Кира - девушка с глазами демона

Глава 1. Кровавые шторы

Прекрасный величественный зал. Так просторно. Но я смотрел вовсе не на зал, не на стеклянный паркет, водяные разводы которого напоминали подползающих ко мне змей, не на кроваво-бордовые шторы, сползающие вниз и обрамляющие этот мертвецки-серый зал. Я смотрел на Неё. На Неё, которая сидела посреди мрака, освещённого лишь парой ламп, — в здании сгорела проводка, — и играла на скрипке спокойную мелодию. Она была так сосредоточена на игре, что даже не заметила моего прихода. Каждый её выдох будто леденил помещение. Эта девушка напоминала мне Уэнздей из «Семейки Аддамс». Она была также холодна и мрачна. Она царица, а смерть — её подданная. Кира — имя для убийцы.

— Кира, сосредоточься! Снова в облаках витаешь? Соберись! У нас выступление через неделю, — прокомандовал дирижер, видя, что девушка отстала от оркестра.

Кира дернулась, растерянно взглянула на мужчину лет сорока, потом быстро собралась с духом и начала двигать смычком в такт общей музыке. Она, наконец, заметила меня, когда мельком посмотрела на выход — я стоял у двери, опёршись о косяк. Мне тяжело стоять прямо и вообще передвигаться. Рана может открыться, и тогда я точно не выживу. По глазам видел, что девушка испугалась. Атмосфера отречённости и безучастности вокруг неё стала рассеиваться. Кира начала часто и прерывисто дышать. Она не отводила от меня свой цепкий, вязкий взгляд. Я тонул во тьме её больших карих глаз. Не смотри на меня! Я чувствую, как твой мрак пробирается и ко мне в душу. У меня мурашки по коже пошли. До чего же ты жуткая. Чёрные фраки на сцене, чёрные юбки по стульям, чёрная твоя подводка вкупе с чёрными волосами, собранными в пучок, — вы репетируете для моих похорон?

Кира, я тебя не боюсь. Я понимаю, что ты не проста. Я выведу тебя на чистую воду. Обязательно. Ты смотришь на меня и начинаешь играть быстрее, надавливая на струны сильнее, водя смычком, словно ножом по живой плоти. Ты не отводишь от меня свои чёрные, выразительные глаза.

— Кира, ты спешишь. Смотри на меня, — командует дирижёр, усердно управляя оркестром.

Когда кто-то спешит или отстаёт, или берёт не ту тональность, общая мелодия сбивается — это слышно. Я даже это слышал, хоть и ничего не понимаю в классической музыке. Больно. Она будто режет по мне. Рана дала о себе знать ноющей болью в области живота. Воспоминания живо проносятся в моей голове снова и снова.

— Кира, остановись, чёрт тебя дери! Что с тобой сегодня?! — кричал мужчина, который уже был не в силах сдерживать этого чертёнка.

Девушка бешено играла, смотря прямо мне в глаза. Она была сосредоточена как никогда. Она прожигала меня взглядом и резала смычком струны.

— Кира, стоп!
Дирижёр остановился, а вместе с ним и оркестр, который тоже недоумевал от действий этой всегда спокойной и скромной девушки. Струна лопнула. А через несколько секунд ещё две. Кира, наконец, остановилась. Она будто пребывала всё это время во сне и очнулась только сейчас.

— Пошла прочь со сцены! Вернёшься, когда спустишься на землю, — гневно закричал мужчина, краснея. Все мускулы его лица были напряжены, он натужился как индюк, отчего был смешон.

Кира, Кира. Мне нравилось это имя до тебя. Кира Найтли очень хорошенькая… то есть хорошая актриса. Ты совершенно на неё не похожа. С тобой это имя обретает новый смысл: Кира — убийца.

Девушка встала, безвольно опустив руки, будто вместо них у неё тряпица.

— Извините, Михаил Сергеевич, такого больше не повторится, — пролепетала она ангельским голосом. А голос у неё действительно был милым в противовес внешности.

— Уйди со сцены, — казалось, терпение у Михаила Сергеевича скоро кончится.

Кира виновато опустила глаза и быстро сошла со сцены и направилась… прямо ко мне. Наконец-то. Держа смычок в одной руке и скрипку в другой, она подошла ко мне вплотную. Мне пришлось выпрямиться, хотя и давалось мне это тяжело с некоторых пор. В этот момент я заметил кровь у неё на виске и на струне. Доигралась. Но Кира будто не замечала своей раны. Невозмутимая, как удав, она осматривала меня с головы до ног своим липким, высокомерным взглядом.

— Когда я играла на скрипке…- Кира задумчиво замолчала, раскрывая рот, как поломанная безвольная кукла, с удовольствием вдыхая воздух, будто он пропитан опиумом. — Мне предлагали перейти на контрабас, но он тяжёлый. И знаете, товарищ следователь, я ненавижу музыку. Всю полностью. Ненавижу.

Она без колебаний бросила окровавленную скрипку и смычок на пол и протянула руки вперёд.

— Вы пришли арестовать меня, товарищ следователь?

Голос её даже не дрогнул. Он был холоден, но мелодичен как всегда. Она выглядела совершенно спокойной и сдержанной, как и обычно — лишь трясущиеся руки выдавали её волнение. Она не улыбалась и не истерила, не просила второй шанс и не кокетничала в надежде расположить к себе внимание. Она была такой же, как и в остальные дни, только в глазах её читалось смирение со своей участью. Она будто ждала моего появления давным-давно, но я бессовестно заставил ее томиться в ожидании.

«Ты хороший человек. Мне жаль, что так получилось. Не смей умирать, слышишь меня? Не смей! Если ты умрёшь, то кто тогда меня арестует?

Эти слова я слышал, но не слушал. У меня звенело в ушах. Даже не успел понять, что произошло. Меня пронзила резкая боль вместе с её ножом. Как я мог упустить этот удар? Я же полицейский. Но она ударила меня так мгновенно, что я даже выстрелить не успел. Хотя, признаюсь, что пропустил удар я, чтобы встретить эту девушку снова.

Она говорила мне что-то, тревожно и виновато поглядывая на меня, пока осторожно укладывала моё ослабевшее тело на землю. Я ничего не мог сказать, я был поражён её поступком.

— Не умирай…

Это последнее, что я слышал сквозь шум в ушах.

Так трудно было открыть глаза. Веки невероятно тяжёлые, совсем нет сил. Потолок белый, облезлый и потрескавшийся. Не мой потолок. А где я тогда? Повернул голову в бок. Стена тоже не моя. Повернул еле слушавшуюся голову влево — Кира мирно спала на соседней койке, свернувшись в клубок. Она такая красивая, когда спит… У меня нет сил даже чтобы испугаться. Спать хочу…

— Ему стало лучше? Когда он очнётся?

— Он вчера пришёл в себя.

Два женских голоса. Один знакомый, всё тот же серьёзный и холодный.

— Он что-то рассказал?

— Пока он не может говорить, — пролепетала вторая, — Тебе пора. Меня уволят, если узнают, что ты вовсе не девушка его.

— Почему ты решила, что я не его девушка? — Кира… да, это была определенно Кира, — встревожилась.

— Когда любят, не смотрят на человека, будто хотят его сжечь.

Наступила тишина. Мне бы очень хотелось открыть глаза, но если она узнает, что я не сплю… Я думаю, это опасно.

— Мне многие говорят, что у меня глаза как у демона.

Ледяные пальцы еле заметно, даже, сказал бы, нежно дотронулись до моей щеки и прошлись до виска, немного погладив по волосам. Возможно, она заметила моё учащённое дыхание. Открыть ли мне глаза? Горячее дыхание обжигало моё ухо.

