Камеристка

1.Падчерица.

– Мирандолина! Мирандолина!

Противный визгливый голос мачехи ввинчивался в уши.

Я со вздохом закрыла книгу, спрятала ее под матрас, пригладила волосы. Вроде все нормально. Воротник свежий, скромное платье горчичного цвета, перешитое из маминого, локти аккуратно заштопаны, приличный и скучный вид.

Если мачеха зовет полным именем, значит, в доме гости. Так-то она меня Мирой зовет. Вообще-то, имя дурацкое. Но так меня бабушка назвала. Она меня любила.

Я помню теплые руки, помню запах сдобы и самые вкусные на свете пирожки с рисом и яйцом. Жалко, что она так рано умерла. Она мне рассказывала, как я поеду на свой первый бал в шестнадцать, и у меня будет куча женихов. И платье сошьем светло-розовое, с морозной вышивкой серебряной нитью. И не меньше пяти туго накрахмаленных подъюбников, чтоб юбка стояла колоколом, а талия казалась тоненькой, как у осы.

Не будет у меня бала, и платья тоже не будет, потому что бабушки не стало. Отец совсем одурел и растерялся, оставшись один, и быстренько женился, «чтоб у девочки была мать». А у него вычищенный кафтан, мягкая постель и сытный ужин. «Злые мачехи бывают только в сказках», – сказал он тогда. Лучше бы он экономку нанял, раз не мог справиться с домашним хозяйством!

Мачеха действительно навела порядок. Полы блестели, на коврах не было ни соринки, а ее дочь приветливо улыбалась. Рута всегда улыбалась, даже когда бросила дорогую вазу об пол, чтоб обвинить меня. Когда портила платья своей матери и пачкала свежевымытые полы.

«Это детская ревность, дорогой, не волнуйся, обычное дело», – сказала мачеха отцу. – «Девочка жестока, лжива, мстительна, неуживчива и своенравна».

Меня никуда больше не брали, я же не умею себя вести, в гостях могу выкинуть что-то непотребное, опозорить семью. Поэтому Рута ходила по гостям, на детские праздники и пикники, а я сидела дома. Мачеха вела дом железной рукой, а меня гоняла в хвост и гриву.

Рута играла в куклы, я чистила овощи. Рута вышивала, я следила за стиркой и варкой мыла. Рута шла гулять, я мыла посуду.

Затем сестрица отправилась в Кэльмет, в монастырский пансион, не абы какой, а самый лучший, получать хорошее образование, а меня снова оставили дома. Помогать мачехе вести хозяйство.

У Руты будут связи с благородными семьями через новых подруг, знатный и богатый муж, а на меня стоит ли тратить время и силы? Даже если приданое выделять на двух девочек, кто захочет жениться на такой, как я? Лучше уж сосредоточиться на судьбе той дочери, которая послужит хорошим вложением в будущее, обеспечит спокойную старость родителям. А Мирандолина будет служить экономкой у сестры. Мое будущее было определено четко и бескомпромиссно.

Нет, я не жалуюсь. Я очень многому научилась у мачехи, это правда. Вести экономно хозяйство, накрывать на стол, готовить, шить, вязать, разбираться в продуктах, тканях, пряже, коврах и хрустале. Знала цены на рынке и в лавках, научилась торговаться.

Но когда я попросила отправить меня в пансион, как Руту, папа отказал. Пансионы слишком дороги. Школа при храме, там меня научат писать, читать и считать, больше мне не потребуется. А главное, чему там учат – смирению и покорности, которых мне не хватает.

Покорности во мне было ни на грош, просто пришлось научиться молчать.

Молчать, натирая щеткой полы, молчать, счищая воск и сало с подсвечников, молчать, вываривая в щелоке простыни и белье. А если я пыталась протестовать, мачеха запирала меня в кладовке. Очень гуманно! Пальцем ведь не тронула.

Папа даже головы не повернул от газеты, когда я пожаловалась в первый раз. Тогда я поняла, что он никогда меня не любил. Либо безгранично верит мачехе. А может и то, и другое вместе. Вмешиваться он не будет.

Так и тянулись месяцы, складываясь в годы.

Руте шили шелковые и атласные платья, мне бумазейные и шерстяные. Ей жемчуг, мне бисер. Жизнь несправедлива, я к этому привыкла.

Когда сводная сестра вернулась из пансиона, я ее просто не узнала. Изящная бабочка в роскошном наряде, с тонкими кистями, отполированными ноготками. Мне же захотелось свои руки спрятать под фартук. Руки служанки, огрубевшие, с коротко обрезанными ногтями, с множеством мелких шрамиков от порезов и ожогов.

И жениха Руте нашли просто удивительного: настоящего графа, с титулом, замком, обширными землями. Правда, он был старше ее на двадцать пять лет, но это мелочи. Зато графиней будет.

У меня не то, что жениха, парня не было. Мачеха за попытки кокетства, любой взгляд в сторону мужчины оставила бы меня на неделю в кладовой, без хлеба.

Обидно было. Мне хотелось нравиться, ощутить мужское внимание, как и всем девочкам, но было не на кого даже внимание обратить. Я помнила, что мы дворяне, а какое у меня было общество? Возчики, поставщики, лавочники, работники и слуги. Ни один из них не мог приехать на белом… да на каком угодно, коне, и увезти меня в неведомые дали. Не ровня. Бабушка всегда подчеркивала, что лучшие браки между ровней. Дети мне не простят, если я стану женой простолюдина. А папенька выгонит из дома.

Скитаться по дорогам мне хотелось намного меньше, чем трудиться в теплом уютном доме. Мачеха слуг хорошо кормила, гарантированная миска густой горячей похлебки после трудового дня заставила меня не совершить глупостей. Убежать-то я могла, и даже без труда, я входила и выходила из дома совершенно свободно в любое время. Только далеко ли?

В нашем городке все знают, что я благородная. На работу не возьмут, отец рассердится. А после настоятеля храма, бургомистра и городского казначея, он четвертое лицо города. Баронский титул старший сын унаследовал, а папа младшим сыном был. Зато выгодно женился на моей маме, дочери богатого купца. Вот и вышла я беститульной дворянкой. Могу только компаньонкой к знатной даме пойти, а где у нас знатные дамы? В пансион или школу для девочек даже воспитательницей не возьмут, не говоря же об учительнице, свидетельства об обучении не имеется.

В самом лучшем случае, если меня все-таки возьмут на работу, ведь проблемы начнутся! Просто по причине того, что молодость и миловидность – востребованный товар. Я отлично видела, как вылетают встрепанные служанки из кабинета отца, пряча в карманы пару монеток. Кто там будет смотреть на мое сословие? Не хотелось опускаться до такого. Да и мачеха живо вернет меня домой. Я ведь двух-трех служанок заменяю, а жалованье мне не платят. Нет такой должности в штате, как падчерица.

2.

Патер Корелли обмакнул печенье в вишневый взвар и откусил половинку.

– Ну, это же просто, дитя мое, – снисходительно сказал он. – Судя по обмолвкам твоих родственниц… Что есть у тебя такого ценного?

– Ничего, патер, вы же знаете. Бабушкина брошка?

