросил его: «А вот почему у вас такая продажная еврейская фамилия, господин профессор?» «Я не еврей», – запротестовал Кауфман. Следователь подал знак помощнику, тот прижал правую руку Кауфмана к столешнице. Тогда следователь взял молоток и длинный, в тёмных разводах, гвоздь: «Сейчас проверим» – и пребольно ткнул остриём гвоздя под ноготь указательного пальца. «Заражение ведь будет», – как во сне пробормотал Кауфман. «А мы его спиртиком. Только для вас, господин профессор», – и следователь с улыбочкой полез в ящик стола за какой-то склянкой. Тут Кауфман уже не выдержал и старательно передал следователю все высказывания своего коллеги, даже такие, которых тот никогда не произносил. Кауфмана отпустили: нашлись те, кто за него заступился. Поляку обширные знакомства не помогли.

1.1

Побережье Нормандии, Дьепп

19 августа 1942

Воздушный бой над городом продолжался уже несколько часов. В выцветшем небе несколько десятков «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов» крутили бешеную карусель с английскими «Спитфайрами». Два англичанина, резко снизившись, вырвались из круговерти, за первым «Спитфайром» волочилась тонкая струя сизого дыма. С земли к ним потянулись дымные трассы залпов малокалиберных зениток. На крыльях и фюзеляже подбитого самолёта несколько раз полыхнули окутывающиеся чёрным дымом огненные вспышки, что-то посыпалось трухой, левое крыло разломилось, и горящий «Спитфайр», кувыркаясь в воздухе, рухнул прямо на орудие. Пламя выплеснулось на обломки самолёта, громоздившиеся над сорванной с платформы и опрокинутой набок большой L-образной конструкцией, её странного вида широкий ствол, сужающийся к концу, был надломлен у основания, открывая внутренности – множество полых трубок. Второй «Спитфайр», спикировав, пролетел над разбитым орудием, метнулся в сторону, уходя от пулемётных очередей пары «Фокке-Вульфов», круто взял вверх, распустив за собой узкий белый шлейф гликоля из мотора, но «Фокке-Вульфы» нагнали его и, протрещав пушками, отправили догорать на землю.

Ничего этого, впрочем, Штернберг не видел. Он лежал на затоптанной траве и бессмысленно смотрел вверх, туда, где за маскировочной сетью, в прорехах просвечивавшей на солнце листвы, стальными чайками высоко проносились истребители. Только что англичане, случайно или намеренно, заставили замолчать орудие, которое за каждый сбитый немецкий самолёт отправляло к земле по три-четыре «Спитфайра». От удара единственный образец «Штральканоне-2» превратился в груду металлолома, укрытый в недрах механизма огромный кристалл погиб, и его близнец, покоившийся в ладонях Штернберга, внезапно покрылся трещинами и рассыпался на тысячу искрящихся осколков. Была вспышка боли, от которой словно рвались жилы, и миг глубокого беспамятства.

Затянутое сетью небо заслонили двое, они что-то говорили, но слов было не разобрать. Валленштайн и Ратке. Макс Валленштайн походил на бравого гусара времён Фридриха Великого, а Оскар Ратке – на хорька в каске. Ремень каски у Ратке болтался под тощим подбородком.

– Оскар, затяни ремень, – сказал Штернберг. Звуки внешнего мира вернулись вместе со звуком собственного голоса. – На черта тебе шлем, если носишь его как панаму? Ты не на курорте.

– Мы как раз на курорте, – напомнил Ратке, показывая в улыбке мелкие зубы. Ратке был сугубо штатским человеком, неохотно влезшим в форму и побаивавшимся собственного пистолета.

– Профессор Хельвиг будет биться в припадке, – жизнерадостно объявил Валленштайн. – Ты разнёс его пушку.

– Я? Его пушку?! Иди к чёрту, Макс, – Штернберг резко сел и указательным пальцем впечатал в переносицу очки. – Эта пушка принадлежит мне так же, как и ему. Это была моя идея с кристаллами. Без них, тогда, во время бомбёжки Дюссельдорфа, эта проклятая штуковина не смогла сделать ни единого выстрела! А вот испытать её в боевых условиях предложил, кстати, сам Хельвиг. Санкта Мария и все архангелы, я ведь отдал на растерзание собственные кристаллы, других таких нет во всей Германии!