— Я буду ждать тебя. Надеюсь, ты скоро придёшь за мной, — прошептала она мне в ухо.

Я резко открыл глаза, но передо мной стояла миловидная медсестра. Осмелился я слишком поздно. У неё были шальные глаза. Кажется, она была в шоке не меньше меня.

— Это же не ваша девушка? — несмело спросила она меня, поправляя мою капельницу.

Я отрицательно мотнул головой. Не дай бог мне такую девушку. Девушку-демона.

— Меня точно уволят, — пробормотала медсестра себе под нос, а руки дрожали.
— Я никому не скажу, — улыбнулся я ей. Она ни в чём не виновата. Её просто обвели вокруг пальца, как и меня.

— Ты отстранён от этого дела, — Кирилл Андреевич в своём репертуаре. Чуть что у меня идёт не по плану, так сразу «отстранён от дела». Волнуется за меня больше, чем отец. — Год назад взявшийся за это дело следователь был убит. Я же говорил тебе не браться за него. Это всё твой юношеский максимализм и самоуверенность. Жить надоело? Волынский — это опасный человек. К нему не подберешься ни с боку, ни сзади. Лучше даже не пытайся лезть в его махинации. Отныне бумагами будешь заниматься.

— Дались мне твои бумаги. Сам с ними сиди, а я дело не брошу. Ножевое ранение меня только раззадорило, и я обнаружил там кое-что чего (кого) там не должно было быть, — усмехнулся я.

— Слышь, Шерлок Холмс, видел хоть, кто тебя пырнул? И что это за кое-что? — всё также шутя, в тон мне, продолжил Андреич. Но я знал, что он действительно беспокоится.

— Не видел я, темно было, — ты можешь оставить меня в покое? Я сам разберусь. А вот про Киру тебе не следует знать вовсе.

— Если ты помрёшь, твой папаша с меня семь шкур сдерёт, — ты скорее сам повесишься прежде, чем он это сделает.

— Ну, я же талантлив. Ну признай. Кто если не я? Ну? Через месяц я тебе и всю контору наркодилеров принесу на блюдечке и того, кто на меня покушался, — не раскисай, Андреич, я в обиду себя не дам. И не смотри на меня так снисходительно. Ты прекрасно знаешь, что я гений сыска.

Кирилл Андреевич печально вздохнул.

— Сигарета есть? Давно не курил. Из койки вставать не велят. Одна надежда на тебя, Андреич, — я умоляюще зыркнул глазами на него.

— Балда, — он снова вздохнул, но затем рассмеялся. Мой оптимизм его всегда веселил».

— Вы пришли арестовать меня, товарищ следователь?

Кира была безэмоциональна как статуя. Снаружи она выглядела отстранённо и спокойно, но внутри у неё словно бушевал ураган: руки тряслись, как у алкоголика со стажем, зрачки были расширены, как у наркомана. Даже не представляю, как она умудряется так мастерски скрывать своё состояние.

— У тебя… в-вас… кровь на виске, — я осторожно опустил её руки и, достав потрепанный носовой платок из кармана джинсов, потянулся к щеке, чтобы вытереть кровь.

Вид крови меня всегда, мягко говоря, нервировал. Считаю неуважением появляться перед человеком в таком неопрятном виде. Она, кажется, наивно приняла это за ухаживание и знак внимания, но всё же притронуться не дала. Как только я поднёс платок, девушка отмахнулась, ударив по руке. Как невежливо. Но взгляд её смягчился, и она успокоилась. Она всё же приняла мой жест за выражение симпатии. Хм, всё складывается лучше, чем я думал.

— Так вы собираетесь арестовывать меня или нет? — Кира поспешно начала рукой вытирать свою кровь, так и не приняв предложенный платок.

— У меня нет ни ордера на арест, ни спецназа за дверью, так что нет, я не собираюсь тебя арестовывать, — мягко улыбнулся я ей. — Тем более, на тебя не поступало никаких жалоб, никаких заявлений о нападении на человека. Ни от одного. Ни одного заявления, — уточнил я, то ли чтобы её успокоить, то ли наоборот, чтобы напомнить и заставить беспокоиться донельзя. Сам не понял.

Да, как я и предполагал, Кира не успокоилась, а забеспокоилась ещё больше. Она, наконец, вспомнила, что не я один пострадал в той перепалке. Она нервно сглотнула слюну и уставилась на меня уже испуганными глазами.

— Пойдем в более освещенное место, например, в кафе через дорогу? Нам многое нужно обсудить, — предложил я вежливо девушке. Это место меня угнетало своей атмосферой. Кира, впрочем, тоже.

Я пытался играть в хорошего парня, и у меня это прекрасно получалось на протяжении всей моей жизни. Но конкретно сейчас моя маска трескалась время от времени и высвобождала мою истинную натуру. Но я скоропостижно надевал новую и новую, чтобы случайно не дать пощечину Кире за проделанную дырку внутри меня. Это было крайне сложно, потому что хотелось прижать эту чертовку к стене и трясти за плечи или поцеловать… Что за мысли?

— Почему Вы просто не отведёте меня в участок и не начнёте допрашивать? Почему вы мучаете меня, товарищ следователь? — спокойный голос начал срываться на крик. Я порядком её достал своей медлительностью.

А ты права. Ожидание — это самое худшее из вещей. Ты хочешь, чтобы всё, наконец, кончилось, а я томлю тебя, не давая внятного ответа, вызывая на разговоры. Хуже наказания и не придумать. Но я не за этим пришёл.

— Мучаю? Нет, совсем нет. Я хотел просто поговорить с тобой. Как я и сказал — у меня на тебя ничего нет. Но поговорить мы обязаны. Ты же не можешь отрицать этого? — мой голос стал более настойчив в тон девушке. Но я был осторожен — не хотелось бы перейти ту грань вежливой настойчивости и грубости.

Я ещё немного побродил глазами по залу, нарочно не смотря на даму в чёрном. А потом резко перевёл взгляд прямо ей в глаза. В её большие чёрные глаза. Они были по-настоящему прекрасны. Обладательница этих очей могла быть грубой, даже жестокой, но эти прекрасные глаза никогда не врали. Кира умела скрывать свои чувства и эмоции, но глаза её, грустные и отчаянные, всегда говорили мне правду. Когда я закончу, от неё останутся только её плачущие прекрасные глаза, молящие убить их обладательницу.

Девушка почувствовала себя некомфортно от моего прямого изучающего взгляда и, потупив взор, направилась к выходу, обогнув меня. Я поднял скрипку и смычок, безразлично оставленные на полу своей хозяйкой, и провёл смычком по поверхности скрипки. То, что я играть не умею, стало понятно с первой секунды. Господи, я чуть не оглох. Я поморщился и оставил идею стать великим скрипачом. Кира обернулась на противный звук уже у выхода и усмехнулась. Она всегда была так скупа на эмоции…

Она снова заказала чашку воды. Как всегда. Я уже привык. Сам любил когда-то с двумя… нет, с тремя ложками сахара. Но она не любит. Она ненавидит этот напиток.

— Товарищ следователь… — начала она после трёх минут крайне неловкого молчания и созерцания чистого голубого неба в окне, но я её перебил:

— Почему ты не зовёшь меня по имени, Кира? — это было немного грубо и невежественно, — совершенно не в моём характере, — но меня порядком достало это прозвище. Я должен был об этом сказать.

— Я не знаю, — задумчиво ответила она.

Она знает. И я знаю. Но вслух это произносить неловко и странно. Моё имя напоминает ей её мертвого друга, хотя имена у нас не одинаковы. Но схожесть есть, не спорю. Это немного неудобная ситуация для нас обоих, но всё же я надеюсь, что она однажды назовёт меня по имени, а не по прозвищу, взятому из песни.