Серебряная, с мелким речным жемчугом. Единственное мое украшение, которое я прятала за планкой плинтуса. Цена ей динер в базарный день, но Рута сломала бы просто из желания сделать пакость. Там же я хранила узелок с мелочью. Походы на рынок и по лавкам приносили монетку-другую. Много я утаить не могла, мачеха не хуже меня знала цены, и сдачу пересчитывала внимательно, но я торговалась, как дракон за сокровище, за каждый медный сентеф.

– То, что нельзя купить, – прищурился патер.

– Э-э… честь? – удивилась я. Рута не девица? Мне такое и в голову не могло придти. То-то мачеха была так зла на нее вчера.

– Уверен в этом. Граф вернет ее с позором, если это обнаружится. Свадьба, пьяный мужчина, темнота и вот искомое пятно на простыне. Все довольны и счастливы.

– Кроме меня.

– А твое счастье в их планы и не входит. Надеюсь, ты не настолько наивна?

– Это же подлость! – я вскочила и нервно зашагала по комнатке патера. – Подмена!

– О, подложить одну сестру вместо другой ради громкого титула – это не подлость, а стратегия, – хмыкнул патер. – Ее бы одобрила любая мать, любящая свою дочь.

– И что же мне делать? Мачеха уже сундуки укладывает, свадьба через три дня! Даже мне сшили два новых платья. Я не смогу не поехать в замок графа.

Патер задумчиво погладил бородку.

– И они что-то говорили насчет клятвы на алтаре. Зачем это?

– О как! Да, твоя мачеха не мелочится. Клятва на алтаре предназначена для того, чтоб ты их не выдала, не могла навредить или ослушаться. Есть и другие детали, зависит от слов клятвы. Она ложится удавкой на шею и если ты предаешь, она задушит тебя.

Я машинально обхватила горло ладонью. Как страшно! Стать фактически рабыней злобной дряни! Не сомневаюсь, участь моя будет незавидной! А жизнь – недолгой.

– Как этому противостоять?

– Противостоять… – патер подергал бородку. – Можно противостоять. Если ты уже связана клятвой верности. Последующая просто соскользнет с тебя. Либо изменить кровь зельем. Либо патер, закрепляющий клятву, будет на твоей стороне, и прочтет то, что тебе не навредит.

– Мачеха ходит к патеру Августу. Он суров и непреклонен.

– Наш настоятель сегодня уехал в столицу, у него дядя умер, – подмигнул патер Корелли.

– Патер! – я опустилась на колени и молитвенно сложила руки.

Патер погладил меня по голове.

– Не проси, дитя, пресекать несправедливость мой пастырский долг. Думаю, леди Тессера придет в храм послезавтра. Я приму ваши клятвы.

Я поцеловала морщинистую руку патера и прижалась к ней щекой. Как много он для меня сделал! Трогательный момент нарушило хлопанье дверей и топот многих ног.

Влетел послушник с вытаращенными глазами, в перекрученном подряснике. Видно его кто-то тряс за грудки.

– Патер, там! – крикнул он, указывая на дверь.

Я поспешила встать, патер тоже поднялся из кресла.

– Разбойники? Демоны? Сам король? – спокойно уточнил патер Корелли.

– Не то и не другое! – отозвался звучный голос.

В комнату вступил мужчина в охотничьем костюме. Черный кожаный колет, кожаные штаны, высокие сапоги, высокая шапочка с отворотами и фазаньим пером. На поясе шпага и кинжал. Никакого блеска или показной роскоши, но кожа мягкая, как атлас. Такую даже мой отец не носит, слишком дорого.

– Чем могу служить? – Осведомился патер.

– Простите, что помешал вашей беседе. Кто это милое дитя? – Серые глаза моментально пробежались по мне с головы до ног.

– Мирандолина Тессера, прихожанка нашего храма.

– Дочь барона Тессера? – быстро спросил мужчина.

– Его младшего брата. Дочь лорда Джонатана Тессера.

– Не вижу ни обручального кольца, ни брачного браслета. Ей явно больше шестнадцати. Чудесно! Неслыханная удача! Леди, видит бог, я давно влюблен в вас и мечтаю стать вашим мужем. Немедленно. Патер, обвенчайте нас!

– Но вы меня впервые видите! – Воскликнула я в полном замешательстве.

– Да кого это волнует? – Мужчина схватил меня за руку, не грубо, но крепко. Видно опасался, что я с визгом убегу.

– Лорд, не стоит шутить и смущать покой невинной души, – нахмурился патер.

– Невинной?! Да ради такого сокровища стоило загонять коня! – Ухмыльнулся мужчина. Затем подцепил патера за локоток, отвел к окну и что-то ему показал, вытянув из-за воротника цепочку. Они пошептались совсем недолго.

Патер выглядел потрясенным. Вытер вспотевшее лицо белым платком.

– Идемте, дети, – коротко распорядился патер. – Маттео! Чаши, кинжал, свечи!

– Но, патер… – промямлила я, пытаясь выдернуть свою руку из крепкой хватки незнакомца.

Мужчина наклонился ко мне.

– Я вам не нравлюсь? – Спросил он, приподнимая мой подбородок кончиками пальцев. – Скажите честно!

В его блестящих глазах я увидела свое отражение. Невероятно смущенной и растерянной девушки. Резко дернулась, обрывая зрительный контакт.

– Внешние достоинства не говорят о вашем характере, доброте или уме, – тихо сказала, краснея. – Вы щедро одарены природой, но я вас не знаю, поэтому не могу стать ни невестой, ни женой.

Мужчина был красив. Высокий лоб, брови с изгибом, высокие скулы, серые глаза, прямой нос, губы, как у статуи. Русые волосы с рыжеватым отливом завивались в крупные кольца. Волосы длинные. Несомненно, дворянин, простолюдины стриглись коротко. Крошечные золотистые веснушки на носу и щеках ничуть не портили его. Да и фигура была хороша. Рост, разворот плеч, длинные ровные ноги, так красиво обтянутые узкими штанами. И руки у него сильные, сухие и горячие. Вот только воняет ужасно конским потом. Ну так понятно, лошади животные красивые, но не розами пахнут, совсем не розами.

Глава 3.

Рута в свадебном наряде напоминала пирожное со взбитыми сливками, с розочками из крема. Держалась на ногах она вполне уверенно, а волнение невесте только к лицу.

С утра орала на всех, как здоровая, во всяком случае. Берте дала пощечину за то, что та уронила щипцы для завивки, забраковала чулки, хрустальный флакон с цветочной эссенцией швырнула в стену, а щетку для волос закинула под кровать. Теперь в будуаре крепко пахло сиренью, мы все пропитались этим запахом. Удалось все же вывести ее из дома и усадить в карету вовремя, при мачехе Рута не посмела буйствовать.

Я тоже выглядела неплохо, в новом нарядном платье цвета пыльной розы. Хотя Рута сморщила нос, сказала: «Серость»! Ну, что поделать, насыщенных тонов мне природа не отпустила, яркое платье растворило бы меня окончательно. Мне предстояло участвовать в церемонии, держать подушечку с кольцами.

Патер Август, возвратившийся накануне из столицы, граф с папенькой уже ждали нас у храмового престола со свечами и жертвенной чашей.

Мачеха крепко поддерживала Руту под руку, я шла следом за ними. Вспоминала свою свадьбу и старалась не улыбаться. Воображала, что иду с высоким красавцем Рафаэлем под звездчатыми нервюрами[1] самого главного столичного собора.

