Капитан. Мать-одиночка. И дочка

Пролог. Дамир

Дамир

Мы уже почти доходим до их дома.

Я смотрю на дверь и думаю только о том, чтобы довести их до квартиры, дождаться, пока Тая откроет дверь, пока они с Полиной зайдут и только тогда уйти. Хотя бы так.

Хотя бы убедиться, что сегодня они в безопасности.

И именно в этот момент я вижу его… сослуживца, который пьяный развалился на лавке у подъезда.

Бутылка в руке, рожа красная, глаза мутные. Жалкое зрелище.

— Опа! — орет он, едва нас замечает. — Идет женушка с дочуркой! Где шлялись-то всю ночь? У этого хрена были? Нашла замену, я вижу?!

Я даже не на него сперва смотрю, а на Таю.

Она застывает на секунду, потом тут же подхватывает дочку на руки, прижимает к себе, ладонями закрывая ей уши.

— Доченька, не слушай.

И от этого у меня внутри поднимается такая злость, что вот-вот, и взорвусь.

Он реально решил устроить разборки при ребенке? Хотя чего мне ожидать от него? Падать то ниже уже некуда.

— Ты что себе позволяешь, Гриш? — срывается у нее с уст дрожащим голосом. — Что ты говоришь такое?

Я выдвигаюсь вперед, не думая. Просто становлюсь стеной между ними.

Так, чтобы он видел только меня и чтобы до него, наконец, дошло, что дальше он будет разговаривать со мной.

— Ты ничего не перепутал, уважаемый? С семьей так не разговаривают.

— Как хочу, так и говорю! — огрызается лейтенант.

— Права не имеешь. Ты их предал. Обеих. А теперь сидишь тут бухой и орешь при своем же ребенке? Самому не стыдно?

Он медленно поднимается со скамейки, качается, лыбится. Ему, блять, весело.

Аж зубы сводит от его мерзкой рожи.

Он же, сука, видит, как Тая вздрагивает, как Поля жмется к ней, а ему до фонаря. Для него они ни черта не значат.

— Ты мне будешь рассказывать, на что я право имею? — едва волочит языком он. — Она все равно моя жена. Усек, капитанка?!

— Отойдите немного, — предостерегаю девочек, чувствуя спиной, как они обе напрягаются. — Я сейчас вернусь.

И снова принимаюсь за него.

— Бывшая жена! — рявкаю, не сдерживаясь. — После того, что ты сделал, у тебя вообще рот не должен открываться в их сторону.

Он только делает очередной глоток и скалится еще шире.

— Да хоть бывшая. Она все равно моя. Понял? Моя. И если ты думаешь, что сейчас вступишься, а она к тебе побежит, ты ошибаешься. Ты права не имеешь, а не я.

Я молчу. Просто смотрю на него и не понимаю, чего он добивается?

А он специально лезет дальше на рожон.

— Не надейся, капитан, — цедит он. — Она тебя никогда не полюбит. Никогда! Сколько бы ты тут из себя героя ни строил. Потому что любит она меня и только меня. И всегда будет моей.

Этот ублюдок знает, что она его любила и что сердце ее разбито от его предательства. Знает, щенок, что сидит в нем до сих пор. Видит это. И специально давит. Специально. Лишь бы больнее сделать.

Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки, но я сдерживаюсь. Набить бы ему морду, да только его это не научит манерам, и мозги на место не вставит.

— Слушай сюда, — чеканю я, делая шаг к нему. — Ты не муж и не отец. Да ты даже не мужик, что с тебя взять? Ты пьяное дерьмо, которое профукало свою семью ради забавы, а теперь караулит их у дома, чтобы поиграть у них на нервах.

Он смеется мне прямо в лицо, нервно сплевывая.

— А че? Задело? — щурится гад. — Думаешь, проводил их до дома, и все? Думаешь, теперь ты у нас спасатель? Да ты для нее никто. Нуль. Сегодня проводил, завтра исчезнешь. А я — ее жизнь и ее любовь. И тебе этого никогда не переплюнуть. Так что баба с прицепом для тебя тоже не годится…

— Надеюсь, ты меня понял. Еще раз откроешь рот при ребенке, и я тебе его закрою. Надолго. Поверь, тебе не понравится.

В голове застревают его слова.

Баба с прицепом...

Я даже не понимаю сперва, что меня взбесило сильнее — то, что он так называет Таю, или то, что он так называет свою дочь.

Эту маленькую, доверчивую девочку, которая сейчас дрожит у матери на руках.

Ублюдок. Гнилой, пьяный, жалкий ублюдок. Предал их, растоптал. Довел жену до такого состояния, что она шарахается от любой попытки помочь.