— Мне жаль, что так получилось, — сухо сказала она, подняв на меня свои выразительные глаза. — Если бы я могла вернуться и сделать всё иначе, я бы сделала. Но я не могу. И всё, что я могу сделать сейчас — это попросить прощения за причиненный вред и понести должное наказание.

Такие проникновенные слова, но отчеканенные таким безучастным, чёрствым голосом… Невероятный контраст! Если бы я не знал тебя так хорошо, то подумал бы, что ты бездушная машина. Но это, разумеется, не так. Ты скрываешь все свои эмоции глубоко внутри, куда даже сама с трудом можешь добраться. Скрываешь за этим холодным голосом, безэмоциональным выражением лица и жестокостью. Мне жаль тебя.

— Кира, — я деланно собрал всю свою скромную смелость и обратил на себя внимание девушки, которая была заинтригована моим порывом, — ты мне нравишься…

Не успел я договорить, как чашка Киры опрокинулась, а сама девушка, ошпаренная кипятком, вскочила с диким взглядом и начала размахивать руками. Она не знала, куда себя деть. Настолько эта фраза поразила её. Даже не знал, что произведу на неё такой сильный эффект.

— Я пойду. Мне пора. Мне надо идти, — затараторила девушка себе под нос и поспешно вышла из-за стола, всё также размахивая ошпаренными руками.

Я перехватил её за запястье, когда она обогнула стол, — жест был грубый, но иначе её было не остановить, — и повернул к себе. Она уставилась на меня, как на незнакомца. Возможно, моя маска треснула.

— Я не договорил, — тон был резок и настойчив, как бы я не старался быть джентльменом. — Ты мне нравишься, Кира, поэтому я хочу помочь тебе. Скажи, куда ты дела тело Волынского?

Взгляд девушки из растерянного превратился в яростный. Именно этот взгляд у неё был, когда она вонзала мне окровавленный нож в живот. Я ненавижу тебя, Кира.

Глава 2. Знакомство с Сашей и Кирой

Восхитительное лазурное небо к горизонту сгорает в пламенном пожаре заката. Река под ним как никогда спокойна. Она тушит пожар своим умиротворённым течением так же, как и души людей. 

Девочка осторожно, дрожащими руками перебирается через перила моста и со страхом смотрит вниз. Она собирается умереть. На вид ей лет пятнадцать, не больше - совсем молодое, полное жизни дитя. Но внутри оно уже мертво. 

- Я даже заплакать не могу. Сама себе отвратительна, - с презрением произнесла она и собралась отпустить руки. 

Но в этот момент её за запястье кто-то схватил. Это была женщина, не молодая, среднего возраста. Она крепко держала девочку за руку, с ужасом смотря в её испуганные глаза. 

- Подумай о родителях! Нет ничего хуже, чем потерять собственного ребёнка! – с волнением кричала женщина. 

Только тогда по щекам подростка побежали две скупые слезы, но выражение лица её не изменилось. Она была мрачна, измотана, о чём говорили синяки под глазами и чрезмерно худое лицо, и потеряна. От неё веяло мёртвым холодом и одиночеством. Осталось только спрыгнуть. 

- Мой лучший друг мёртв. Он был единственным, кто понимал меня и принимал такой, какая я есть. Моя мама меня презирает. Позавчера она сказала, что жалеет, что родила меня. Она ненавидит то, что я не такая… - девочка уже захлёбывалась слезами. Она не могла смотреть женщине в глаза. Она лишь дёргала плечом, чтобы вырвать свою руку. 

- Какая? – женщина в салатовом плаще держала уже двумя руками и не давала подростку сделать заветный шаг вперёд. 

- Не такая как все! – девочка с чёрными глазами испепеляющим взглядом посмотрела на женщину и вырвала руку, но не спрыгнула. Женщина испугалась этого взгляда. Он был нечеловеческим: в нём было столько злости, ярости, жажды крови и отчаяния. – Не держите меня. Я всё уже решила. Я всё перебрала: спрыгнуть в реку – это самый лучший вариант. Ни следов, ни боли. Я долго думала над самоубийством. Если бы повесилась дома, испугала бы маму, уксус сжигает все внутренности прежде, чем убить – это адская боль, перерезать вены больно, на таблетки нет денег, сжечь себя живьём… Не хочу умирать с болью. Я одна, никому не нужна. Никто и не вспомнит обо мне. 

К концу монолога девочки женщина рыдала навзрыд. В этих словах было столько отчаяния и боли, что они могли бы заставить задуматься о самоубийстве любого. 
- Ты, наверное, будущий гений. Многие великие люди были одиноки и отвергнуты. Ты обязательно станешь той, кто принесёт пользу людям, - сказала женщина с грустной улыбкой сквозь слёзы. 

- Я не умею ни рисовать, ни сочинять, ни изобретать. Я не гений, - девочка перестала плакать и влилась в диалог. Она на время отвлеклась от того ужасного, что собиралась сделать. 

- Гении не обязательно бывают в творчестве. Они там, где их не ожидаешь увидеть. Они везде – занимаются тем, что им по душе. Вот чем тебе нравится заниматься? Кем бы ты хотела стать, чтобы помочь обществу процветать? 

Подросток посмотрела вниз на спокойно и безмятежно текущую вечернюю реку и задумалась. 

- Я хочу справедливости. Хочу помогать людям. Хочу вершить справедливость, - после недолгого молчания ответила она. 

- А я хочу спасти твою жизнь. Я психолог и никогда себе не прощу, если не смогу сейчас выполнить свою прямую профессиональную обязанность, - женщина в салатовом плаще с мольбой протянула девочке руку. – Слезай отсюда, и пойдём, я угощу тебя горячим чаем с конфетами. А потом помогу вершить справедливость, если пожелаешь. 

Женщина лучезарно улыбнулась. Подросток неуверенно взялась за протянутую руку и кивнула. 

В тот самый момент эта девочка поняла, что гении действительно везде, и им не нужно признание и всенародная слава. Они просто есть, и они спасают жизни. Она захотела стать такой же. 

*** 

Будильник звенит. Он не умолкает. Как и каждый студент утра понедельника я ненавижу свой будильник. 

Я неохотно встаю под оханья моих соседок по комнате и начинаю одеваться. 

- Как хорошо, что мне ко второй… - сонно проговаривает Маша и поворачивается на другой бок. Она уже уснула. Быстро, однако. 

Ксюша вставать отказывается, у неё похмелье после вчерашней вечеринки. Я с полуоткрытыми глазами на автомате нащупываю аспирин и кидаю одну таблетку Ксюше. Я вижу, как ей плохо, и от одной таблетки не убудет. А вообще, аспирин я покупаю лишь для одного человека – Марины. Сама я не пью и по клубам не хожу, а Марина слишком рассеянна, чтобы думать об аспирине. 

Со стаканом холодной воды из-под крана в правой руке и аспирином в другой вяло и неспешно поднимаюсь на этаж вверх. Стучусь ногой в дверь подруги. Оказывается, она не заперта. Вчера, наверное, забыла за собой закрыть. Какой же здесь бардак! И как мне среди этого всего отыскать Марину? Начинаю ногами рыскать среди её учебников, одежды и бутылок пива, так как руки заняты. Вдруг слышу смешок. Он где-то близко, но не могу понять где. 

- Приём, приём, она продолжает искать меня, - и после этих слов эта чертовка залилась истерическим смехом. 