Вчера мы с мачехой приходили в храм для принесения клятвы, и патер Корелли не позволил себе даже лишнего взгляда. Раскрыл Священную книгу, возжег курения, помахал руками, призывая храмовую магию. Ею все священники обладают, кто полные обеты дал. Чтоб прозревали в мятущихся душах и могли духовную помощь оказать. Некоторые и телесные болезни лечить могли, но очень немногие.

Я волновалась, вдруг не получится? И я останусь привязана к Руте вечным служением? Но патер смотрел открыто и уверенно, а я зажмурилась, произнося положенные слова.

– Принимаю, – ответила мачеха.

– Свидетельствую, – подтвердил патер и захлопнул книгу.

Я машинально потерла шею. Этот жест успокоил мачеху, она довольно кивнула.

Патер Август обвел графа с молодой женой вокруг престола, дал им отпить по глотку вина из золотой чаши, сияющей драгоценными камнями, и провозгласил их мужем и женой. Графское кольцо с рубином скользнуло на пальчик Руты. Граф отвернул край покрова невесты и запечатлел поцелуй на бледных губах жены. Кажется, Рута передернулась от отвращения.

Папенька сиял, мачеха светилась от счастья. О более почетном браке не стоило и мечтать. Тесть и теща самого графа Левенгро!

– Поздравляю госпожу графиню Левенгро, – поклонился бургомистр.

На Руту обрушился шквал поздравлений от гостей. Я стояла в полушаге от нее. Рута обвела храм беспомощным взглядом и закатила глаза. Еле подхватить успела. На вид феечка, а весит, как бревно! Я тут же выхватила нюхательные соли из кармана и поднесла к лицу Руты.

– Не вздумай блевать, – прошептала ей на ухо. – Обморок поймут, а тошнота наведет на ненужные сплетни. Соберись!

Пастилка с перцем, мятой и имбирем проскользнула в рот свежеиспеченной супруги. Вкус такой, что мертвого поднимет, сама попробовала. Рута застонала и открыла глаза.

– Сестрица такая чувствительная, – улыбнулась многочисленным тетушкам и кузинам. Начнут сейчас домыслы строить, курицы болтливые. Те тут же понятливо заохали и запричитали. Мачеха атакующим крейсером влетела в их толпу, подхватывая Руту с другой стороны.

– Сестрица перенервничала, у нее закружилась голова, – громко сказала я.

– Да, здесь душно, – простонала Рута.

Наконец отреагировали папенька с графом, выволокли Руту на свежий воздух и начали запихивать в карету. Я шла следом, потирая руку. Отдавила, былиночка!

– Мирандолина, говорят, вас отправляют с сестрой в Левенгро? – тетушка Элисон, завзятая сплетница, уставилась на меня глазами-буравчиками.

– Да, тетушка. Руте потребуется помощь в обустройстве на новом месте.

– Я бы не рисковала так на месте вашей матушки!

Я недоуменно похлопала ресницами.

– Молодая девушка рядом с графом… Он, говорят, большой ходок! – тетушка поджала губы.

– Я вас не понимаю, тетя. О чем вы?

– После службы в замке на вас будет пятно! За кого вы выйдете замуж?

– Матушке виднее, – ответила я, внутренне закипая. Старые гиены! – Служить графине Левенгро почетно и выгодно. Она моя сводная сестра. О каких пятнах вы говорите, тетя? Я не понимаю!

О, я прекрасно поняла, на что намекает старая калоша. В большом хозяйстве, где на случку водят коров и кобыл, есть папенькина псарня и огромный птичник, поневоле знаешь, откуда берутся дети и что для этого требуется. Если бы меня растили в вате, как баронскую дочку, я бы не была осведомлена о таких низменных вещах. Но мне доводилось со скотником на пару даже поросят холостить, о чем уж тут говорить, в мужской анатомии для меня тайн не было. Как и в процессе созидания новой жизни. В этом плане люди мало чем отличаются от животных.

Но состроить наивно-непонимающее выражение лица мне было не сложно.

Тетка уточнять не стала и отошла.

Гости рассаживались по каретам, чтоб ехать к нам на праздничный обед.

Фаршированная рыба в пряной обсыпке, жареное мясо на углях, печеные утки, паштеты и трюфели, закуски из курицы, сыра и овощей на тонких свадебных хлебцах, картофельные шарики в сладком сиропе, пирожки с финиками и персиками, бараньи ребрышки… Специально приглашенный из столицы маг-кулинар не щадил никого. Все кухонные работники легли спать перед рассветом, я сбивала соусы до самого утра с Норой. Брусничный, сметанный, сливочный, сырный. Да, такой пир дорого встанет папеньке! Одни вина стоили целое состояние, я же видела счета. Зато с графом породнился.

Граф сидел рядом с Рутой, папенька справа, маменька чуть дальше. Слева бургомистр с супругой, настоятель, и весь цвет нашего городка. Мое место оказалось в конце стола. Есть не хотелось, хотелось спать. Я пожевала пирожок, механически подняла бокал, выслушивая здравицы и пожелания молодым.

Через полчаса пиршества отвалились самые маловместительные. Кто покрепче, остались есть и пить.

Глава 4. Дорога к свободе.

Валерия, спасибо за вдумчивый комментарий, я откорректирую текст для достоверности эпохи.

***

– Ну, и кто он? – спросила сестрицу с самой дружеской акульей улыбкой.

– Что?

– Кто тебя ребеночком снабдил?

– Откуда… – ахнула Рута. – Мать сказала?

– У меня глаза есть, несложно было догадаться. Давай, облегчи душу. Он гад и сволочь? Обольстил-соблазнил? Жениться обещал? – и все таким ехидно-глумливым снисходительным тоном.

Конечно, Руту прорвало.

Да кто я вообще такая, что я понимаю в нежных чувствах! А он замечательный! Тонкий, умный, красивый, понимающий! Такие стихи писал! Каких мне век не видывать! И слов таких мне никто никогда не скажет! Он ею восхищался! Руки целовал, в любви клялся!

– От поцелуев дети не заводятся, – возразила черствая и бездушная скотина в моем лице. – Почему он твоей руки не попросил? Он что, не лорд?

Из воплей Руты последовало, что лорд, да еще какой породистый, таких лордов у нас в городке и не видывали! Не иначе, наследный принц инкогнито в пансион наезжал.

Сестру навещал? Знатный лорд попрется в Кэльмет ради встречи с сестрой? Поближе к столице хороших монастырей нет? Ах, на охоту к друзьям? Такое вполне могло быть.

Только вот мне казалось более вероятным, что лорд ездил к супруге детей делать, а заодно проведать сестру. Чего бы его в захолустье потянуло? По закону обязан жену навещать не реже раза в полгода. Чаще можно, реже нет, иначе супруга может подать на развод за неисполнение супружеских обязанностей.

Конечно, он увидел Руту в храме на службе, где пансионерки сидели за загородкой. Но судьба не признает препятствий в виде деревянной резной решетки! Их глаза встретились, и они сразу поняли, что не могут жить друг без друга, это судьба! Рута выронила молитвенник от внезапной слабости, а он поднял и вложил в него цветок. Запасливый, с цветами в храм ходит.

