Кинжал и роза: Роман эпохи Фронды

Глава 1. Париж в огне

Ноябрь 1648 года вонял порохом и страхом.

Женевьева де Лонгвиль приподняла край занавески и выглянула на улицу Сен-Дени. Там, где ещё месяц назад цокали копыта породистых лошадей и шуршали шёлковые платья, громоздились баррикады — чудовищные сооружения из булыжников, перевёрнутых телег, бочек и мебели, которую парижане выволокли из своих домов.

— Чёрт бы побрал этого Мазарини, — прошептала она, хотя в душе проклинала не столько кардинала, сколько собственную глупость.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Женевьева заставила себя сделать глубокий вдох и тут же пожалела об этом — воздух оказался густым от дыма и ещё чего-то кислого, тошнотворного, отчего к горлу подкатила дурнота. *Страх*, — подумала она. — *Так пахнет мой страх*.

Она не должна была здесь находиться.

Дочь герцога, сестра лидера Фронды — если бы кто-то узнал, что она пробирается через восставший город одна, без сопровождения, в плаще простой горожанки... Мать содрала бы с неё кожу заживо. Если бы сначала не придушила от страха.

Но выбора не было.

Женевьева сунула руку за корсаж и нащупала край пергамента. Послание грело кожу, пульсировало, как второе сердце. Брат доверил ей это не потому, что любил, а потому что все надёжные гонцы либо сгинули в Бастилии, либо были подкуплены людьми кардинала.

*Он считает меня разменной монетой*, — мелькнула горькая мысль, и Женевьева удивилась, как больно кольнуло под ложечкой. — *Просто пешкой, которую не жаль потерять*.

Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Сейчас не время для обид. Сейчас надо быть сильной.

— Эй, красотка!

Она вздрогнула и резко обернулась. В дверном проёме пустующего дома стояли трое. Оборванцы, каких сейчас тысячи на улицах Парижа, — то ли разбойники, то ли дезертиры, то ли просто голодные волки, почуявшие лёгкую добычу.

Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Женевьева вдруг отчётливо осознала, как глупо, как чудовищно глупо она поступила. Мать будет права — если доживёт до того момента, когда сможет сказать «я же тебе говорила».

— Не прячься, выходи. Мы проводим тебя, куда скажешь. За небольшую плату.

— Убирайтесь, — голос Женевьевы прозвучал ровно, хотя колени дрожали так сильно, что она боялась рухнуть прямо здесь, на грязные булыжники.

— Обижаешь, — второй, с кривым шрамом через всю щеку, шагнул вперёд. — Мы ж от чистого сердца. А ну, покажи, что там у тебя под платьем? Может, спрятала чего? Сейчас такое время — всё надо проверять.

*Господи, помилуй*, — взмолилась она про себя, не будучи особенно набожной. — *Только не это. Только не так. Не дай мне умереть в грязи, как безродной нищенке*.

Она отступила на шаг. Стена. Тупик.

Третий, самый молчаливый, уже обходил её справа, отрезая путь к переулку.

Женевьева лихорадочно просчитывала варианты. Засапожный нож был при ней, тонкий, как жало осы, но против троих мужиков, видавших виды, — смехотворное оружие. Крикнуть? Кто услышит в этом аду?

Стыд обжёг щёки жарче пощёчины. Она — дочь герцога де Лонгвиля, внучка маршала Франции — стоит в грязном переулке и трясётся перед какими-то оборванцами. Что сказал бы отец? Он, учивший её фехтованию, стрельбе, учивший никогда не сдаваться?

*Умри с честью*, — услышала она вдруг его голос так отчётливо, будто он стоял за спиной. — *Не дай им забрать твою душу*.

— Подойдите, — сказала она, и в голосе её появилась такая сталь, что бандиты на миг замешкались.

Она успела выхватить нож. Тонкое лезвие блеснуло в скудном свете, и Женевьева почувствовала странное, почти пьянящее спокойствие. Если умирать — то с оружием в руках. Как подобает.

Этот миг стоил им всего.

Чёрная тень упала с крыши бесшумно, как падает снег. Женевьева не успела даже вскрикнуть — только увидела, как длинный клинок описал сверкающую дугу и щербатый рухнул на колени, зажимая распоротую руку.

Воздух вышибло из лёгких. Женевьева прижалась спиной к стене, не в силах пошевелиться, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое разорвать грудь.

— Руки, — голос из-под маски звучал глухо, но в нём слышалось нечто такое, от чего у Женевьевой мороз продрал по коже, хотя сказано это было даже не ей. — Уберите руки от неё, или я уберу их за вас.