Я поняла, что она под кроватью. Марина не заставила себя ждать и после непродолжительного смеха вылезла из-под кровати, держась за голову и строя измученную гримасу. Нечего было напиваться до такого состояния. Я с каменным лицом протянула ей стакан и таблетку. Я часто это делаю. Это уже вошло в привычку. 

- Ты такая бука. Хоть раз подыграла бы мне. Даже не смеёшься, - пробубнила она обиженно, жуя таблетку. – Хобошо, бчто ты не пьёшь, - пробулькала Марина в стакан, - а то кто бы приносил мне аспирин, - после чего она радостно улыбнулась и плюхнулась на кровать, предварительно отдав мне стакан. 

- Через 30 минут жду тебя в холле. Чтоб была как огурчик. И если вздумаешь прогулять пары, больше не увидишь аспирина, поняла? – наказала я ей строгим тоном. Но на самом деле это всего лишь шутки. Я никогда не могла заставить её что-то сделать без её воли. 

- Ты моя феечка, - промямлила Марина сонно, - Только очень-очень злая феечка, - нахмурившись, она схватилась за голову и скатилась с кровати прямо на пол. Я поспешила уйти. Для того, чтобы смотреть на похмельные муки Марины, нужны железные нервы. 


Обеденный перерыв. Я совершенно не знаю, чем себя занять, и просто сижу в телефоне на спортивной площадке на свежем воздухе. Погода, к счастью, не подводит и, несмотря на конец апреля, температура не опускается ниже двадцати градусов. Самое время для волейбола, чем и занято большинство девушек нашего факультета. Мне никогда не хотелось присоединиться. Меня и не примут. Не потому что не умею играть, а потому что я не вписываюсь. Никуда. А всё из-за моей мрачной внешности: бледная голубоватая кожа, худощавое (даже слишком) телосложение, чернющие волосы от рождения и выразительный взгляд, который я подчёркиваю подводкой. Все боятся моих глаз. Наверное, боятся, что сглажу. Хотя, сама я ничего такого за собой не замечала. Обычные карие глаза. И вообще, глупо судить о человеке лишь по внешности, ведь её мы как раз-таки не выбираем. 

После обеда в столовой я потеряла Марину из виду. Могу поклясться, что она где-то во дворе соседских домов опохмеляется с Кириллом. Это её парень. Или бывший парень… Я уже запуталась в их отношениях. Человеческие взаимоотношения — это как-то не моё… 

Резкий сильный удар по голове прервал мои мысли. Телефон выпал из рук. Я схватилась за голову и сморщилась. Больно. 

- Эй, подай мяч, чего застыла? – послышалось с площадки. 

Я подняла глаза на девчонок. Одна из них стремительно шла прямо ко мне. Только не она! Вишневская ярая моя ненавистница. Я знаю, что она будет делать. 

- Ой, немного промахнулась. Не больно? – с улыбкой, прыская желчью, спросила эта змея. 

- Всё нормально. Я в порядке, - спокойно ответила я, внимательно следя за её последующими действиями. 

Её лицемерную улыбку будто ветром сдуло. Она, прожигая меня ненавистным взглядом, подняла мой выроненный телефон и медленно протянула его мне. Как только я, с опаской поглядывая, почти взяла его, она резко с силой швырнула его об край скамейки, а осколки яростно растоптала своими кедами. Сказать, что я была в недоумении – ничего не сказать. 

Вот за что она меня так ненавидит? Мы даже ни разу полноценно не разговаривали. Казалось, что она невзлюбила меня с первого взгляда. Я не сделала ей абсолютно ничего плохого. Но и сблизиться не пыталась. Меня можно было с лёгкостью игнорировать. Но она выбрала не этот путь. 

- Тогда в следующий раз буду бить, чтобы было больно. Месяц из больницы не выйдешь, - прошипела она, очень довольная своей мерзкой выходкой. 

Я встала. С площадки послышались улюлюканья и нетерпеливые визги. Кира, держи себя в руках. Если ты сорвёшься, живого места на ней не оставишь. Она намного слабее тебя, и женская драка отправит тебя прямиком в тюрьму. Я сжала кулаки до боли в костяшках. Кира, успокойся. 

- Слышь ты, мухомор в горошек (Вишневская была в красной блузке в горошек), - непонятно откуда появившаяся Марина толкнула девушку обеими в грудь, - Я тебе сейчас этот мяч в жопу засуну, что сама из больницы полгода не вылезешь, пока не вытащат. - Марина продолжала тыкать в неё ладонью, а та пятилась назад с очумевшими глазами. – Не буди во мне спящую мегеру и вали отсюда нахрен. – Марина мельком посмотрела на меня и добавила вслед быстро сматывающейся Вишневской, - И новый телефон ей купишь, поняла?! 

- Завались, пьяная психопатка! – закричала девушка ей в ответ, отойдя на безопасное расстояние. 

- Что ты там вякнула? Инстинкт самосохранения заглючил что ли? А ну иди сюда! – Марина показательно потопала пару шагов и со смехом повернулась ко мне. 

Вот такая у меня подруга… Не девушка, а торнадо. Она любого поставит на место, и все это прекрасно знают. Из-за частых похмелий у неё часто плохое настроение, и она постоянно с кем-нибудь ссорится. Но быстро мирится со всеми из-за своей отходчивости и общительности. У Марины много друзей и знакомых, а парни меняются с регулярностью в среднем в месяц. Не понимаю, зачем ей такая, как я? Я совсем не подхожу к её типу людей. 

- Не обращай на неё внимания, - она с улыбкой махнула на Вишневскую рукой. 

Говорю же отходчивая. 

Подруга, пританцовывая, села рядом со мной на скамейку и с загадочной улыбкой достала из сумочки две маленькие бутылочки фанты вместе с трубочками. Сразу же протянула одну из них мне. Я молча приняла. Нет, я не дружу с ней из-за таких подачек и никогда не попрошу что-то, даже если мне понадобится. Просто она по-своему пытается мне помочь. 

- Почему она меня так ненавидит? – отчуждённо произнесла я. Этот вопрос не то чтобы обращался к Марине. Это был скорее вопрос к самой себе. 

- Ты тихая и скромная. Люди не любят таких. Девочкам обязательно надо сплетничать, обсуждать, какой у неё или него ужасный прикид и прочее. Ты не вписываешься. Вот что мне в тебе нравится. Но всё же нужно быть пошустрее, а то заклюют. 

Я скромная? Как бы не так. Я просто держу себя в руках, чтобы никого не убить…

Марина охнула, болезненно скривилась и легла ко мне на колени. Вчерашнее веселье всё ещё не даёт о себе забыть. 

- Почему ты не дала мне сегодня прогулять? За что ты так мучаешь меня, о Джульетта?! – театрально всхлипнула она. 

- Мне скучно без твоего смеха… - я привыкла к этому назойливому шуму возле уха, хоть он и раздражал меня в начале. 

Марина подняла взгляд на меня. Глаза сверкали радостью. 

- - Как это ми-и-ло, - пролепетала она. Но после некоторой паузы принялась за своё, - Я вчера на вечеринке такого классного парня встретила!.. 

Мне хочется заткнуть уши… 


Мы шли по холлу на следующую пару. Этот назойливый шум не прекращался. Жалко, Марину нельзя выключить, как радио. 

- Макс – парень моей мечты! Он обещал прокатить меня на своём мерседесе на следующей неделе. Знаешь, он очень обеспеченный. Он говорил, что его отец какая-то большая шишка (и как только её взяли на юридический с таким словарным запасом). 

- А как же Кирилл? – мне не интересно, но разговор поддержать надо. 

- Ну, ты же понимаешь, что у нас с ним было всё несерьёзно. У него ничего нет кроме большой и сильной любви ко мне. А кому нужна эта любовь в наши дни? – меркантильно. 

