Карачун

Глава 1. Змеевица.

Давно это было, не извелись ещё тогда богатыри на Руси. Леса нечистью полнились, а люди древним богам поклоны несли.

Жила в ту пору девица — Марья Кузнеца дочь. С детства ей всё не милы вышивка и ткачество. Что иглу в руки не возьмёт — всё одно, ничего не выходит. Нити не плетутся, пряжа путается, а узоры вкривь идут. Долго причитала её матушка, что Марью так никто в жёны не возьмёт, а той всё мимо ушей. Каждый день в кузню к отцу бегала, мечи рассматривала. Любила сталь пуще цветов и злата, всё норовилась клинок в руки взять.

В тот год Марье шестнадцать годков стукнуло. Матушка уже хотела ей жениха искать. А та всё одно на молодцев не смотрит. К Настюшке, что с мачехой живёт, всё бегает и в кузне пропадает.

— Давай, может, со Светлозаром тебя посватаем? — не унимается мать. — А чай, возьмёт. Ты девка высокая, чернявая, коса до пояса. Нрав только неласковый.

— А чай не ласковый-то, матушка? — смеётся Марья, кота рыжего по спине гладя. — Не для всякого кошкой ластиться буду, а только для того, кто меня достоин будет.

— А ты молчи-молчи, не с тобой разговаривают. Лучше бы пошёл, разобрался, кто свиней из хозяйства ворует! Этот аспид проклятый и телёнка вчера уволок, а ты даже не знаешь, кто это, — громко ругалась мать, но быстро её гнев снова на дочь перекинулся. — А на эту посмотрите! Ой, нашлась здесь сударыня… Ты ведь не царская дочка, чтобы мужики за тебя в драку лезли.

— Да только не один из них драку со мной не осилит, матушка, — протянула Марья, котофея за ушком почёсывая. — Измельчали.

Мать фыркнула и прочь из хаты направилась.

Марья кота отпустила, кольчугу на белу грудь натянула, меч на пояс, стрелы на спину, и в лес — спесь всю охотой сбить. Злили её слова матушки, не хотелось ей замуж. Никто из парней деревенских люб не был. Кто косой, кто кривой, кто пил беспробудно, кто родных поколачивал, кому б Марья сама вдарить по буйной головушке обещалась.

В лесу вечером никогда тихо не бывает. Сверчки стрекочут, филин ухает, птицы заливаются. А пахнет так ярко. Особенно осенью, когда деревья листья сбрасывают, а те ковром пестрым под ноги сами стелются.

В кустах малинника шевеление. Кабан. Большой. Такого на целый царский пир хватит. Выпрямилась Марья, тетиву натянула, прицелилась. И вдруг дрогнула рука могучей девы, стрела прям над головой зверя просвистела. Кабан взвизгнул, потоптался секунду на месте и — как сорвётся в чащу. Марья за ним, только и успевает, что от веток уворачиваться да пни перепрыгивать. А сама улыбается. Распалила деву охота, заиграл азарт в глазах. В ногах лёгкость, будто не бежит, а летит сквозь бурелом, не спотыкаясь. Почти нагнала уже зверя, как вдруг тень какая-то пролетела, словно ветер, и кабана с собой унесла. Не испугалась Марья. Меч из ножен достала и пошла в сторону, куда тварь крылатая добычу потащила — благо саму эту добычу за сотню вёрст слышно было.

Вышла из лесу Марья к кургану. Видит — на кургане змий крылатый, кабана растерзал, а под курганом кости валяются. Вон под ногами даже телёнок со двора родительского, наполовину обглоданный. Перехватила Марья меч покрепче и начала курган обходить. Сзади подходит, сама тише воды, ниже травы. Поступь лёгкая, женская. Но слышит её змей и усмехается человеческим голосом, а голос тот нежный, звонкий. Змий змеевицей оказался.

— Не получится этим мечом меня зарубить. Да и зачем тебе оно? Я люд не ем, только скот.

— А люди потом без еды остаются! Ты чужое берёшь, — громко молвила Марья.

— Да нежели они сами не отдают? Раньше жертвы нам приносили, а теперь забыли своих защитников, — змеевица развернулась, глаза жёлтые щурит, смотрит так плотоядно, взгляд не отводит, да Марью хвостом поглаживает.

— Есть у них новые защитники!

— Кто? — смеётся змеевица. — Ты, что ли?

— Хоть я, — отвечает Марья. Стоит, спина прямая, глаза не отводит. Как бы тварь летучая пред ней ни вилась, та не шелохнется, словно стена белокаменная.

— Забавная, — смеётся змеевица. — Кого защищать собралась? Никому там твоя удаль девичья без надобности. Но защищай, раз вызвалась. Давай честный бой: коль проиграешь — я девицами из деревни отужинаю, а коль победишь — век на эти земли не ступлю.

Зашипела тварь крылатая, огнём пасть наполнила. Марья даже ничего сказать не успела, как от пламени ей пришлось ноги уносить. Оббежала она курган и попыталась змеевице хвост мечом перерубить. Не вышло. Отскочил клинок от чешуи, даже царапины не оставив.

— Говорила, не возьмёт меня сталь, — смеялась та, лапу над противником поднимая.

Марья через себя перекатилась, от увесистой лапы увернулась. Снова за курган спряталась, меч в ножны возвращая. Не с голыми же руками на чудище идти. Тогда она лук взяла, выбежала и прямо в жёлтый глаз стрелу пустила.

Рёв змеевицы тогда по всему лесу эхом раздался. Схватила та её, чуть кости все не переломав, да отшвырнула в сторону.

Приземлилась Марья на груду скелетов, пошевелиться не может. А чудище к ней всё приближается. Только вот лук более не при ней и меч бесполезен. Из последних сил поднялась она, взяла кость свиную обломанную и с криком на змеевицу побежала. Та, полуслепая, думала, что девка буйная от отчаяния меч из ножен достала — и уж смеяться начала, что жертва ей сама в лапы бежит… Да только Марья ей костью прямо в грудь засадила, где сердце биться должно. Осело чудище наземь да так и застыло. Следом Марья без сил рухнула.

---

В тот вечер мачеха Настеньку после заката за водой послала. Идёт та, бедная, к колодцу, а сама по сторонам озирается. Как вдруг из лесу к ней фигура приближается. Испугалась Настя. Думала сначала ведром ночного гостя огреть, как знакомый лик разглядела.

— Марья! — воскликнула она и к подруге в объятья кинулась.

— Что ты тут делаешь? — удивилась та, голову змеиную покрепче перехватывая. — Ночь уже, вертай домой.

— Мачеха воды приказала принести. Да что я, ты-то, ты… Ты как так умудрилась? — беспокоится Настя, платочком белым лицо Марьи вытирая.