Второй, со шрамом, выхватил тесак и бросился вперёд с воплем, в котором было больше страха, чем ярости.

Человек в маске даже не сдвинулся с места. Он просто ждал, и когда тесак уже должен был опуститься ему на голову, сделал полшага в сторону и полшага вперёд. Лезвие его шпаги вошло бандиту точно между рёбер и вышло наружу, окрасившись алым.

Женевьева зажмурилась, но звук... этот звук она не забудет никогда. Мокрый хруст, с которым металл входит в живую плоть. Сдавленный выдох умирающего. И тишина.

Третий побежал.

Человек в маске не стал его преследовать. Он вытер клинок о плащ поверженного и только потом повернулся к Женевьеве.

— Вы в порядке, мадемуазель?

Глава 2. Встреча на баррикадах

Утро следующего дня не принесло облегчения.

Женевьева проснулась на рассвете — сказалась привычка вставать рано, которую вдолбила в неё гувернантка ещё в детстве. «Девушка из хорошей семьи не имеет права валяться в постели дольше положенного, мадемуазель. Это неприлично».

Неприлично.

Сейчас это слово казалось ей таким же далёким и ненужным, как придворные танцы или уроки этикета. За окнами отеля де Лонгвиль бушевал Париж, и приличия волновали только тех, кто всё ещё верил, что жизнь идёт своим чередом.

Женевьева подошла к окну и отдёрнула тяжёлую портьеру.

Серый свет ноябрьского утра залил комнату. За стеклом — настоящим, прозрачным, которое стоило целое состояние — город просыпался в лихорадке. Где-то в отдалении слышались крики, звон разбитого стекла, редкие выстрелы. Дым поднимался над крышами сразу в десятке мест, смешиваясь с низкими тучами, и казалось, что Париж горит целиком, превращаясь в один огромный костёр.

Она провела пальцами по стеклу — холодному, живому, отделяющему её от всего этого ужаса тонкой прозрачной преградой.

*Вчера*, — подумала она, и сердце привычно ёкнуло. — *Вчера я могла умереть. Вчера меня спас человек в маске*.

Она закрыла глаза и снова увидела его. Чёрный плащ, стремительное движение, блеск клинка. И глаза — серые, холодные, но с такой глубиной, что хотелось смотреть в них вечно, пытаясь разгадать эту тайну.

— Мадемуазель, — голос Мари вырвал её из оцепенения. — Ваш брат просит вас спуститься к завтраку. Он сказал, это важно.

Женевьева кивнула, не оборачиваясь.

— Передай, что я скоро буду.

Она ещё минуту постояла у окна, вглядываясь в дымную даль, а потом решительно отвернулась. Хватит грёз. Хватит воспоминаний. У неё есть долг, есть семья, есть дело, которому она служит.

Даже если сердце хочет совсем другого.

В малой столовой, где семья обычно собиралась в узком кругу, было натоплено, но почему-то зябко. Женевьева поняла почему, едва переступила порог: за столом, кроме брата, сидели ещё трое.

Герцог де Бофор — её брат, красивый мужчина с волевым подбородком и глазами, в которых горел огонь фанатика. Он верил в победу Фронды так же свято, как другие верят в Бога.

Рядом с ним — маркиз де Ларошфуко, сухой, желчный человек с острым умом и ещё более острым языком. Говорили, что он пишет какую-то книгу, но Женевьева подозревала, что на самом деле он пишет доносы — сразу на всех, чтобы никто не остался в обиде.

Третьим был незнакомец — грузный мужчина в тёмном костюме, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Такие лица бывают у людей, которые много лет провели в подземельях или в бегах.

И четвёртая — мадам де Шеврёз.

Женевьева внутренне собралась. Мари де Шеврёз была легендой. Любовница короля, потом изгнанница, потом снова приближенная ко двору, интриганка, каких свет не видывал, — она умудрялась дружить с королевой и одновременно плести заговоры против кардинала. Говорили, что именно она свела Анну Австрийскую с Мазарини, и именно она теперь была готова скинуть его любой ценой.

— А вот и наша героиня! — воскликнул Бофор, поднимаясь навстречу сестре. — Женни, иди к нам. Ты уже знакома с господином де Ларошфуко, а это... — он указал на незнакомца, — это месье Бернар. Он привёз важные вести из провинции.