Действительно. Кому она нужна? Хоть в чём-то у нас мнения сходятся. 

Вдруг Марина умолкла. Я не могла это не заметить. Я посмотрела туда же, откуда она не может отвести взгляд. В метрах десяти от нас стоял человек в форме и беседовал с девушками. Они повернули головы и пальцем указали на нас! Неожиданно я почувствовала ощущение, которое приходит ко мне крайне редко – тревогу. Моё самообладание и спокойствие испарились, и сердце медленно уходило в пятки, когда полицейский направился прямо к нам. Я беспокойно посмотрела на Марину – она хищно облизывалась и кокетливо стреляла глазками, надеясь поймать очередную жертву в свои сети. О господи, она опять за своё. 

Пока он шёл к нам, в моей голове пролетело сколько мыслей. У него были причины арестовать меня… Кто сказал, что он пришёл за мной? Вдруг Вишневская нажаловалась на Марину? Почему он должен прийти именно за мной? Мелкая дрожь пробежала по телу. 

Марина выступила вперёд, прямо перед самым носом полицейского и перекрыла ему все пути ко мне. Её легкомысленность и стремление влюбить в себя каждого встречного парня на время спасли меня от сердечного приступа. 

- Знаете, она сама напросилась. Но я её почти не трогала, - залепетала она тоненьким голоском, - Однако я всегда мечтала быть арестованной сексуальным полицейским. 

Видели бы все, какое недоумение читалось на лице этого бедного парня. Кстати, о нём. Он был симпатичным. Совсем молодым для полицейского и, пожалуй, обычным. Заурядным. Ничем не примечательным. Встретила бы я его на улице, даже не обратила бы внимания. Он даже не в моём вкусе. Но у меня такое странное чувство, что я его уже где-то видела. Может, дежавю? 

Парень растерянно взглянул через кучерявую голову Марины на меня. Потом также растерянно усмехнулся и огляделся по сторонам. 

- Обожаю парней в форме, - продолжила кокетничать моя подруга. 

Парень снова посмотрел на меня. Казалось, что Марину он вовсе не замечает. Он просто смотрел на меня, ища в моих глазах то ли поддержку, то ли ответа на немой вопрос. 

- Тогда Вам стоит дать ему шанс, - наконец, молодой человек пристально с долей нервозности взглянул на Марину и кивнул влево. 

Марина раскрыла рот от изумления и не могла ничего сказать. Ведь парень указал ей на уборщика, который неподалёку мыл полы. 

А он хорош. 

- Кира, - парень обошёл негодующую Марину и приблизился ко мне. – Вас беспокоит следователь Алексей Миронов. Можно с Вами поговорить? – он мельком показал своё удостоверение и сунул обратно в карман. 

- По какому поводу? – интересно, сильно слышно, как мой голос дрожит?

- По поводу дела пятилетней давности. Можно задать Вам пару вопросов? Это не займёт много времени. 

Марина уже развесила уши и приготовилась слушать увлекательную тайну моего прошлого. Размечталась. 

- Я уже рассказала всё, что знала тогда… Но хорошо. Мы прямо сейчас поедем в участок? - я испуганно огляделась на любопытных зевак. 

- Вас отпустят на час? 

Я кивнула головой, и мы поспешили скрыться за дверями института. 

Я не могла разговаривать о таком при всех. 


Он выглядел слишком молодо для следователя. Четыре года на юридическом плюс полгода стажировки – и того ему не должно быть меньше двадцати трёх. И то следователям сначала не дают таких сложных дел вроде моего. Ему не должно быть меньше двадцати пяти. Я никогда раньше не видела столь молодых следователей… А выглядит как мой ровесник. И улыбка у него просто замечательная…

- Вы здорово отшили Марину. Редко кто так может, - я была заворожена им. 

- Не стоит кокетничать со следователем при исполнении. На работе я серьёзен, - прочеканил он низким официальным тоном. 

- А после?.. работы, - я с улыбкой хлопала глазками. 

- Вы флиртуете со мной? – Алексей смущённо улыбнулся в ответ. 

- Я не умею флиртовать, - мрачно протянула я. 

- Забавно, - усмехнулся он. 

Действительно. Я не умею флиртовать. Просто на мгновение примерила образ Марины. Для интереса. В мыслях. 

Следователь махал передо мной рукой. Неумело, застенчиво так. Кажется, я опять задумалась. Этот нереальный диалог казался мне настоящим. 

- Что вы сказали? Можете повторить? – я уверена, что я что-то пропустила. Не зря же он уставился на меня как на ненормальную. 

- Я спросил, можем ли мы начать? – ему стало явно неловко. Какой же он стеснительный и милый. 

- Да, конечно, - я оторопела, глаза забегали. Мне не хотелось проходить через это снова. Эти воспоминания для меня слишком тяжелы. 

- Вам придётся освежить все воспоминания и ответить на все мои вопросы предельно ясно и развёрнуто. Сможете? – он ожидающе, пристально смотрел на меня. Взгляд его меня насторожил, потому что не сочетался с его миловидной внешностью. Он показался мне опасным. 

- Дело уже заархивировали из-за истечения срока актуальности. Почему через пять лет его решили возобновить? Что случилось? – я не хочу проходить через это снова! 

- Появились новые улики. Есть шансы раскрыть дело, - спокойно ответил он. 

- Какие улики? – я не могла держать себя в руках. Я была близка к тому, чтобы сорваться. 

- Тайна следствия, - серьёзность ему не к лицу. Мне кажется, в жизни он не такой. Мне кажется, что он не создан для созерцания трупов, жестокости. Он источает свет и тепло, даже когда не улыбается. – Успокойтесь, пожалуйста. Это просто вопросы. Я не хочу вас пугать, поэтому мы не в участке. Помните, что вы всего лишь свидетель, - он пытался успокоить меня. Это не могло не симпатизировать. 

Мы находились в кафе. Обычная забегаловка, обычные люди, обычный гул, обычный разговор… Я медленно успокаивалась. Нежный голос парня действовал как валерьянка. Его светлые платиновые волосы сияли на солнце, а в его небесно-голубых глазах хотелось утонуть… И такое странное ощущение, будто мы встречались раньше. 

- Начнём. В каких отношениях вы были с погибшим Александром Мичинским? 

- Саша был моим лучшим другом. Мы дружили с самого детства, жили по соседству, всегда помогали друг другу. Он был невероятно добрым, умным и милым. У меня не ладились отношения со сверстниками, поэтому он был моим единственным другом. Саша был единственным человеком, который понимал меня, - на глаза навернулись слёзы, но я не позволила себе заплакать. Нельзя плакать при людях, нельзя показывать свою слабость. 

- Почему у вас не ладились отношения со сверстниками? – парень схватился за деталь, которую я проронила случайно. Хватка следователя. 

- У меня характер такой. Я не очень разговорчивая и с рождения отстранённая от общества. Не знаю, как это может повлиять на дело, - его вопросы заставляли меня нервно съёживаться, и желание встать и уйти нарастало. 

- У вас есть какие-нибудь психические заболевания? – опустив глаза и что-то читая в своём блокноте, спросил следователь. 

- Я похожа на сумасшедшую? – я начала волноваться. Мне было некомфортно от его вопросов и вообще от всего. Мне хотелось уйти. 

Алексей поднял голову от моего повысившегося тона и, подозрительно сощурив глаза, уставился на меня. А потом мило улыбнулся. 