Роняла молитвенник Рута регулярно, поэтому записочки летали с частотой служб.

Не прошло и месяца, как было назначено свидание в монастырском саду. Повозка с внешней стороны, дерево с внутренней стали мостом любви.

Рута сморкалась и вытирала сопли. Я машинально гладила ее по плечу. Нет, ну надо же быть такой дурой! Похвастаться ей хотелось перед девчонками в дортуаре крадеными поцелуями. Восторг неземной, романтика, слезы восхищения. Незнакомец вываживал ее, как рыбку, то пылая страстью, то выказывая равнодушие. Ага, когда в храме его жена присутствовала. Но ослепленная Рута ничего не замечала, в результате правильной осады сама бросилась на шею красавцу и он, поломавшись для вида, уестествил ее под цветущей яблоней. Небеса обрушились на землю, и поглотили остатки разума под новыми ощущениями.

Стало быть, ребеночка в феврале-марте ждем. Если граф поверит в семимесячного и недоношенного, то все будет в порядке.

А как сестру обольстителя звали? Сколько ей лет? Не знаешь? Титул какой? Имена друзей, у кого он якобы гостил в Кэльмете? Ну, хоть о чем-то вы разговаривали? О ее красоте, о ее уме, о ее благородстве, о ее таланте… да, тема неисчерпаемая!

Я смогла выудить только имя – Генрих, но сильно сомневалась, что оно подлинное. Да и лорд запросто мог быть фальшивым.

Нет, ну как хорошо, что меня не отправили в пансион! Я бы осталась такой же наивной дурехой, как Рута. Не приспособленной к жизни. Не учат там общению с мужским полом. А у нас в доме лакеи, сторожа, истопники, поварята, на рынке возчики, грузчики, торговцы-лавочники, и каждый норовил продать подороже, купить подешевле, демонстрируя якобы личный интерес, расхваливая губки-глазки-щечки и прочие детали. Мозгов в конструкции не предусматривалось и не предполагалось. Так что подкаты я с лету сбивала, торговалась, как дракон, промахов не спускала никому, а ругаться меня конюхи научили. Очень помогало при общении вне гостиных.

Мне хотелось выразиться по-простому, в три загиба, но пощадила уши сестры. Не поймет и не оценит. Она же образованная!

Прорыдавшись и проикавшись, Рута послушно выпила успокоительную настойку и позволила вытереть ее лицо мокрой салфеткой.

Судя по грохоту копыт по мощеной мостовой, мы уже в Андаме.

Я с любопытством оглядывалась.

Наш Лорингейн, хоть и считался городом, но мостовых не имел. Только дощатые настилы перед храмом и ратушей. Дома у нас с большими участками, на значительном расстоянии друг от друга. А тут лепились, как ласточкины гнезда, прижимались боками и вытягивались вверх, задирая крышу на невероятную высоту. В одном доме я насчитала шесть этажей! С ума сойти!

Огромный постоялый двор «Белый единорог» поразил мое неискушенное воображение. Несколько двух-трехэтажных строений, соединенных галереями и переходами, просторный внутренний двор, где распрягались повозки и телеги, каретный сарай, конюшня, птичник, коровник, колодец с поилками для лошадей. Из распахнутых дверей трактира неслось нестройное хоровое пение. Слуги и служанки сновали по галереям и двору.

Однако графский герб заметили, сразу несколько слуг кинулись к лошадям, несколько к багажному ящику. Граф спешился довольно ловко для человека его полноты.

– Комнату мне, комнату графине, три общие комнаты для моих людей!

– Ванну графине! – добавила я. – И ужин в комнату!

Граф недовольно покосился, по распоряжение подтвердил небрежным кивком.

Рута прикрыла носик платком от дурного запаха и вышла из кареты с видом королевы в изгнании. Ничто не было достойно ее благосклонного взгляда. Хотя я, например, отлично понимала, сколько сил стоит вести такое огромное хозяйство и как приходится слугам трудиться, чтоб содержать в образцовом порядке здания и двор. Тут и мачеха бы не нашла, к чему придраться!

Из трактира пахло превосходно: горячим хлебом и жареным мясом, и я непроизвольно потерла урчащий живот.

Глава 5. Побег.

Даже позавтракать успела, пирожками с ливером. И парочку с собой взяла перекусить по дороге. Опоздать не боялась: возница дилижанса с напарником уминали кашу за соседним столом. Я уже и за проезд до столицы уплатила, ужасно дорого, аж девять с половиной кератов. Но путь не близкий.

Сейчас попивала взвар, наслаждаясь отдыхом перед дальней дорогой, разглядывая большую карту, искусно выжженную на дереве, на стене трактира. День мы проведем в пути до Перто-Тийя, там заночуем, потом свернем к реке Кассале, и вдоль нее будем ехать весь день до Кадугена. А уж выехав из него, к полудню увидим холмы Амбелы, белокаменной столицы королей династии Балли.

Во дворе вдруг загромыхала черная карета с решетками, зацокали подковами лошади стражников.

– Кажись, важного заключенного привезли, – сказал возница напарнику.

Из кареты, гремя цепями, вышел высокий человек в черном кожаном колете. Один из стражников тотчас накинул на него плащ, надвинул капюшон, скрывающий длинные волосы. Заключенного повели в «кабинет».

– Дворянин? – Пискнула я в изумлении. Их же не заковывают, как грабителей и разбойников!

– То-то и оно, – прогудел возница, отхлебнув эль. – За измену и их казнят.

– И правильно делают, – подхватил напарник.

– Ужас какой!

– Ужас не ужас, а ехать пора. Труби в рожок, через пять минут отправляемся.

Я как раз отдала хозяину записку, чтоб передали графу или капитану его стражи. Руте я не доверяла ни капли. Соврет, извратит смысл, выставит меня последней гадиной. Ни к чему это. Напарник возницы протрубил отправление, я залезла в темное теплое нутро дилижанса и плотно запахнулась в накидку. Пока народу мало, можно и подремать. Но сон не шел.

Движения, рост и стать заключенного не давали покоя. Очень он мне напомнил моего… мужа, вот кого! Его же как раз арестовали два дня назад! Я тихо ахнула и прикрыла рот ладошкой. Мужа тоже везут в Амбелу!

В дилижансе я дремала, просыпалась, делала глоток воды и снова дремала. Дилижанс заполнялся людьми. Они разворачивали жареных цыплят, пироги, хрустели яблоками, вели нескончаемые разговоры. Я чутко прислушивалась с закрытыми глазами. Любое знание в моем положении может оказаться ценным.

Больше всего люди любят говорить о себе. Нашелся бы желающий слушать! А я желала. Знать, о чем люди думают, чего хотят, о чем переживают. Мачеха научила. Можно отдавать приказы, это просто. А вот показать человеку, что он важен и нужен, чтоб он за тебя горы срыл и реки вспять повернул, большое искусство. Я старалась, хотя и не понимала в детстве, зачем мачехе знать, что жена садовника болеет, а у конюха родилась двойня. Но грошовая склянка лекарства, посланная жене садовника, или стопка старых пеленок, подаренных роженице, творили чудеса. Люди работали не за страх, а за совесть. Я запомнила.