Месье Бернар молча кивнул. От него пахло дорогой, и Женевьева сразу поняла: это не его запах, он просто перенял его от тех, с кем встречался. Человек-хамелеон. Такие всегда нужны в заговорах.

— Женевьева, дитя моё, — мадам де Шеврёз протянула ей руку для поцелуя, и Женевьева повиновалась, хотя внутренне поморщилась. — Ваш брат рассказал мне о вашем вчерашнем приключении. Это ужасно! Эти черви осмелились поднять руку на дочь герцога! Но... — она сделала многозначительную паузу, — меня больше заинтересовал ваш спаситель.

Женевьева похолодела. Она не хотела говорить об этом. Особенно здесь, при всех.

— Я мало что о нём знаю, мадам.

— О, разумеется, разумеется, — мадам де Шеврёз улыбнулась, но глаза её остались холодными и цепкими. — Но вы могли бы описать его? Для нас это важно. Мы должны знать, кто гуляет по Парижу в масках и убивает людей.

— Он спас меня, — резко ответила Женевьева. — Если бы не он, я бы не стояла сейчас здесь.

— Дитя моё, никто не обвиняет вашего спасителя. Но время такое... — она развела руками. — Друзья могут оказаться врагами, а враги — друзьями. Расскажите нам.

Женевьева посмотрела на брата. Тот кивнул — мол, расскажи, это важно.

И она рассказала. Коротко, сухо, старательно убирая из голоса любые эмоции. Чёрный плащ, шпага, маска, серые глаза. Как он убил двоих и отпустил третьего. Как назвал её по имени.

— Он знал вас? — быстро спросил Ларошфуко.

— Не знаю. Возможно. Он сказал: «Имена убивают».

Мадам де Шеврёз и Ларошфуко переглянулись.

— Это фраза из устава Братства Розы, — тихо сказала мадам де Шеврёз. — Так говорили их послушники, когда отказывались называть свои имена.

Глава 3. Отель де Лонгвиль

Женевьева не помнила, как добралась до отеля.

Ноги несли её сами, повинуясь инстинкту, который сильнее любого разума. Она пересекала улицы, ныряла в переулки, обходила баррикады — и всё это время перед её глазами стояло одно: лицо без маски. Шрам через всю щеку. Серые глаза, в которых плескалась такая бездна, что хотелось прыгнуть в неё и не думать о последствиях.

В холле отеля де Лонгвиль пахло воском и сушеными травами — привычный, уютный запах, от которого обычно становилось спокойно. Сегодня он не действовал.

— Мадемуазель! — Мари выскочила откуда-то сбоку, всплеснула руками. — Слава Богу, вы вернулись! Ваш брат уже трижды присылал узнать, не случилось ли чего. А вы бледная, как полотно! Вам дурно?

— Всё хорошо, Мари, — автоматически ответила Женевьева, хотя хорошо не было. — Я поднимусь к себе. Никого не пускай.

— Но ваш брат...

— Скажи, что я устала и приду в себя. Через час.

Она взбежала по лестнице, не дожидаясь ответа. В груди колотилось сердце — глухо, неровно, как будто пыталось вырваться из клетки.

В своих покоях Женевьева первым делом подошла к окну и отдёрнула штору. За стеклом, в сгущающихся сумерках, догорал Париж. Дым поднимался над крышами, смешиваясь с туманом, и город казался призраком самого себя.

*Где ты сейчас?* — подумала она, вглядываясь в темноту. — *Жив ли?*

Тот выстрел, что прогремел во дворике, когда она уходила... Он мог значить всё что угодно. Мог значить смерть.

Женевьева зажмурилась и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Глупая, — прошептала она. — Глупая, глупая, глупая. Ты ничего о нём не знаешь. Он шпион. Убийца. Враг.

Но сердце не слушалось голоса разума. Оно помнило другое: как он смотрел на неё, снимая маску. Как доверил ей своё лицо, своё имя. Как сказал: «Выбора у вас нет».

— Мадемуазель, — голос Мари из-за двери прозвучал робко, — там герцог де Бофор. Говорит, срочно. И ещё... там какая-то дама приехала. Мадам де Шеврёз.

Женевьева вздохнула и отлепилась от окна. Семейный долг не ждал, даже когда мир рушился на части.

— Скажи, что я сейчас спущусь.

Она подошла к зеркалу и окинула себя быстрым взглядом. Платье измято, волосы растрепались, под глазами тени. Ну и пусть. Пусть видят. Ей нечего скрывать.

Или есть?

Она провела рукой по плечу, туда, где под тканью пряталась роза. Пятно горело — странно, непривычно. Будто жило своей жизнью.