- Не нужно так остро реагировать. Это стандартный набор вопросов, - он развернул блокнот в мою сторону, и я действительно увидела эти вопросы. Это меня сильно успокоило. Моё сердцебиение, наконец, выровнялось, - Я относительно новенький в таких делах, поэтому с блокнотом мне легче, - пояснил он. 

- И почему же новенькому неопытному следователю доверили такое запутанное дело, как моё? – не могла не съязвить я, хотя это совершенно не в моём характере. Мне очень жаль. Я веду себя, как истеричка. Мне действительно жаль. Соберись, Кира. 
Алексей усмехнулся и смутился. Какой же он всё-таки милый. 

- Вы считаете его запутанным? – вопрос повис в воздухе, так как я посчитала его риторическим. Парень не стал долго задерживать паузу и продолжил: - Почему мне поручили это дело? Увидели перспективу, - скромно улыбнулся он, - Ну что ж, вернёмся к делу. В каких отношениях вы состояли с Дмитрием Коноваловым? – задав вопрос, он начал что-то быстро записывать в блокнот. Думаю, это заметки. Обо мне. 

- Он мой бывший парень, - мне даже говорить о нём не хочется. 

- Когда вы в последний раз виделись? 

-Кажется, пять лет назад… После смерти Саши мы не встречались больше, - ну, не могу же я сказать ему правду. Он запишет в свой блокнот, что я соучастница. 

- Почему?

- Мне было очень больно. Мне нужна была поддержка. Ему было всё равно, - лгу как дышу. Мне не нужна была никакая поддержка. Точно не от этого чудовища, как Дима. 

- Поддержка в чём? – Алексей вовлёкся в процесс и больше не смотрел на блокнот. Он задавал вопросы, которые его действительно интересовали. 

В этот момент к нам подошла официантка с блокнотом в руках. Нужно было что-то заказать, чтобы нас элементарно не выгнали со стола. 

- Нам две чашки кофе, - раздражённо процедил парень, показывая, что его отвлекли от очень важного дела. Он сменялся на глазах, словно хамелеон: то он милый и лучезарный, то раздражённый и нервный с невероятно опасным взглядом. Он странный. 

- Нет. Мне воду с тремя ложками сахара, пожалуйста, - проговорила я не менее раздражённо. Как он смеет решать и заказывать что-то за меня? 

Оба – и официантка, и следователь – посмотрели на меня, как на человека в белом балахоне с длинными рукавами, завязанными на спине. Саша всегда пил воду с тремя или больше ложками сахара. Это память о нём. Я уже пять лет не пью чай, кофе, сок, газировку – ничего. Я пью эту отвратительную воду, каждый раз борясь с тошнотой. Я виновата. Так я искупляю перед ним свою вину. 

- Вы странная, - усмехнулся парень, смотря на прозрачную жидкость в моей чашке. Я думаю о вас то же самое, господин следователь. 

- Мне многие так говорят, - тут бы самое время пофлиртовать, но мне совершенно не хочется. Даже не помню, когда я в последний раз улыбалась. Мне хочется просто уйти отсюда. 

Повисла неловкая пауза. То ли Алексей забыл вопросы, то ли просто хотел посмотреть на погоду на улице, но эти секунды тянулись будто вечность. Я не тратила время зря и бессовестно пялилась на парня, рассматривая его как экспонат в музее. Он был обычным, но чем-то привлек моё внимание. Где же я могла видеть его раньше? Или просто навязчивое дежавю? Светлые волосы были причесаны назад и торчали, как у ёжика. Но это было сделано не в спешке утром перед тем, как умыть лицо, а намеренно. Вообще, внимательно приглядевшись, я увидела, что парень не столько красив, сколько аккуратен, нет, даже сказала бы, педантичен к своей внешности. Может быть, это повсеместное явление, но я лично никогда не видела, чтобы парни пользовались гигиенической помадой. Также под веками я заметила тональный крем. Или, возможно, мне показалось. Но не удивлюсь, если это правда и следователи не высыпаются. С такими правильными и нежными чертами лица и такими красивыми небесно-голубыми глазами… что он делает в полиции? Форма его также была аккуратна, чиста и приглажена и сидела на нём идеально. Господи, он идеален. 

Алексей снова посмотрел на меня и лукаво улыбнулся. Что это? Он будто специально дал мне время, чтобы рассмотреть его. Неловкими движениями он начал листать свой блокнот. Точно забыл вопросы. 

- В каких… А нет, - судорожно листал и листал, пока не остановился на нужной странице. Это вызвало у меня непроизвольную улыбку. Он милый, когда не пытается обвинить меня в убийстве, – Когда вы в последний раз видели Александра? 

- Мы целый день провели вместе, кажется, - время лечит, время заставляет всё забывать. Я сейчас даже не помню, вру я или нет. 

- А Дмитрия? 

- Кажется, перед смертью Саши… 

- Вы только что сказали, что целый день провели с жертвой, - Алексей снова включил свою напористость следователя. Мне он больше нравится, когда милый и лучезарный. А такой совершенно не нравится. 

- Я не помню всех подробностей! Я честно не помню, - взмолилась я. Это было так давно. Я уже почти забыла о том ужасном отрывке из моей жизни, и вот вы врываетесь в мою жизнь с якобы новыми уликами и напоминаете о том кошмаре. 

- На месте преступления была обнаружена вилла с многочисленными отпечатками пальцев разных людей. И одни из них были ваши, единственной выжившей в этой мясорубке. Что на это скажете? - он пристально посмотрел на меня, своим цепким, едким взглядом, не пропуская ни единой моей мимики. 

Я была в полном замешательстве. Что за бред? Какая вилла? Это была лопата! И почему единственная выжившая? Не единственная. И причём здесь вообще это? Ведь я и была единственной жертвой! Я жертва! 

Стоп. Он обвиняет меня в убийстве Саши? Он таким способом проверяет - выдам я себя или нет? Лопата. Вилла? Сказать? Промолчать? Что из них не выдаст меня? Что из них сделает из меня жертву, а не убийцу? 

Я раскрыла рот, чтобы сказать про лопату, но промолчала. Это показалось мне правильным вариантом. Но как оказалось позже – я ошиблась. 

Поняв, что я ничего не отвечу, Алексей снова окунулся в свой блокнот. Впрочем, долго он там не плавал, вынырнув с весьма скептическим презрительным выражением лица. 

- Это была лопата. Лопата с вашими отпечатками пальцев. Орудие убийства. И выжили не вы одна. Дмитрий тоже выжил, тоже с отпечатками пальцев на лопате – вот так сюрприз. Почему вы меня не исправили? – он прожигал меня глазами, будто убили не моего лучшего друга, а его брата. – Вы боялись, что если исправите меня, то я уличу вас в убийстве? Вы боялись и сделали вид, что не знаете этих фактов вовсе, но в протоке всё записано. 

- Вы обвиняете меня в убийстве Саши? – я была совершенно разбита и ошеломлена и могла выдавить из себя только это. 

- Вы так отчаянно защищали Дмитрия, доказывая, что тот вечер вы провели вместе, и его, в конце концов, оправдали. Но не защищали ли вы его не потому что любили, а потому что он не виноват вовсе? 

- Вы сказали, что я всего лишь свидетель… Что вы… - меня в упор обвиняют в убийстве. За что он так со мной? Неужели я так похожа на убийцу? Слова Алексея просто растоптали меня, и я еле держала остатки самообладания. 

«Помните, что вы всего лишь свидетель», - успокаивающе сказал он мне в начале допроса. Он соврал? 

- А вы верите всему, что вам говорят? – усмехнулся парень. 

Вдруг у него зазвонил телефон:

– Привет, приятель… Да, я скоро подъеду… Хорошо. Назови адрес…Хорошо, жди меня там. Да, до связи. 