Я медленно выдыхаю через нос.

Очень хочется вмазать ему. Без слов. За каждую ее слезу, о которой я даже не знаю. За то, как она сейчас стоит и держит дочь, прикрывая ей уши, пока этот скот выливает на них свою желчь.

Я поворачиваю голову на Таю всего на секунду и слышу тихий, сдавленный шепот Полины:

— Мам… мне страшно…

И после этого у меня уже нет стоп-крана.

Я смотрю на него и уже не думаю, чем это закончится.

Глава 1. Тая

Тая

— Мам, я тебе помогу! — Полинка выхватывает у меня пакет с такой решимостью, будто собралась спасать Родину, и тут же опасно кренится вбок под его тяжестью.

Я успеваю подхватить ее за локоть, чтобы не завалилась прямо в пыльную обочину, поправляю на ее плече лямку детской сумочки с блестящим зайцем и, перехватив второй пакет поудобнее, усмехаюсь.

— Давай, помощница моя, только держи крепче. И не геройствуй слишком сильно, а то папе придется спасать уже не обед, а тебя.

Полинка фыркает с таким видом, будто я глубоко оскорбила ее способности, прижимает пакет к животу обеими руками и важно задирает подбородок.

Моя девочка. Мое солнце. Моя самая светлая радость в этом военном, мужском, строгом мире.

Мы идем по узкой улочке военного городка, по знакомой до каждой выбоины дорожке, где даже трещины на асфальте уже как родные.

Весна уже основательно вступила в свои права. За низкими домами, выкрашенными когда-то в унылый казенный цвет, распускаются почки, белеет черемуха, откуда-то тянет сладковатым запахом свежей выпечки, словно кто-то открыл окно кухни и выпустил на улицу домашнее счастье.

Со всех сторон доносятся голоса, скрипят качели на детской площадке, лает цепная собака у соседнего подъезда, хлопает железная калитка, где-то женщина зовет ребенка домой, а вдалеке глухо и размеренно отбивается шаг строевого отряда.

Да, гарнизон живет по своим законам. Здесь утро начинается с команд, день течет по расписанию, а вечерами окна загораются почти одновременно, будто и семейная жизнь здесь тоже продолжается по уставу.

Я несу в пакете кастрюльку с супом, еще горячую, завернутую в полотенце, чтобы не расплескалась, контейнер с котлетами, банку с салатом и яблочный пирог — любимый пирог Гриши. Тот самый, с корицей и с хрустящей корочкой, который он ест, обжигаясь, не дожидаясь, пока остынет, и всегда просит добавки.

Полинка же отдельно сложила в свою сумочку яблоки и апельсины, долго выбирала самые красивые, терла один рукавом, пока они не заблестят.

— Папа удивится нам? — спрашивает она, искоса глядя на меня снизу вверх и хитро щурясь.

Я поправляю съезжающую с запястья ручку пакета, перехватываю кастрюлю другой рукой, потому что ладонь уже начинает ныть от тяжести, и улыбаюсь.

— Очень. Он же не знает, что мы идем. Сделаем ему сюрприз.

— Ага! — Полинка шепотом, будто мы уже в засаде, склоняется ко мне ближе. — Мы как партизаны, мам!

Я качаю головой и не могу сдержать улыбку. Господи, какая же она у меня смешная.

Мы сворачиваем на аллею, которая ведет мимо казармы. За серыми стенами, за рядами одинаковых окон, за тяжелыми дверями и сухими командами — кабинет Гриши. Где-то там мой муж. Мой военный. Мой мужчина.

На проходной нас знают. Конечно, знают. В гарнизоне вообще все про всех знают больше, чем нужно.

— Здравия желаю, товарищ лейтенантша! — кричит молодой солдатик, тот самый Колька, который пару месяцев назад приходил к нам чинить розетку и смущался Полинки сильнее, чем меня.

— Привет, Коль, — смеюсь я, поправляя выбившуюся прядь, которую ветер бросил мне на губы. — Я не лейтенантша. Я любимая жена.

— О-о, — он театрально вытягивает шею и хлопает себя ладонью по груди. — Извините, любимая жена! Проходите.

Полинка, вся важная до невозможности, вытаскивает из кармашка пропуск, держит его двумя пальчиками, как самая взрослая, и протягивает с таким видом, будто без нее нас тут не пропустят ни за какие коврижки. Ребята у КПП расплываются в улыбках.

— Вот это дисциплина, — отдает честь второй, открывая нам проход. — Настоящая будущая командирша.

— Я тоже не командирша, — возмущается Полинка, морщит нос и еще крепче вцепляется в пакет. — Я папина дочка.