— Скоро узнаем, что всё это значит, — сказала она своему отражению. — Скоро.

В малой гостиной, куда Женевьева вошла спустя четверть часа, собрались почти те же, что и утром. Брат, мадам де Шеврёз, Ларошфуко. Месье Бернара не было — видимо, уехал по своим тайным делам.

Но был ещё один.

Женевьева замерла на пороге, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Высокий мужчина в чёрном камзоле, с безупречными манерами и холодным, надменным выражением лица. Он стоял у камина, грел руки, и во всём его облике сквозило что-то неуловимо знакомое.

Нет. Не может быть.

Он повернулся, и Женевьева встретилась взглядом с серыми глазами.

Те же глаза. Тот же взгляд. Но лицо — другое. Безупречное, гладкое, без единого шрама. Изысканный камзол, тонкое кружево на манжетах, холёные руки.

— Женни, — брат шагнул к ней, взял за локоть, — позволь представить тебе шевалье Тристана де Лоржа. Он прибыл ко двору кардинала с важным поручением, но, как выяснилось, у нас есть общие друзья. Шевалье, это моя сестра, мадемуазель Женевьева де Лонгвиль.

Шевалье поклонился — изящно, с достоинством, как и подобает при дворе.

— Мадемуазель, — его голос звучал ровно, без тени той глубины, что Женевьева слышала во дворике. — Для меня большая честь.

Женевьева смотрела на него и не могла произнести ни слова. Это был он. И не он. Тот же голос, те же глаза — но лицо... Лицо было чужим.

Как?

— Женни? — брат нахмурился. — Ты нездорова?

— Всё хорошо, — выдавила она из себя, заставляя губы улыбнуться. — Шевалье, простите мою неучтивость. День был долгий.

— О, я понимаю, — Тристан (или не Тристан?) улыбнулся в ответ, и улыбка его была безупречна — холодна и вежлива. — Париж сейчас не лучшее место для прогулок. Надеюсь, с вами не случилось никаких неприятностей?

В его глазах мелькнуло что-то — искра, которую Женевьева уловила только потому, что искала. Он спрашивал. Он проверял.

— Никаких, — ответила она, глядя прямо в эти серые глаза. — Благодарю за заботу.

— Прошу к столу, — мадам де Шеврёз взмахнула рукой, привлекая внимание. — У нас много дел, а время не ждёт. Шевалье де Лорж привёз нам чрезвычайно интересные сведения.

Они расселись за длинным столом, покрытым тяжёлой скатертью. Женевьева оказалась напротив Тристана — достаточно близко, чтобы видеть малейшие изменения в его лице, и достаточно далеко, чтобы не выдать себя невольным прикосновением.

Глава 4. При дворе кардинала

Лувр встретил Женевьеву холодом.

Не тем холодом, что пробирает до костей в ноябрьский день, а другим — парадным, надменным, от которого стынет кровь быстрее, чем от любого мороза. Мраморные полы, высокие своды, бесчисленные канделябры с горящими свечами — и лица. Сотни лиц, одинаково пустых и одинаково внимательных, как у статуй, которые вот-вот оживут и сожрут зазевавшегося путника.

Женевьева поправила складки платья — тёмно-синего, почти чёрного, единственного, что удалось найти в спешке, — и сделала шаг вперёд.

Рядом с ней, чуть позади, шёл Анри. Верный оруженосец брата, юноша с ещё не пробившимися усами и преданными глазами щенка. Он старался держаться независимо, но Женевьева чувствовала, как он нервничает — пальцы, сжимающие эфес шпаги, побелели.

— Расслабься, — шепнула она. — Ты не на дуэли.

— Простите, мадемуазель, — выдохнул он. — Я просто... здесь всё такое... чужое.

— Это Лувр, Анри. Здесь всё всегда чужое. Даже для тех, кто здесь родился.

Они прошли анфиладу залов, и чем дальше они углублялись в сердце дворца, тем сильнее Женевьева чувствовала на себе взгляды. Придворные шептались, прикрываясь веерами, дамы в пышных платьях провожали её любопытными глазами, мужчины оценивающе оглядывали фигуру.

*Смотрите*, — думала она, высоко держа голову. — *Смотрите и гадайте. Сестра фрондера при дворе кардинала. Что это? Предательство? Шпионаж? Глупость?*

Пусть гадают. Пусть ломают головы. Чем больше версий, тем меньше шансов, что кто-то угадает правду.