Парень положил блокнот и ручку в портфель и сожалеюще посмотрел на меня, будто только сейчас в нём что-то проснулось. Сострадание? Человечность? Что это было? 

- Я узнал всё, что мне нужно было. Извините, если обидел вас или оскорбил. Это моя работа – допрашивать. 

Алексей неторопливо встал и, проходя мимо меня, посмотрел на мой напиток. Я подняла на него голову. 

- Если это были действительно вы, то мне жаль Александра. Но если это были не вы, то мне жаль вас обоих. Во мне сейчас говорит не следователь, а человек. Прощайте, Кира. 

Он ушёл, а я осталась. Он ушёл, а дыра в моём сердце снова открылась, а ведь почти стянулась. Скупая слеза покатилась по моей щеке - первая за пять лет – и упала прямо в чашку с сахарной водой, в чашку воспоминаний. Я не позволяла себе разреветься на глазах у всех, но и сдержать прорвавшуюся плотину больше не могла. Я тихонько плакала, заглатывая слёзы обратно из чашки воспоминаний. В тот вечер должна была умереть я, а не Саша. Он всего лишь пытался меня защитить. Он расплатился своей жизнью за мои ошибки. 


Марина ворвалась в мою комнату с очумевшими глазами. 

- Я думала, ты на пару явишься. Ждала-ждала и не выдержала. Теперь ты от меня не отвертишься! Рассказывай! С самого начала всё! 

Я молча сидела на кровати, опустив голову, а солёная вода капала на мои джинсы. Я подняла голову и безжизненно посмотрела на подругу. Этот следователь заставил вспомнить пустоту внутри меня, которую уже ничем не заполнить. Во мне ничего нет кроме оболочки. 

- Ты плачешь? Никогда не видела, чтобы ты плакала. У тебя всегда такое каменное выражение лица… - она явно растерялась и не знала, что сказать. 

Я тронула щеку – действительно плачу. Надо же. Опять. Я не плакала с самого моста. Как же остановить слёзы? А надо ли? Мне всё равно. 

- Я поняла кое-что сегодня. То, чего ранее не хотела замечать. Я любила. Кого-то. Я любила Сашу. 

Я упала к Марине на колени, безжизненно уставившись в одну точку. Она осторожно погладила меня по волосам. 

- После того, как успокоишься, расскажешь мне всё, поняла? 

Нет, не расскажу. Правду. Никогда. 
 

Глава 3. Мне действительно жаль, Лёша...

Тишина в классе. Слышно лишь шуршание от перелистывания листов и звук наскоро пишущих ручек. Стук каблуков Татьяны Николаевны по полу так раздражает! Я пытаюсь сосредоточиться на сочинении, но она мешает. Всё мешает! Душно в классе. Откройте окно. Сказать или нет? А может, кто-то другой скажет? Я боюсь даже рот открыть. Не люблю обращаться к учителю или к кому-то вообще.

— Татьяна Николаевна, подойдите, пожалуйста, — пискнула я, собравшись с силёнками и подняв дрожащую руку.

Она, кажется, не расслышала, объясняя Вите, как правильно сформулировать ему свою мысль. Она даже головы не подняла. А у меня тоже были пару вопросов по сочинению. Господи, как душно! Разве другие этого не чувствуют?

— Подойдите, пожалуйста, — крикнула я громче.

Чувствую себя невидимкой. Мне иногда кажется, что, если я растворюсь, никто не заметит. Мне кажется, что я скоро исчезну. Меня никто не слышит, меня никто не видит. Меня нет.

— Вы подойдёте или нет? — сказала я нервно. Я чувствую, как закипаю. Я ощущаю горение кожи, кипение крови в жилах. Чувствую, что скоро взорвусь.

— Да иду я, иду, — наконец, отозвалась Татьяна Николаевна и неохотно пошла в мою сторону. — Какой вопрос?

— Уже никакой, — хмуро ответила и резко встала с места, направляясь к выходу. — Мне нужно выйти, — пробубнила я тихо, опустив голову. Не уверена, что кто-то услышал.

Мне хочется убить кого-нибудь. Её. Их, хихикающих у меня за спиной. Кого-нибудь. Чувствую, как руки дрожат от злости, как участилось дыхание, как участился пульс. Хочу убить кого-то. Хочу, чтобы обо мне говорили по телевизору. Не потому что хочу славы. Мне нужно, чтобы меня, наконец, заметили. Не просто смотрели, а увидели. Не просто слышали, а услышали. Не хочу быть просто звуком или искрой. Не хочу больше быть невидимкой. Мне хочется убить кого-нибудь…

… Прямо сейчас мне очень хочется убить Марину.

— Ты представляешь, он предложил мне просто остаться друзьями! МНЕ! После того, что между нами было! Я в бешенстве! — Марина негодующе кричала на меня.

— Из-за того, что у тебя теперь не будет личного портативного Феррари с шикарным коттеджем за городом? — мрачно усмехнулась я.

— Причём очень смазливого Феррари, — самодовольно поправила она меня. — Макс — самый выгодный и обеспеченный вариант за всю мою жизнь. Я не могу упустить такую возможность — жить в роскоши ближайшие лет пятьдесят.

Марину в парнях интересуют только деньги. И благодаря своему подвешенному языку и почти модельной внешности у неё неплохо получается их находить. Большинство студенток нашего вуза её ненавидят за это. Я, пожалуй, единственная, кому всё равно и на Марину, и на парней.

— Слушай, зачем ты так сильно красишь подводку? Ты ж итак вся чёрно-белая, как смерть. Такое ощущение, будто пытаешься выделиться, — ты выбрала крайне неудачную тему для поддержания разговора.

— Не мешай мне работать, — наконец, проговорила я грозным голосом.

— Вообще-то я тут, чтобы тебе скучно не было. Да и в общаге делать нечего, — Марина показательно разлеглась на моём стуле, заставляя меня стоять уже часа два.

— Поверь, мне не скучно. Вообще-то, — я выделила это слово, передразнивая подругу, — макароны продавать очень весело.

Марина засмеялась, а я рассчитала покупателя с макаронами. Он был крайне недоволен, что мы обсуждали его макароны, но промолчал.

— Кстати, у меня такое ощущение, что я где-то раньше уже видела твоего следователя. Прямо лицо такое знакомое, но вспомнить не могу. Может, по телеку, — улыбаясь и сверкая глазами, произнесла подруга.

— Он не мой, — недовольно пробубнила я.

Марина хихикнула и начала напевать одну знакомую мелодию. А потом и на ломанном английском запела на весь магазин:

— — Хей, мистер полисмен, я донт вона трабл (Hey, mr. Policeman, I don’t wanna trouble), — а затем начала пританцовывать и толкнула меня в бок.

— Иди домой. Ты слишком активная для семи вечера, — мне хотелось ударить её головой об кассу…

— Какая-то ты бука в последнее время… Неделя уже прошла с этого допроса, а ты всё ещё сама не своя. Сильно же он тебя задел… Или, возможно, зацепил? — Марина коварно улыбнулась на последних словах и поспешила уйти прочь, испугавшись моего яростно прожигающего насквозь взгляда.

Ей никогда меня не понять. Она не умеет испытывать глубоких, противоречивых чувств. Для неё мир плосок и однотонен. Я никогда не смогу ей объяснить, что почувствовала к Алексею в ту встречу. Если смешать чёрный и белый, то получится серый. А что получится, если смешать симпатию, ненависть, обиду, воспоминания, тревогу, подозрения и недоверие? Он заинтересовал меня, но он думает, что я убила Сашу…

Без шума в ушах под названием Марина действительно очень уныло. Покупателей почти не было за прошедшие два часа.