– Предъяви счёт Королевским ВВС, – ухмыльнулся Валленштайн.

– Тогда уж лучше лично Черчиллю, – поднявшись, Штернберг посмотрел туда, где среди опалённых кустов поднимался чёрный столб дыма. Дальше берег обрывался в морскую даль, затянутую серой пеленой. – Проклятье! – Руки у него ещё дрожали после всего произошедшего, в ушах звенело. – Чёрт бы побрал этого томми с его грудой металлолома. Я ж говорил, скверное здесь для неё место.

– Зато как она лупила по этим корытам – английские селёдки надолго запомнят! – восхитился Ратке.

Позицию для «Штральканоне» выбрали и впрямь удачно: отсюда простреливался весь пляж, протянувшийся перед городом до входа в закрытую гавань. Экспериментальное орудие установили на краю западного утёса, а его необычный расчёт расположился на довольно значительном расстоянии, укрывшись за остатками древней каменной стены. Собственно, весь расчёт составлял лишь один сидевший на раскладном стуле Штернберг, в трансе, с пустым бледным лицом склонившийся над большим отполированным прозрачным кристаллом, – он был и командир орудия, и наводчик, а заряжающего не требовалось. Находившиеся неподалёку зенитчики с суеверным ужасом наблюдали за адской машиной: она сама собой поворачивалась на платформе, задирала или опускала ствол. После того, как внутрь орудия в придачу к системе рефлекторов была помещена линза, созданная из кристалла, предназначенного для ясновидения, устройство стало передавать неизвестно откуда энергию, которая могла двигать предметы и, собранная в пучок, останавливала моторы. Вражеские самолёты, попадая под невидимый луч, падали, сползавшие с десантных барж танки замирали в полосе прибоя, катера волной прибивало к берегу, под огонь артиллерии и пулемётов. Высадка англичан окончательно захлебнулась. Ратке снимал работу «Штральканоне» на кинокамеру, а Валленштайн, склабясь, смотрел в бинокль. Он длинно выругался, когда дымящий «Спитфайр» упал прямо на орудие. Валленштайн собирался сменить Штернберга у кристалла.

– Могу поспорить, этот сраный герой нарочно сюда свалился.

Штернберг снова бросил взгляд в сторону разбитой «Штральканоне», с досадой зарылся пальцами во взъерошенные ветром волосы.

– Да ничего подобного. Чистая случайность, дьявол её раздери. Пилот уже был мёртв. Чтоб ему в аду гореть, идиоту.

Они вышли из укрытия и направились к обрыву. Слева, на утёсе пониже, возвышался старинный замок, ещё ниже простирался чадящий город. Вдалеке вокруг жирных клубов дыма «Мессершмитты» гоняли одинокий «Спитфайр». В сущности, всё уже было кончено. Остатки десанта суматошно грузились на катера, в то время как с берега их поливали бешеным огнём. Два катера, один за другим, перевернулись под напором отступающих. Штернберг злорадно улыбнулся, Валленштайн издевательски зааплодировал.

1.2

Мюнхен

24 августа 1942

– Мне следовало бы попросту отстранить вас от работы.

– За что? За то, что я помог этому лазарету, который по какому-то недоразумению именуется гарнизоном Дьеппа, дать англичанам хорошего пинка?

– За нарушение приказа, за очередную неуместную инициативу – раз. За то, что вы окончательно убедили вермахт в том, что с нами нельзя иметь дел – два, – Лигниц, по своему обыкновению, говорил очень тихо, без интонаций, его сухое блёклое лицо, исчерченное возле глаз и у рта преждевременными морщинами, ничего не выражало. Что стояло за его словами, Штернберг не мог услышать (прочесть, ощутить – любое обозначение в равной степени подходило к тому не имеющему названия чувству, которым они оба владели в равной степени, и потому были закрыты друг для друга). Но глаза Лигница за слюдяным блеском тонких хрупких стёкол были усталые и понимающие, и Штернберг знал, что начальник не собирается выгонять его со службы – ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё.