— Мадемуазель де Лонгвиль! — сладкий голос раздался сбоку, и Женевьева увидела мадам де Шеврёз, плывущую к ней, как ладья по спокойной воде. — Какая встреча! Я и не знала, что вы будете сегодня при дворе.

— Я и сама не знала, — улыбнулась Женевьева. — Обстоятельства переменились.

— О, эти обстоятельства, — мадам де Шеврёз взяла её под руку, словно они были старыми подругами. — Они такие переменчивые, особенно в наше время. Позвольте, я провожу вас. Здесь так легко заблудиться.

Они пошли вместе, и Женевьева чувствовала, как цепкий взгляд спутницы ощупывает её, сканирует, запоминает каждую мелочь.

— Вы хорошо спали? — спросила мадам де Шеврёз с невинным видом.

— На удивление хорошо.

— А ваш... спутник? Молодой человек с преданными глазами? Он тоже?

— Анри — оруженосец моего брата. Он просто выполняет свой долг.

— Долг, — мадам де Шеврёз усмехнулась. — Знаете, дитя моё, за свою жизнь я поняла одну простую вещь: долг — это то, что мужчины придумали, чтобы оправдывать свои глупости. Женщины умнее. У нас есть чутьё.

— И что же подсказывает вам ваше чутьё сейчас?

Мадам де Шеврёз остановилась и посмотрела на Женевьеву в упор. В её глазах не осталось и следа от слащавой любезности — только холодный, расчётливый ум.

— Оно подсказывает мне, что вы вляпались в историю, которая старше вас, старше меня, старше этого дворца. И что единственный человек, который может вас вытащить, — это тот самый шевалье с глазами убийцы. Я права?

Женевьева не ответила. Не потому, что не хотела — просто не знала, что сказать.

— Можете не отвечать, — мадам де Шеврёз снова улыбнулась и пошла дальше. — Я всё вижу. Я всегда всё вижу. И запомните, дитя моё: если вам станет совсем худо, приходите ко мне. У старых интриганок есть один полезный навык — мы умеем хранить чужие тайны, потому что своих слишком много.

Они вошли в большой зал, где уже собирались гости. Где-то в глубине играла музыка, слышался смех, звон бокалов. Придворная жизнь шла своим чередом, словно за стенами Лувра не было ни баррикад, ни голодной толпы, ни умирающего Парижа.

— А вот и наш кардинал, — мадам де Шеврёз кивнула в сторону возвышения, где в кресле, похожем на трон, восседал человек в красной мантии.

Женевьева впервые видела Мазарини так близко.

Он не был красив — мелкие черты лица, тонкие губы, цепкие глаза, в которых не читалось ничего, кроме расчёта. Но в нём была сила. Та особая сила, которая не нуждается в красоте или молодости, — сила власти.

Рядом с ним стоял Тристан.

Женевьева почувствовала, как сердце пропустило удар. В чёрном камзоле, с безупречными манерами и холодным выражением лица, он казался частью этого дворца — такой же мраморный, такой же надменный, такой же чужой.

Но когда их взгляды встретились, в серых глазах мелькнуло что-то — искра, которую никто, кроме неё, не заметил бы.

— Мадемуазель де Лонгвиль! — голос кардинала прозвучал неожиданно мягко, даже ласково. — Подойдите, дитя моё. Дайте посмотреть на вас.

Женевьева повиновалась. Каждый шаг к возвышению давался с трудом — словно шла против сильного ветра. Она чувствовала на себе взгляд Тристана, чувствовала, как он пытается передать ей что-то без слов.

*Не бойся*, — читалось в этом взгляде. — *Я рядом*.

— Ваше высокопреосвященство, — она присела в реверансе, низко, как того требовал этикет.

— Какая красавица! — Мазарини обернулся к стоящим рядом придворным. — Вы только посмотрите! А говорят, что в роду де Лонгвилей одни бунтовщики. Оказывается, там ещё и розы цветут.

Глава 5. Тот самый незнакомец

Бал в Лувре был в самом разгаре, когда Женевьева поняла, что задыхается.

Сотни свечей в хрустальных люстрах лили жёлтый свет, от которого рябило в глазах. Музыка — менуэт, плавный и тягучий, как патока — лилась из-за колонн, где прятался оркестр. Дамы в пышных платьях кружились в танце, их кавалеры в расшитых камзолах ловили каждое движение, и всё это напоминало огромный, прекрасно отлаженный механизм, которому не было дела до того, что за стенами дворца умирает Париж.