Поэтому внимательно слушала свою соседку, даму преклонных лет. Она навещала внуков в поместье сына, теперь возвращалась домой, в Амбелу. На ее любопытные расспросы ответила чистую правду, что я из обедневших дворян, еду искать место. Для начала компаньонки. Служанкой всегда устроиться успею. А благородной девушке и работа нужны благородная. Чтицей могу, секретарем. Переписчиком, Библиотекарем. Всяко лучше, чем овощи на кухне скоблить.

– А рекомендации есть? – любопытствовала старушка.

– Конечно, патер нашего храма дал мне несколько писем.

– А магией обладаешь?

– Пресветлый не дал мне искры, – я уныло развела руками.

– В столице, деточка, магия очень ценится. Особенно бытовая. Без бытовой магии даже служанкой в богатый дом не возьмут, не говоря уж о старших слугах. Артефакторы ценятся, зельевары. Вот если бы целительский дар у тебя был, хоть чутешный, я смогла бы тебя рекомендовать в хороший дом, к моей подруге. У нее спина болит очень и массаж каждый день нужен.

К целительству я не имела ни малейшей склонности, хотя разумеется, знала основные целебные травы и могла сделать примочку, промыть рану или сделать перевязку. Не звать же лекаря из-за каждой царапины! Но мне просто не нравилось возиться с больными. Они гадкие, капризные и неблагодарные.

А госпожа Лианна продолжала рассказывать, ввергая меня в тоску.

Все мои умения могли разбиться о неспособность воспользоваться гладильным или осветительным артефактом. А еще бывают очистительные и стиральные, швейные, а на кухне уж сколько приспособлений придумали! Мы в нашем Лорингейне и о трети не слыхивали. Я расстроилась и даже хлюпнула носом.

– Не огорчайся, деточка, но сразу знай, что экономкой или домоправительницей тебя не возьмут. Даже если б дар и был.

– Почему?

– Молоденькая слишком и миловидная. Ты бы лучше жениха искала.

– Женихам нужны богатые невесты, а не миловидные, – возразила я. – Красота дело десятое, а в шалаше крыша протекает в дождь.

В этом я была уверена совершенно точно. Сколько примеров видела, ухаживают, целуются, обжимаются, а чуть объявился невеста повыгоднее, куда и любовь девается! Любовь утешение нищих, разумные люди ищут любовь там, где деньги. Мне в этом плане рассчитывать было не на что, приданое Руты поглотило доход нашего поместья малым не за пять лет.

– Ах, да ты уже замужем! – старушка вдруг посмотрела на мои руки и захихикала. – Я и не заметила!

Да я забыла, честно говоря. Заболталась. Покраснела, кивнула. Слов не было. Сижу тут, рассуждаю, как девица на выданье. А я замужняя особа.

– Не нашла общего языка с родными мужа и к нему подалась в столицу?

Я неуверенно кивнула снова. Люди сами додумают самую вероятную версию. И невероятную тоже, но это уже талант надо к сплетням иметь и фантазию. А чаще всего самое обычное вообразят, самое распространенное.

– А муж-то где?

– Боюсь, что в тюрьме, – осторожно сказала я. Вдруг старушка сразу надуется и отсядет?

Но госпожа Лианна меня приятно удивила. Махнула рукой, и сказала, что ее сын по молодости и глупости в стражу часто попадал, чуть ли не каждую неделю, то напьется и надебоширит, то подерется, то порядок нарушит в общественном месте. Ага, за шум и драку на улице штраф десять керат и три дня тюрьмы, за оскорбление горожанина пятнадцать, за убийство простолюдина вира двести золотых или год тюрьмы, за появление в непотребном виде пять керат. Ну, еще порка есть, рогами, палками или кнутом, по решению судьи.

Глава 6. Неожиданность

– Запомни, малышка, – я будто услышала голос нашего истопника Матье. – Неожиданность твой союзник. Никто не ждет от благовоспитанной барышни удара. Это ведь просто немыслимо! Вы же нежные цветочки! Глаза и нос, горло, солнечное сплетение, пах, коленная чашечка и подъем стопы. Времени у тебя на один-два удара, а потом беги со всех ног и визжи, как умеют девчонки. Не схлестывайся с мужиком вплотную, он все равно тебя сильнее, даже если хлипкий и малорослый.

Матье долго был наемником, как он говорил, прошел пять королевств и осел у нас после ранения. Ногу ему отрезали. Но он оставался очень крепким мужчиной, бодро стучал деревяшкой, а меня учил всяким полезным штучкам. Не знаю, почему. То ли в пику мачехе, то ли от избытка времени, то ли для потехи. В детстве я часто дралась с деревенскими, которые дразнили меня замарашкой и грязнухой, за то, что мачеха заставляла меня доить коз и кормить свиней. Когда мои враги подросли, умение дать в нос меня выручало от объяснений в любви.

Нож оборванец держал прямым хватом, лезвием ко мне. Самое гадкое положение и выглядит страшно. Но рукоятка, зажатая в кулаке, сковывает кисть, держит ее в напряжении. Но оборванец вряд ли опытный боец, так что должно получиться. Быстрый резкий удар в место пульса по запястью, расслабленной рукой, ребром ладони. Кисть нападающего при этом должна раскрыться. Надо бить, пока не подошли те двое. Ногой пнуть в коленную чашечку, саквояжем добавить по голове сверху. И ходу, пока не очухался.

Нож зазвенел на мостовой. Оборванец не ожидал сопротивления, в его глазах застыло недоумение, а боль в колене заставила согнуться. Удар саквояжа сбил его с ног.

– Сука!

Я помчалась по переулку, перепрыгивая через кучи мусора.

– Стой, гнида, на куски порежу!

Перспектива мне не понравилась, ход я не сбавила. Плохим обстоятельством являлось то, что я в этом районе не ориентировалась, в отличие от бандитов. Кривые, штопаные, темные переулки, в которые и заглянуть-то страшно.

Я завернула в очередной отнорок, придерживаясь за грязную стену. В боку кололо, я жадно хватала ртом воздух. Неожиданно ощутила, что меня дергают за юбку.

– Что дашь, чтоб я тебя вывела? – замурзанная девочка лет пяти-шести смотрела снизу верх серьезно и грустно.

– Сентеф, – ответила я без раздумий.

– Пять, – сказало дитя улицы.

– Годится.

Девочка в лохмотьях оживилась.

– Ты не жирная, пролезешь, сюда давай! – Она живо отодвинула доску в дощатой перегородке между домами.

Я хмыкнула, но выбирать не приходилось. Или туда, или навстречу преследователям.

Пролезть удалось с некоторым трудом, думала, застряну в бедрах. Вот же выросло богатство некстати, еще год назад я и не заметила, как проскользнула бы.

Девочка шустрой ящеркой проскочила следом. Мы миновали развилку, два поворота и показала в сторону светлого сияния в конце переулка.

– Каштановый бульвар, там знатные господа катаются и стражи много.

Правда, что ли? Я чуть не расплакалась от облегчения.

– Пошли, что ли, в харчевню, спасительница, накормлю тебя. Ты же тут все знаешь, куда идти?

Харчевня оказалась буквально в двух шагах, благоухающая рыбным супом. В единственной комнате стояли всего три столика с почерневшими от времени и грязи скамьями.

– Рыбная похлебка, каша с зайчатиной, тушеная капуста, пироги с требухой, пиво, эль, сидр, вермут, – усталая подавальщица даже глазом не моргнула на нашу сомнительную парочку. Наверное, и не такое видала.