– Если расставить вдоль побережья орудия хотя бы в половину мощности «Штральканоне-2», – Штернберг, подавшись вперёд, указательным пальцем несколько раз ткнул в стол, размашисто очертив ломаный контур береговой линии, – об опасности второго фронта можно будет забыть. Неужели генералы этого не понимают?

– Они понимают лишь то, что солдаты под действием этих лучей напрочь теряют голову. Становятся неуправляемыми. И что устройства типа «Штральканоне» будут поставляться не в вермахт, а в СС. Кто вам приказал стрелять по пляжу? Вы должны были использовать «Штральканоне» только в качестве зенитного орудия.

Штернберг взглянул на часы.

– Благодаря так называемому «нарушению приказа» танки не вошли в город! – запальчиво заявил он. – Разве этого мало? И с каких пор наши генералы беспокоятся о душевном здоровье вражеских солдат? Я думал, им наоборот понравится, что англичане сами лезут на мушку. Просто в будущем следует изменить тактику, чтобы не страдали наши солдаты. Вообще, нужно как можно скорее представить проект фюреру...

– Ваш проект – чистейшая утопия, – вздохнул Лигниц. – Откуда вы возьмёте столько кристаллов? Те, что нынче делают, не годятся, вы ведь сами говорили. И где вы наберёте операторов? Людей не просто со сверхчувственными способностями, а со способностями вашего уровня? – в словах Лигница не было, однако, ни тени раздражения или насмешки.

Штернберг снял громоздкие очки в стальной оправе, достал из кармана кителя мятый белый платок и принялся протирать круглые линзы, поглядывая на начальника из-под длинной чёлки. Он нарочно редко стригся – чтобы волосы падали на глаза.

– Я уверен, вопрос с кристаллами решаем. Операторы... в конце концов, можно организовать отбор, обучение. Это оружие будущего, штандартенфюрер. И наплевать, что по этому поводу думают в вермахте.

– Вот и займитесь кристаллами, – снова вздохнул Лигниц. Его сухощавые нервные пальцы, перебиравшие бумаги, подрагивали больше обычного.

«У него явно какие-то крупные неприятности, – в очередной раз подумал Штернберг. – Интересно, кто ему насолил?» Некоторые подчинённые едва ли не в лицо называли Лигница слабаком, не справляющимся с обязанностями главы оккультного отдела «Аненэрбе». Штернберг так не считал. Он симпатизировал Лигницу и был демонстративно-нагл с его недоброжелателями.

Штернберг надел очки, опять глянул на часы, потом на бумаги на столе начальника. Он узнал зигзагообразную подпись на одном из документов.

– Опять этот любитель попугать мертвецов? Что ему нужно на сей раз? Собирается перекопать все могилы Нордфридхофа? Провести на стадионе массовый спиритический сеанс? Устроить в Доме Искусства выставку мумий?

Лигниц отложил бумаги.

– Как у вас продвигается проверка на благонадёжность группы профессора Хельвига?

– Прекрасно, – неопределённо улыбнувшись, Штернберг вновь отогнул манжету над циферблатом наручных часов. – Разрешите идти, штандартенфюрер?

– Пока не разрешаю. Где ваше заключение? Вы должны были предоставить его ещё вчера. Дело не терпит отлагательств, сегодня звонили из гестапо...

– Заключение завтра, всё завтра, – Штернберг вскочил с кресла, – виноват, мне действительно надо идти. Кстати, у меня есть чудеснейшее предложение, – сказал он уже от двери, – проведите реформу отдела, ликвидируйте этот клуб гробокопателей, я в жизни не видел более бессмысленной и зловонной конторы...

– Рейхсфюрер считает подотдел Мёльдерса перспективным, – по-прежнему ровно произнёс Лигниц. – Занимайтесь своими делами.

«Один из немногих здесь, у кого всегда ясная голова, – думал Штернберг о Лигнице, почти бегом поднимаясь по широкой, с коваными перилами, лестнице. – Ему бы вот только руку потяжелей, чтобы разом заткнуть рты всем тем, кто считает его "мягкотелым либералом". Впрочем, чем бы закончились все мои начинания, если б не потворство Лигница?»