Женевьева стояла у колонны, сжимая в пальцах бокал с вином, которого не пила, и смотрела, как Тристан танцует с другой.

Графиня де Шатийон — молодая, красивая, с глазами цвета весенней листвы — льнула к нему в танце, касалась кружевом манжеты его руки, заглядывала в лицо с такой откровенной нежностью, что у Женевьевы сводило скулы.

*Не влюбляйтесь в меня*, — вспомнились его слова. — *Я приношу только смерть*.

Лёгкое утешение.

— Мадемуазель де Лонгвиль скучает? — раздался голос сбоку, и Женевьева увидела Ларошфуко, который материализовался рядом, словно призрак.

— Я наблюдаю, маркиз. Это почти то же самое.

— Наблюдать за чужим счастьем — занятие неблагодарное, — усмехнулся он. — Особенно когда счастье это — фальшивка, каких поискать.

— Что вы имеете в виду?

— Графиня де Шатийон, — Ларошфуко кивнул в сторону танцующих, — любовница кардинала. Или была ею до недавнего времени. Теперь она охотится за новым зверем. А наш шевалье — зверь редкий, ценный.

Женевьева почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что каждая женщина при этом дворе либо спит с кардиналом, либо хочет спать с тем, кто спит с кардиналом, либо делает вид, что спит с кардиналом, чтобы все думали, будто она спит с кардиналом. Это называется политика, мадемуазель. Учитесь, пока молоды.

Он растворился в толпе так же внезапно, как появился, оставив Женевьеву с новой порцией мыслей, от которых голова шла кругом.

Танец закончился. Тристан поклонился графине, что-то сказал — та рассмеялась, прикрываясь веером, — и направился к выходу в сад.

Женевьева, не отдавая себе отчёта, двинулась за ним.

Она нашла его на той же аллее, где они стояли час назад. Он курил трубку — редкая привычка для дворянина, но Женевьева видела такие трубки у моряков в порту. Дым поднимался к небу, смешиваясь с холодным туманом.

— Вы следите за мной, мадемуазель? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я хотела убедиться, что вы в порядке.

— Я в порядке ровно настолько, насколько это вообще возможно для человека, который танцует с любовницей своего врага и делает вид, что ему это нравится. — Он выпустил клуб дыма. — Графиня передаст кардиналу всё, что я скажу. Каждое слово, каждый взгляд. Поэтому я говорю ей то, что он хочет услышать.

— И что же вы говорите?

— Что Фронда обречена. Что брат ваш — дурак, который ведёт людей на верную смерть. Что я — верный слуга его высокопреосвященства и мечтаю только об одном: чтобы этот кошмар поскорее закончился.

Он повернулся, и в свете луны Женевьева увидела его лицо — усталое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.

— Я вру ей каждую минуту, — продолжал он. — Я вру кардиналу каждый день. Я вру всем, кроме вас. И это... это тяжело.

— Почему вы не врёте мне?

— Потому что вы — единственное, что осталось у меня настоящего. — Он шагнул к ней, и в серых глазах плескалась такая тоска, что у Женевьевы перехватило дыхание. — Когда я с вами, я могу снять маску. Не ту, что на лице, а ту, что на душе. И это стоит всех рисков.

Они стояли в темноте, и между ними снова висело то, чему не было названия.

— Графиня красива, — сказала Женевьева, сама не зная, зачем это говорит.

— Да, — согласился Тристан. — Как ядовитый цветок. Смотреть приятно, дотронешься — умрёшь.

— А я?

— Вы — роза. С шипами. Тоже можно уколоться, но умереть от этого — счастье.

Он взял её руку и поднёс к губам. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Женевьева чувствовала его всем телом, до кончиков пальцев.

— Мы не должны этого делать, — прошептала она.

— Не должны, — согласился он. — Но будем.

В этот момент из-за поворота аллеи донёсся смех — приближалась компания гуляющих. Тристан мгновенно отстранился, надевая маску обратно — не ту, серебристую, а другую, невидимую, которая делала его чужим и недоступным.

— Идите к графине, — быстро сказала Женевьева. — Я найду дорогу сама.

Он кивнул и растворился в темноте, а Женевьева осталась одна, прижимая к груди руку, которую он целовал, и чувствуя, как бешено колотится сердце.

Она вернулась в бальную залу, когда музыка играла уже другой танец — быстрый, задорный, совсем не похожий на плавный менуэт. Пары кружились в вихре, и Женевьева снова почувствовала себя чужой среди этого праздника жизни.