Я не выдерживаю и смеюсь уже в голос.

Военный городок для чужих, наверное, выглядит серо и скучно. Для меня же — давно как отдельная планета. Здесь все четко, все по времени, все по делу. Даже воздух тут другой — будто в нем растворили табак, краску, оружейную смазку и мужское упрямство. Полинка замирает, когда мимо нас проходит строевая колонна. Широко раскрывает глаза, прижимая к груди своего плюшевого кролика и шепотом, полным восторга, выдыхает:

— Мама, смотри! Их тут сто! Прямо как папа, только другие!

Я фыркаю, едва не сбившись с шага.

— Да, дочур. Тут у нас целая армия папиных клонов.

Она хохочет так заразительно, что один из проходящих солдат косится на нас и невольно посмеивается в ответ. И тут Полинка начинает шагать в такт колонне, задирает колени, пыхтит, как ежик, и я едва успеваю придерживать ее за плечо, чтобы не вылетела прямо под чьи-нибудь сапоги.

На душе у меня в этот момент удивительно легко. Необычайно легко. Вот она — моя жизнь. Не та, о которой я когда-то мечтала в Москве, когда мне казалось, что счастье обязательно должно быть шумным, ярким, большим, с ресторанами, огнями, красивыми платьями, подругами, машинами и бесконечными выходами в люди.

Нет. Оказалось, счастье может быть другим. Узкая улочка. Уездной городок. Муж в форме. Дочка с пакетами. И кастрюля супа, завернутая в кухонное полотенце. Звонок мамы, которая каждый раз вздыхает в трубку и спрашивает, когда мы уже наконец к ним приедем. И папа со своей вечной философией: «Чем дальше живете, тем крепче семья. Не мешай мужику служить». Я и не мешаю.

Я, наоборот, будто подстраиваюсь под этот ритм всем телом. Готовлю. Стираю. Жду. Люблю. Глажу рукава формы, пришиваю пуговицы, слушаю его рассказы о службе, даже если половину слов не понимаю. И мне этого хватает. Хватало. По крайней мере, до этого момента я так думала.

Мы подходим к зданию части. Дежурный кивает, открывает дверь, и нас пропускают внутрь. Пол скрипит под ногами. Где-то хлопает дверь. Где-то звенит телефон. За окном слышен далекий ритм шагов и обрывок команды.

— Мам, папа у себя? — шепчет Полина, уже инстинктивно сбавляя голос, будто и сама чувствует: здесь нельзя шуметь.

Знакомство с героями

Дорогие читатели, пришло время познакомиться с нашими героями поближе

Тая, 29 лет

Тая — нежная, заботливая, домашняя женщина, которая привыкла взваливать на себе все: ребёнка, быт, мужа, оправдывать чужие ожидания. С виду она мягкая, светлая, почти беззащитная, но внутри у нее тот самый женский стержень, который не видно до тех пор, пока жизнь не ударит по самому больному. Она из тех женщин, что будут улыбаться всем вокруг, пока внутри по кускам собирают самих себя.

Дамир, 34 года

Дамир — капитан, взрослый, собранный, надежный мужчина с тяжелым взглядом и той редкой внутренней силой, рядом с которой хочется перестать бояться. Он не разбрасывается словами, не играет в спасателя, но умеет быть рядом так, что рядом с ним даже самая израненная женщина начинает снова чувствовать почву под ногами. В нем много мужской жесткости, дисциплины и контроля, но мало любви, так как он был слишком сосредоточен на работе и ответственности, в то время как у других заканчивались силы и терпение.

Полина, 5 лет

Полинка — лучезарная, светлая, жизнерадостная девочка, в которой столько искренности, что рядом с ней невозможно долго оставаться жестким или равнодушным. Она смешная, доверчивая, болтливая, с детской серьезностью в самых трогательных вещах, и именно через нее сильнее всего чувствуется и боль семьи, и надежда на новую жизнь. Для Таи она — душа, ради которой можно выстоять все, а для Дамира — тот самый маленький человек, который неожиданно меняет судьбу.

Гриша, 37 лет

Гриша — лейтенант с выправкой, красивой картинкой правильного мужа и привычкой казаться надежным, пока никто не видит, какие скелеты скрываются за закрытой дверью. Он умеет мягко стелить нужными слова, держать марку, создавая впечатление хорошего семьянина, но за этим фасадом — эгоизм, трусость и мужская подлость, от которой больнее всего именно потому, что когда-то ему верили. Он не выглядит чудовищем с первого взгляда — и в этом его самая опасная черта.

Следущая глава уже доступна для прочтения! Можно листать дальше