В своём кабинете Штернберг поменял униформу – чёрный китель, белая сорочка и чёрный галстук, чёрные галифе, высокие сапоги – на костюм цвета дорожной пыли, купленный в недорогой лавке готового платья, и ботинки. Из оберштурмфюрера СС он превратился в двадцатидвухлетнего студента. Ипостась оберштурмфюрера нравилась ему гораздо больше: эсэсовец фон Штернберг заказывал костюмы в ателье, у него уже имелся собственный подотдел и собственный автомобиль, а студенту сейчас придётся ехать на трамвае. Чёрный цвет делал его старше и солиднее, чёрный был цветом его касты, и потому Штернберг пренебрегал новой, серой, формой, которую было принято носить в последние годы.

Авторская иллюстрация к главе 1.2

1.3

Мюнхен – Берлин

начало декабря 1939

Дождливым зимним утром в кабинет к профессору Вальтеру Вюсту, декану философского факультета Мюнхенского университета, по совместительству – куратору исследовательского общества «Наследие предков», отвечавшему, помимо прочего, за приём в «Аненэрбе» новых сотрудников, заявился незнакомый студент.

– Я учусь здесь первый год, – представившись, пояснил парень, широко ощерившись в улыбке, больше похожей на оскал.

«Долговязый Квазимодо», – подумал Вюст, брезгливо разглядывая нелепого и бедно одетого посетителя из-за газеты. Студент оскалился ещё шире, отчётливо произнеся:

– Квазимодо? Вы неоригинальны в образных сравнениях, профессор.

Вюст пока ещё ничего особенного не заподозрил, но ему стало не по себе. Он отложил газету и поинтересовался, что, собственно, визитёру угодно. Студент уселся в кожаное кресло перед столом, хотя никто не давал ему на то позволения.

– Мне угодно, профессор, чтобы вы лично представили меня рейхсфюреру – и как можно скорее.

Декан, похолодев от бешенства, – в жизни он ещё не сталкивался с таким наглым хулиганством – поинтересовался, на каком таком основании нищему студенту требуется аудиенция рейхсфюрера СС.

– На таком основании, профессор, что я более всех в рейхе достоин этой аудиенции, – процедил парень, развалившись в кресле самым что ни на есть нахальным образом.

– Да вы просто пьяны, – зло сказал Вюст, а про себя подумал: «Сумасшедший».

– Ни то и ни другое, – ответствовал очкастый студент.

Вот тут декану стало страшно. Он боялся ненормальных. Он решил, что разумнее всего будет позвать на помощь – да хотя бы секретаря (и куда тот, кстати, смотрит?).

– Не вздумайте орать, профессор, – ледяным тоном предупредил кошмарный студент, хотя Вюст ещё и рта не успел раскрыть. – Сейчас я покажу, почему рейхсфюрер будет вами очень доволен, если вы отведёте меня к нему.

Парень встал, протянул руку над разложенным по столу «Народным обозревателем». На бумаге поверх крупных заголовков и столбцов мелких букв стало медленно проявляться, словно бы прожигаться, большое тёмно-коричневое изображение – идеальный круг с расходящимися во все стороны зигзагообразными лучами-молниями. Декана продрал мистический ужас.

– Вам знаком этот символ, не так ли? – усмехнулся студент.

На сероватой газетной бумаге красовалось то, что оккультисты называли «Чёрным Солнцем». Вюст мельком трусливо подумал, а не пьян ли, случайно, он сам. А что ещё более вероятно – не рехнулся ли он?

– Нет, профессор, – успокоил его студент.

Утешение было слабым – профессор с радостью предпочёл бы признать собственное сумасшествие, поскольку дальше произошло уже и вовсе невероятное. Невозможный студент щёлкнул перемазанными чернилами пальцами – и изображение посередине разложенной газеты вспыхнуло самым неподдельным пламенем, с жаром и запахом горелой бумаги, а потом и весь «Фёлькишер беобахтер» заполыхал, как костёр. Студент ещё раз щёлкнул пальцами – и на углах телефонного аппарата, на металлической пружине настольного календаря и на пресс-папье засияли сгустки голубоватого света, вроде огней святого Эльма. Профессор Вюст соскочил с кресла с воплем «Пожар!» – точнее, ему очень хотелось завопить, но ничего не вышло: горло мучительно свело, стало очень трудно дышать. Он в панике схватился за шею.