– Две похлебки, кашу и пироги. А молоко есть? Рано нам вермут.

– Молока нет, есть ягодный кисель. Пять сентеф, плата вперед.

Я отсчитала пять медяшек, они тут же исчезли со стола. Я попросила еще миску с теплой водой, намочила в ней платок, отмыла девочке пальчики и личико протерла.

– Да ты прехорошенькая, оказывается! Как тебя зовут?

Девочка была, как фарфоровая кукла: огромные фиалковые глаза, густые ресницы, ровный носик и пухлые губки. Будто нарисованные.

– Да, мамка Ронна уже приходила к папке, хотела меня купить, – кивнула девочка довольно равнодушно.

– К-как купить? – я закашлялась. Рабство в Фалезии запрещено!

– У нее большой дом, богатый, конфеты каждый день… она детей покупает. Учит, кормит, наряжает. Чтоб взрослые дяди играли с нами. Лилу купила, я ее даже не узнала, так она была хорошо одета. Чистенькая, как принцесса. Мы все ей завидовали, работа легкая, а ее семья смогла дом поновить, курей и двух коз купить… А через пару месяцев Дик нашел ее на свалке, мертвую, всю побитую. Клиент плохой попался.

– А твой папка что?

– Он ее прогнал, ругался страшно, но она вернется.

Пятилетняя девочка, рассуждающая о клиентах со знанием дела, не вписывалась в мое мировоззрение. Такого не должно быть! Я дала малышке три сентефа. Дала бы и серебряный динеро, но отнимут ведь. Она рассказала, что папка у нее сапожник, но сильно повредил руку, и пока работать не может, а Дик ее старший брат, ему восемь, он крысятничает с бандой таких же ребят. Звали ее Этель, Телли.

Еду девочка смела в один миг, а мне даже есть расхотелось. Хотя пироги оказались на удивление вкусными, свежими и горячими.

– Ты меня спасла, Телли, мы с тобой теперь друзья, – сказала я, изо всех сил стараясь не расплакаться. Пироги завернула в платок и отдала девочке. Она прижала сверток к тощей груди. – Мы обязательно еще увидимся.

Телли осоловело моргнула от сытости.

Ладно, что я тут растекаюсь слезливой лужей, девочку жалко, слов нет, но мне о себе надо подумать, сама пока без крыши над головой. Надо было идти к людному рынку, а не переулками шнырять. Нашли бы меня завтра на свалке, как ту девочку. Голую, избитую и изнасилованную.

Я вышла на Каштановый бульвар хмурая, как осеннее утро. Столица показала мне свою изнанку, и теперь, глядя на блестящие коляски и нарядных дам, я думала, сколько детей можно было прокормить за одну такую шляпку или лошадь. Наверняка мне не хватит денег даже на год, ведь в своих рассуждениях я ориентировалась по ценам Лорингейна.

Глава 7.

Готовила кухарка госпожи Фабри превосходно, я осталась довольна ужином. Тушеные овощи, творожный сыр, печеные яблоки на десерт. Хотя говядина была очевидно старой, но благодаря маленьким хитростям стала мягкой. Сколько раз я сама заливала мясо перед варкой на два часа холодной водой с яблочным уксусом или лимонным соком! Еще его можно слегка отбить и опускать в кипящую несоленую воду, солить в самом конце варки.

Брусничный соус вообще был одним из моих самых любимых, я даже улыбнулась, наливая его из узкого фарфорового соусника. А всего-то сварить легкий сироп из полстакана сахара и полстакана воды, в сироп всыпать стакан промытой брусники, 3-4 гвоздики и палочку корицы, варить четверть часа, вытащить пряности, остудить и растереть ягоды в ступке.

У госпожи Фабри работала служанка, кухарка и рабочий для разных мужских работ плотник, истопник и садовник в одном лице.

За несколько дней я успела поговорить со всеми. Разумеется, расспрашивая о других. Кухарку о том, сложно ли работать горничной, горничную – легко ли устроиться кухаркой. Каждая считала другую неумехой и лентяйкой, и охотно рассказала о сумме жалованья, о сложностях работы, о ценах, о плохих и хороших хозяевах. Добрую или худую славу разносят слуги.

Я поняла, что взаимную неприязнь в них хозяйка поддерживала искусственно, чтоб не допустить сговора. Мачеха тоже так делала, устраивая соревнования между служанками. Каждая считала себя особенно приближенной, доверенной и охотно шпионила за другими. В результате мачеха знала, кто чем дышит в поместье, и могла легко руководить этим рассадником зависти. Она вообще считала зависть и жадность слуг самыми полезными качествами для хозяйки имения.

Патер Иероним через трехдневный срок ничем не смог меня обрадовать, но посмотрел более одобрительно. Я была умыта, одета в свежее платье, и не пахла потом и навозом. К сожалению, правильное первое впечатление произвести не сумела. Но он пообещал не забывать обо мне и просил снова зайти через три дня.

За три дня я более-менее начала ориентироваться в районе набережной. Широкая улица прямиком шла к Ратушной площади, от нее отходили другие лучи. На площади был храм, напротив ратуша, слева дом гильдейских собраний, справа дом бургомистра, а в центре большой двухъярусный фонтан. Каштановый бульвар тремя кварталами левее спускался к Королевскому мосту, который вел к замку.

Ремесленная, Хлебная и наша Набережная улица шли параллельно, их пересекали Литейная и Кузнечная, образуя неровные квадраты. Если подниматься по Ремесленной от реки, можно было сразу упереться в рыночную площадь. Почтовая станция стояла на Загородной, потому что улица вела из города; в общем, я не так уж сильно заблудилась в первый день, но в закоулки между Загородной и Кожевенной старалась не соваться. Меня просто возмущала узость переулков, где соседи, живущие на разных сторонах, могли спокойно пожать друг другу руки, слегка высунувшись из окна. И эти ужасные выступающие этажи домов, лишающие света и воздуха всю улицу!

Я привыкла к простору, а тут далеко не по всем улицам могла проехать даже тележка зеленщика, не то, что карета с парой лошадей.

Нет, район Ратушной площади и далее особняков знати был весьма красив, там не было такой удушающей тесноты, как в других районах. Да и дома были большие, с лепниной, со статуями, арками и колоннами, с большими участками.

По Литейной я прошлась несколько раз. Караульная и Тюремная башня, между ними располагалось здание суда. Но в Тюремную башню тащили всякую шушеру с улиц, для благородных предназначались казематы замка. А туда бы меня не пустили, тащи я хоть три корзины пирогов, две в руках и одну в зубах.

Я уже знала, кто таков мой муж, и услышанное меня не порадовало. О его аресте судачили все вокруг, оставалось только собирать и раскладывать сведения по полочкам.

Что знали все: Рафаэль – бастард покойного короля Пальмерина Третьего, и молочный брат ныне правящего Эрмериха Пятого, носил фамилию дре Паму. При этом сам герцог Паму никакого отношения к Рафаэлю не имел, а вот матушка, будучи статс-дамой королевы, успела проходить в фаворитках чуть ли не полгода, пока ее величество была беременна.