– Я же предупреждал, не надо кричать. Итак, вы представите меня рейхсфюреру, профессор? – вкрадчиво произнёс адский студент, вновь устраиваясь в кресле. Парень был бледен как полотно и мелко дрожал, но не от страха и не от ярости, а от некоего неимоверного усилия, находившегося за гранью не то что понимания, а даже воображения Вюста. Декан невнятно прохрипел что-то, елозя по столу руками.

– Я полагаю, вы понимаете, как выгодно вам познакомить меня с рейхсфюрером, профессор, – ровно продолжал студент. – Гораздо выгоднее, чем бежать в полицию, не правда ли? Так что обойдёмся без вульгарного шантажа, это нас с вами недостойно. Вы ведь умный человек, вы же представите меня рейхсфюреру, профессор?

– Пред… ставлю… – на последнем усилии выдохнул декан – и едва он произнёс заветное обещание, как горло отпустило, и он в изнеможении повалился лицом на стол, в догорающие остатки газеты.

– Я полагаю, вы человек слова, профессор, – студент протянул худую длиннопалую руку. Декан долго смотрел на эту руку, самую обыкновенную и в то же время такую страшную, и осторожно пожал её. При этом его собственную руку пронзило острой болью, и, поднеся ладонь к глазам (от страха косившим ещё больше, чем у студента), Вюст увидел алеющий крестообразный ожог.

– Это чтобы вы не забывали о своём обещании, – пояснил, уже вовсе предобморочно побелев, но по-прежнему ухмыляясь, невообразимый студиозус. – Это пройдёт, как только я вашими стараниями предстану перед рейхсфюрером, профессор.

Через два дня куратор «Аненэрбе» вместе со студентом выехал в столицу, совершенно не представляя себе, под каким соусом преподнесёт рейхсфюреру это существо (ибо Гиммлер считал, что для людей с физическими недостатками есть лишь одно допустимое место обитания – концлагерь). Но Вюст опасался напрасно: рейхсфюрер был необычайно доволен. Устройство студента в институт «Наследие предков», которому не хватало не то что ярких талантов, а даже просто достойных кадров, послужило далеко не последним поводом к присвоению Вюсту очередного эсэсовского звания.

1.4

Мюнхен

июль 1940

До этого времени Зельман пребывал в уверенности, что является главой самой серьёзной и влиятельной из всех структур рейха, имеющих отношение к изучению (применительно к его ведомству скорее пресечению) сверхъестественных явлений. Мелкие группки профанов, каких всегда хватало в недрах СС – «мистицирующие», как называл их Зельман – не могли сойти даже за подобие конкурентов. Входившая в СД группа под названием «Зондеркоманда Н», изучавшая историю ведовства и судебные процессы над ведьмами, была вполне беспомощной: её представителей архивариусы зачастую гнали взашей без особых последствий, ссылаясь на низкую квалификацию эсдэшников, недостаточную для работы со старинными документами. Тем не менее, эта организация была весьма настырной и успешно выдавила со своего поля деятельности «Аненэрбе», давно покушавшееся на «ведьмологию». Но «Зондеркоманда Н» имела дело исключительно с касавшейся ведьм документацией. Общение с самими «ведьмами» было прерогативой Зельмана и его «Реферата Н».

Правда, имелся ещё некий «учебно-исследовательский отдел оккультных наук» в составе «Аненэрбе». Существование его, в отличие от «Реферата Н», особо не скрывалось (о нём даже было написано в памятном издании «Аненэрбе» 1939 года, где уточнялось, что отдел занимается изучением астрологии, хиромантии и прочих подобных дисциплин), но многие, зная всю глубину пропасти, отделявшей амбиции «Аненэрбе» от далеко не блестящего положения дел в исследовательском обществе, резонно полагали, что таинственный отдел присутствует лишь на бумаге да в воображении рейхсфюрера.

Так же считал и Зельман, а потому был в высшей степени заинтригован, когда ему предложили поглядеть на «настоящего мага из “Аненэрбе”». Зрелище, как клятвенно уверяли, достойно было даже того, чтобы ради него поехать на очередную мюнхенскую выставку шедевров «национального искусства», которую собирался посетить Гиммлер со свитой. Зельман подозревал, что «магом» окажется не совсем вменяемый субъект со странностями, способными всерьёз заинтересовать кроме Гиммлера разве что врачей психиатрической лечебницы, сменивший на неформальном посту такого же полувменяемого Вилигута-Вайстора, так называемого «Распутина при дворе рейхсфюрера», невесть за что уволенного из СС год назад. Зельман сомневался, что ради очередного маразматика с клиническим прошлым стоит тратить время на «арийское искусство». Но всё-таки поехал.

Гиммлер лично представил Зельману своего оккультиста. Должно быть, рейхсфюреру казалось очень забавным знакомить старого инквизитора с юным ведьмаком. Над ситуацией и впрямь можно было вдоволь поиронизировать: представители двух совершенно взаимоисключающих кланов, но, тем не менее, работники единой организации, жали друг другу руки, а Гиммлер разглагольствовал о том, что оккультные науки и занятия магией официально запрещены по всей Германии, поскольку они – привилегия, принадлежность элиты, и лишь элите – то есть СС – надлежит сохранять и развивать их. Новоявленный оккультист оказался, к полному недоумению генерала, сущим мальчишкой в чине унтерштурмфюрера (но уже с лентой креста за военные заслуги второго класса в петлице чёрного кителя). Стоило Зельману что-то произнести, как парень тут же открыл радостно улыбающийся рот (как позже выяснилось, к несчастью для окружающих он вообще редко когда его закрывал) и принялся по клочкам разносить Адольфа Циглера, одного из любимейших художников фюрера. На глазах у шефа имперской полиции полоумный офицерик растаптывал святое и неприкосновенное, за пять минут заработав себе концлагерей на десять жизней вперёд. Даже за самую деликатную критику «арийской живописи» можно было запросто получить личный номер на грудь и прописку в «кацет» на всю оставшуюся недолгую жизнь. Зельман глядел на парня, словно набожный монах на забредшего в собор богохульника. Гиммлер тихо наблюдал за генералом узкими сонными глазами за круглыми очочками. Возможно, стремительно бледневшее лицо гестаповца и впрямь являло собой в ту минуту весьма занятное зрелище. Впрочем, самое дикое заключалось даже не в том, что юродивый офицерик в присутствии хозяина концлагерей смешивал с грязью неприкосновенного арийского живописца. Когда Зельман входил в вестибюль, думал он как раз о Циглере. И думал очень плохо. Циглер, которому Господь напрочь отказал во всяком подобии таланта, обыкновенно писал обнажённую натуру и делал это с маниакальной, чудовищной педантичностью (за что, кстати, получил нелестное прозвище «художник немецких лобков»). На входе в анфиладу выставочных залов Зельман мысленно разнёс Циглера в соответствии с теми самыми пунктами, которым сейчас следовал офицерик. Мальчишка буквально повторял его мысли вслух. Неужели это было всего лишь жутковатое совпадение? Зельман обошёл косоглазого парня как зачумлённого, думая о том, сколько недель ещё будет разгуливать на свободе эта новая игрушка рейхсфюрера. Гиммлер подвёл Зельмана к полотну, кажется, Падуа, и поинтересовался его мнением о новой картине. Зельман отделался чем-то благожелательно-нейтральным. Гиммлер выжидательно посмотрел на долговязого парня, притащившегося следом со шкодливой ухмылочкой.

– Это, с вашего позволения, рейхсфюрер, полное дерьмо, – высказался парень, глядя Зельману в глаза. – Это позор – так писать женщину.

Гиммлер довольно кивнул. Зельману всё стало ясно. Парень представлял собой то, что на жаргоне «Реферата Н» называлось «пеленгатор»: он был талантливейшим телепатом, способным не только улавливать чужие мысли, но и с лёгкостью определять их носителя. Офицерик слово в слово повторил всё то, что у Зельмана язык чесался произнести.