Родили королева и фаворитка с разницей в семь месяцев. Короля рождение мальчиков чрезвычайно порадовало, и он распорядился воспитывать их вместе. Королеву никто не спросил, а герцогиню дре Паму это более, чем устраивало. Зачем держать сына на глазах обманутого мужа? Дети, они ведь хрупкие, а в доме балконы, лестницы, раскрытые окна башен, в парке озеро, гадюки, осы, шершни…

Герцогиня происходила из древнего рода и была много знатнее выбранного ей мужа, он вообще был виконтом и принял ее фамилию и ее титул. Правда, любви и уважения супруги к титулу не прилагалось. Она жила во дворце, он в поместье. Судачили, что в ее семье триста лет назад рождались драконы, о чем и говорила приставка «дре». Таких семейств по королевству едва ли пять шесть насчитывалось.

Драконов давным-давно в глаза никто не видел, зато они сохранились в гербах и сказках.

Эрике и Рафито росли вместе.

Если королева в основном постилась, молилась и ездила по монастырям, то герцогиня всерьез взялась за воспитание и обучение детей. Обоих. Ведь оба были от любимого мужчины. Шлепки и поцелуи они получали одинаково и оба звали матушкой.

Король Пальмерин высоко оценил ее усилия, и даровал многочисленные права и привилегии, в том числе доверил выбор остальных учителей и воспитателей. За физическое воспитание отвечать стал капитан королевской гвардии маркиз Брас, за точные науки – граф Пальма, прославившийся своими инженерными сооружениями, за естественные – кардинал Лемози, а изящную словесность принцу преподавал сам Дебюро, известнейший литератор, драматург и поэт.

Глава 8. Новые обязанности.

Девочки, спасибо за вашу активность, призовой кусочек для самых лучших читателей!

***

– Да, умею раздеть и одеть леди, подобрать украшения, причесать, следить за гардеробом, шить, штопать, гладить, и согласна сопровождать в поездках, – ответила я на вопрос немолодой госпожи в траурном лиловом атласе.

Лиловый и серый – цвета полутраура, следовательно, дама овдовела два года назад. На пальце кольцо с рубином. Графиня?

– Но вы раньше нигде не служили.

– Раньше не было необходимости, теперь надо самой зарабатывать.

– Значит, рекомендаций у вас нет, – госпожа с большим сомнением смотрела на меня. – И в пансионе вы не учились.

– Девушку рекомендовал мой друг и просил принять участие в ее судьбе, – вмешался патер Иероним. – Тем более, вам требуется срочно! Порядочная девушка из хорошей семьи, трудолюбивая, умненькая. Госпожа Фабри самого высокого мнения о ее характере и воспитании.

Вот как! Не только я наблюдала за людьми, но и они за мной.

– Мира Тессе, – поджала губы госпожа. – Не знаю такой благородной семьи.

– Мы жили в провинции, наш род ничем не знаменит, – скромно ответила, потупив взор. Всех обедневших дворян не упомнит и королевский архивариус.

– Вы слишком молоды. Мариссе всего шестнадцать, ей нужна надежная компаньонка.

– Мне уже девятнадцать.

Тут я ничего не могла поделать, выглядела моложе своих лет, чаще всего мне давали шестнадцать-семнадцать. В Лорингейне у моих ровесниц было по два-три ребенка. Мачеха не спешила выдавать меня замуж, это же лишаться ценной помощницы. Я обязана была служить ей и Руте, не заводя своей семьи.

– Молодость такой недостаток, что проходит у всех, – нравоучительно вставил патер. – Вашей дочери будет проще доверять ровеснице, личная служанка не должна раздражать госпожу.

– Вы правы, патер. Благодарю, что так быстро помогли мне. – Кошелек отправился в широкий рукав патера, где тут же моментально исчез. Вот это магия! – Идемте, девушка!

Мы вышли из приемной патера, и дама села на деревянную скамейку храма. Я скромно осталась стоять, поглядывая через ресницы на нее. Полноватая, но не расплывшаяся, невысокая, седые на висках волосы убраны в высокую прическу, на голове газовый[1] шарф. Красавицей она не была ни в молодости, ни сейчас, обычное лицо, рыхлое и бледное, как непропеченная булочка. Тяжелые розоватые припухшие веки, короткий нос, широкие ноздри, большой рот. Кожа изжелта-серая. Или болеет, или на улицу не выходит годами. Я бы ей травок заварила желчегонных и укрепляющих, куда ее лекарь смотрит?

– Если ты предашь мою дочь, я выгоню тебя с позором! – Заявила графиня.

– Я сама ни минуты не останусь в вашем доме, если меня будут оскорблять! Я дочь дворянина! – Кажется, патер сказал «срочно»? Не позволю ездить на себе и терпеть несправедливость. Еще пару месяцев подождать места мне не сложно. Меня не из милости берут на службу.

– Ох, и что же делать, что делать, – пробормотала графиня, прикрывая глаза. – Хорошо. С тобой будут обращаться достойно. Мариссу назначили в свиту принцессы Манкоя, за ней сегодня отправляется посольство. Одна она ехать не может, разрешают взять лишь одну служанку. Мою Жанну Марисса брать отказалась наотрез, сказала, что ее засмеют. Принцесса желает видеть вокруг себя миловидные мордочки, и ни одной старой ворчуньи.

Я уловила главное.

– Вы сказали «сегодня», ваше сиятельство?

– Да. Сегодня в два часа пополудни посольство отправляется в Манкой. Моя дочь уже с багажом во дворце, в крыле фрейлин. Западное крыло, шестой подъезд. Вам надлежит приехать в замок и представиться моей дочери, виконтессе Реней. Если вы ей не приглянетесь, так тому и быть. Я сделала все, что могла за такое краткое время.

– Какова оплата, ваше сиятельство? – я постучала туфелькой о каменную плиту. До отъезда полтора часа! – Учитывая срочность?

Графиня втянула носом воздух. Негодует на дерзкую служанку. Смешная.

– Его величество оплачивает сопровождающих из казны. Керат в неделю, питание и кров, – графин вздохнула так, что я сразу поняла, такое жалованье лично она считает чересчур завышенным. Графиня небогата, сразу видно. Атлас хоть и был когда-то роскошным, но уже потерся и утратил блеск, а на туфлях слегка побиты мыски. Графиня ходит пешком?

– Я согласна, ваше сиятельство. Пишите записку виконтессе.

– Вы успеете?

– Да, ваше сиятельство, – уверенно ответила я. На извозчике до дома Фабри десять минут, собраться мне хватит получаса.

– У вас имеется приличный гардероб? Вы не будете выглядеть, гм-гм… – «Оборванкой» не прозвучало, но подразумевалось.

– Да, ваше сиятельство, миледи Реней не придется стыдиться, – уверенно кивнула.

Да я тридцать керат отдала за одежду! Сердце кровью обливалось, но я не собиралась повторять ошибку, совершенную с патером Иеронимом. Приличная одежда – половина успеха.

– Сберегите ее! – Вдруг всхлипнула графиня. – Удержите от ошибок! Она так юна!

Я едва удержалась, чтоб не закатить глаза. Судьба видно, такая, работать овчаркой при юных нервных леди. Которые рады-радехоньки совершить все ошибки молодости, пробежаться по граблям и пасть в объятия коварного соблазнителя. Надеюсь, виконтесса не беременна?

– Сделаю все возможное, чтоб не уронить чести вашей семьи, – я быстро поманила служку. – Перо, бумагу и чернила!

Графиня царапала записку, сморкаясь, всхлипывая и часто зачеркивая слова. Да сколько можно возиться?! Времени нет на рыдания!

Через сто лет записка была нацарапана, облита слезами, запечатана родовым перстнем и вручена мне.

Я вихрем вылетела их храма и свистнула, подзывая пролетку.

[1] Газ - лёгкая, прозрачная ткань особого переплетения. Две нити основы переплетаются с одной нитью утка и не уплотняются при этом. За счёт пространства между нитями ткань получается полупрозрачной. Считается, что название произошло от города Газа, в котором ткань производилась. Этимологический словарь Фасмера возводит французское слово gaze к арабскому слову, обозначающему «шёлк-сырец».

Глава 9. Девичьи тайны

На сундуках был герб, так что спутать их было невозможно даже неграмотным. Герб графства Реней был овальным, женским, что означало, что мужчин в роду не осталось. Вверху на голубом фоне изображена рыба, как символ изобилия, нижнюю половину занимали вертикальные красно-белые столбы, красный цвет означает храбрость и любовь, белый – чистоту и мир.

Я обрадовалась, что до сих пор что-то помню из геральдики. Бабушка, пока была жива, занималась со мной, заставляла зубрить, потому что мы тоже не лыком шиты. А мачеха считала пустой тратой времени. Папенька мог получить титул, только если его старший брат с сыновьями внезапно скончаются. Тогда бы нам достались великолепные земли и роскошное поместье. Правда, сыновей у барона было аж четыре штуки, что уменьшало папенькины шансы вчетверо.

Наша карета была последней, попроще и поуже, для личных служанок. Марисса ехала с другими фрейлинами в начале обоза.

Элла быстро познакомила меня с Альмой и Линдой. Соседками они оказались скучными, Альма беспрестанно молилась, щелкая бусинами четок, а Линда или ела, или спала. При них Элла вела себя сдержанно, из чего я сделала вывод, что подругами камеристки не были. Во всяком случае, такой откровенности, как при знакомстве, Элла больше не допускала. Разговаривали о малозначащих пустяках.

Никакого удовольствия от поездки я не получала совершенно, да и карету немилосердно трясло. На привале буквально вывалилась из кареты, у меня все тело затекло.

– Ищи госпожу, подай влажную салфетку, чтоб освежилась, поправь прическу, –буркнула Элла, быстрым шагом проходя мимо.

Я вздохнула и поплелась следом. Служба есть служба.

Фрейлины щебетали, их пестрая компания постоянно взрывалась смехом от молодой беспричинной радости жизни. Когда я стала такой занудой, что меня раздражает чужое веселье? Сама себе удивилась.

Обозники устроили лагерь на берегу озера, разложили ковры, подушки, поставили насколько шатров. В один сразу устремилась Элла с кувшином воды и небольшим тазиком. Ага, освежить госпожу. Буду учиться быть личной служанкой. Новый опыт.

Салфетки я разыскала в сундуке Мариссы, кувшин одолжили обозники.

– Холодная! – Марисса поежилась.

Я с досадой выдохнула. Не подумала долить кипяточка!

– Зато сразу почувствуете себя бодрее, – быстро обтерла шею, грудь и подмышки девушки, промокнула рединкой.

– Ароматическая эссенция в синем сундуке, большая склянка, – указала виконтесса.

Пришлось сбегать за эссенцией, потом помочь застегнуть платье, расчесать и заново переплести виконтессу. Потом таскать к кружку фрейлин всякую ерунду, то сборник сонетов, то разыскивать потерявшуюся цитру, то яблоко, то вино, то шарфик, то зажигать курения от комаров.

Не-ет, керат в неделю это слишком мало! Я за этот привал сбилась с ног и совсем не отдохнула. Удалось посидеть четверть часа, пока фрейлины ужинали.

Перекус служанок состоял из ломтей жесткого жареного мяса с хлебом и чарки вина. Я ощутила тоску. И это будет длиться больше месяца! Я умру!

– Устала? Ничего, втянешься, – подмигнула Элла, разрывая белыми зубами мясо.

– Никогда не думала, что быть личной служанкой так хлопотно!

– От госпожи зависит, – пожала плечами Элла. – Не мельтеши. Просто ты пока не знаешь, что потребует госпожа, и все время напрягаешься. Когда лучше узнаешь ее привычки, столько бегать не придется, все будет заранее под рукой.

Элла оказалась права. Я постепенно втянулась и перестала так уставать. Повезло и с тем, что Марисса была недавно из пансиона, привычка к дисциплине еще была жива, по утрам ее не приходилось будить по полчаса, как Кристину и предметами она при этом не швырялась. Элла, например, проявляла чудеса увертливости, прежде чем успевала кинуть на лицо своей госпожи салфетку с кубиками льда. Иначе баронесса Мармат не могла разлепить глаза.

Поскольку мы ехали за невестой Рафаэля, любой разговор у костра сворачивал на него. Я жадно внимала крохам сведений, подбираясь в такие моменты поближе. Все считали, что король скоро сменит гнев на милость, потому что любит Рафаэля. Так же дружно считали, что герцогиня дре Паму ко двору не вернется, слишком она обижена на его величество. Она ему нос в детстве вытирала, а он ее сослал по глупому навету!

Больше всего мне понравилось, что никто не мог назвать имя его любовницы при дворе. Все называли разные имена. Дамы двора соперничали за его внимание, но он со всеми был одинаково галантен.

– Фи, – морщила носик Кристина. – Это просто доказывает, что у него любовница в городе, и скорее всего, простолюдинка, вот никто и не знает ее имени!

– Очень разумно с его стороны, – заметила Марисса и покраснела, потому что все уставились на нее. – Что? Мой старший брат Михаэль всегда говорил, что блудить надо тихо и выбирать надежную, неболтливую женщину. И не искать разнообразия, потому что под юбкой все одинаковы.

– Фи! – Зафыркали фрейлины. – Как можно такое говорить!

– Если бы мы знали о его подруге, мама была бы счастлива! Ведь у него могли быть дети! – вздохнула Марисса.

– Она приняла бы незаконнорожденного ублюдка? – Скривилась Виола. Полненькая блондинка ни о ком не могла сказать доброго слова. Из нее сыпались только насмешки и оскорбления. Зато она была самой льстивой и угодливой к старшим по титулу или должности. – Какой срам!

– А мой папенька говорит, что правильно воспитанный бастард служит процветанию рода и принимает всех, – возразила Талиана.

– Да уж, барон Лекха славится чадолюбием и кучей отпрысков! Сколько у тебя братьев? Семнадцать? А законных лишь двое? И как баронесса терпит подобное!

Талиана покраснела, но упрямо сверкнула глазами.

– Зато наш род не угаснет! Хоть с перевязью[1], но кровь останется!

– Дети не отвечают за проступки родителей, – сказала Марисса. В этот момент я ее даже зауважала. – Я была бы рада племяннику или племяннице. И мама тоже.

На этом дискуссия закончилась, от костра прибежала старшая фрейлина, госпожа Даваду, отвечающая за этот цветник и потребовала сменить тему. Это скандал, что юные благородные девы обсуждают подобное непотребство!