В эти два часа я думала только об одном. У меня ломка. Не такая, как от обычных наркотиков. У меня душевная ломка, и от неё есть другой наркотик. Он уже месяц не звонил. С каждым днём мне становится всё тяжелее сдерживаться. Я чувствую, что скоро взорвусь. Если он не позвонит в ближайшие дни, то я точно убью кого-нибудь. Я пытаюсь свести своё свободное время к минимуму, устраиваясь на подработку и играя в оркестре, чтобы только отвлечься. Я знаю, что он нарочно дразнит меня, но не могу противостоять. Наркотику тяжело противиться.

— С вас пятьсот тринадцать рублей, — машинально прочеканила я, пробивая товар, в то время как сама ушла в глубокие раздумья.

— Здравствуй, Кира, — плавно до меня, потонувшую в своих мыслях, донёсся знакомый ласковый голос.

Я резко подняла голову, ошпаренная такой неожиданностью. Передо мной стоял Алексей, как-то грустно улыбаясь. Он выглядел крайне уставшим, измученным. Сразу в глаза бросились синяки под глазами и кровь на кожаной куртке. В этот момент мне стало его жалко.

— Я не думал, что встречу тебя тут, — он не спеша клал продукты в пакеты. Я только тогда спохватилась, что это моя работа, и принялась помогать.

— Что вы тут делаете? — я ещё не готова переходить эту тонкую грань под названием «с вы на ты». Вы слишком чужой для меня.

— В соседнем квартале пожар был. Перед тем, как ехать на следующий вызов, решил перекусить. А то времени не было сегодня банально чай сесть попить, — несмотря на свою усталость, он улыбался мне так же лучезарно, как и в первый раз. От него будто исходил теплый свет — мне так хорошо становилось рядом с ним, что хотелось самой улыбнуться.

Я перехватила энергетики и растворимый кофе из его рук и быстро положила из полки в пакет вместо них упаковку когда-то моего любимого чая, вкус которого я уже давно забыла, ведь больше не пью чай.

— Не стоит пить эту мерзость. С ними вы согнётесь через три года и будете лечиться от гастрита и от многого другого. Найдите время и выпейте чаю. Он восстановит ваш организм.

Алексей смущённо улыбнулся и искренне поблагодарил. Было видно, что он был удивлён моим внезапным порывом. Приятно удивлён. А мне просто захотелось позаботиться о нём, хоть он единственный человек за пять лет, доведший меня до слёз. У него тяжёлая работа, совсем нет личного времени, и почти уверена, что он сильно не высыпается, потому что в городе каждую минуту кто-то умирает, кого-то убивают, кого-то обкрадывают, а кто-то поджигает целый многоэтажный дом.

— У меня такое странное чувство, что мы уже где-то раньше встречались, — это ощущение не покидает меня с первых минут нашего знакомства.

— У меня тоже.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга в упор, недоумевая. Значит, мне не показалось — мы действительно где-то пересекались. Но познакомились только теперь. Это так заинтриговало меня, будто нам самой судьбой было уготовано встретиться.

— Ты не хочешь сходить куда-нибудь, когда у меня появится время? — ловко подхватывая момент, спросил он.

— К сожалению, я слишком занята, — тебе лучше не связываться со мной. Тем более что неделю назад ты прямо сказал, что подозреваешь меня в убийстве.

— Ты обижена на меня? — следователь заметно помрачнел.

— Нет, я действительно занята. С понедельника до пятницы я в магазине до одиннадцати. В выходные у меня скрипка, — естественно я обижена! И это ещё мягко сказано.

— Любишь классическую музыку? — думаю, он спросил, просто чтобы поддержать разговор, а то от неловкого молчания становится только хуже в этом пустом магазине.

— Ненавижу классическую музыку, — поморщилась я, чем заставила впасть Алексея в ступор.

Он снова смущённо улыбнулся и побежал куда-то вглубь магазина, показывая пальцем подождать минуту. А куда мне, собственно, деваться? Я тут работаю, и ещё и десяти нет.

Через минуту, как по таймеру, он вернулся обратно, держа в руке одну единственную красную розу. Правда, она была искусственной, так как в нашем магазине не продают настоящих. Да и нигде в полдесятого не найти живых цветов.

— Надеюсь, цветы ты любишь, — с этими словами парень протянул мне прекрасный цветок.

Казалось бы, цветы для девушки — это обыденная вещь, и всем уже они приелись. Но дело в том, что мне никто никогда не дарил цветов. Даже искусственных. В большинстве случаев всем было на меня наплевать, и баловать меня цветами или конфетами никто и не думал. Поэтому когда я увидела, что Алексей протянул мне цветок, не преследуя никаких целей и не ища какой-то ответной отдачи, я была поражена и готова заплакать от такого маленького, но такого удивительного жеста для меня. Мне никогда в жизни до этого момента не дарили подарков.

— Спасибо, товарищ следователь, но я предпочитаю тюльпаны, — чёрт бы побрал мой язык. Но ему лучше будет, если он меня возненавидит. Если так пойдёт и дальше, и если мы сблизимся ещё на шаг — может случиться непоправимое.

Но следователь лишь усмехнулся, и сияющая улыбка так же, как и раньше застыла на его губах.

— В следующий раз подарю их, — лишь сказал он и потупил глаза вниз, рассматривая мои руки, держащие его пакет.

Ему пришло смс, и следователь поспешил вытащить из кармана двести рублей за розу и чай, и, не дожидаясь сдачи, направился к двери. Этот парень явно не страдает от нехватки денег.

— До встречи, Кира, — радостно крикнул он, повернув голову, и врезался в стеклянную дверь. Бедолага. Я не удержалась и, наконец, рассмеялась впервые за наш разговор. — Так, значит, мне надо было всего лишь удариться головой об дверь, чтобы увидеть твою улыбку? — потирая лоб, возмущённо, но также мило улыбаясь, крикнул он уже за дверями. Видимо, очень спешил.

Я редко улыбаюсь. Я бы даже сказала, эмоция радости мне не свойственна. Но в этот вечер я уже не смогла стереть счастливую улыбку с лица и проходила так до самого закрытия магазина. При нём я не могла показать свои чувства, потому что он бы подумал, что я даю ему шанс. Он хороший человек. Наверное. Нет, Алексей слишком хорош для такой как я. И он лучший человек из всех, кого я встречала — я чувствую это. И, кажется, я ему нравлюсь. Нет, я определенно ему нравлюсь, и это очень плохо…

Судя по продуктам, которые он брал, он живёт один, часто перекусывает на работе и почти не спит. Я бы всё отдала за такую работу. Каждый день трупы и кровь, ни минуты свободного времени — мне подходит идеально. Думаю, тогда бы я не страдала от ломки.

С этими мыслями я направлялась домой вместе с охранницей. Она видела нас с Алексеем, но не вмешивалась и стояла в сторонке, так как из-за преклонного возраста всё понимала. Она хороший человек, поэтому мне было комфортно рядом с ней.

Окружающие этого не признают, но я считаю, что у меня есть одна способность — я умею определять, кто хороший, а кто плохой человек, лишь взглянув на него. Многие говорят, что это чушь, но это правда. Нет, я не определяю ауру или энергетику. Хороший человек может иногда совершать плохие поступки, оступаться, а плохой совершить благие дела, но суть от этого не меняется. Кто-то лучше, кто-то хуже, но я не определяю оттенки, я просто знаю суть. Так мне легче общаться с людьми — разделять их на чёрное и белое.

С охранницей мы разошлись в противоположные стороны, и я осталась в темноте квартала. Но ночи мне не престало бояться. Я заглянула в свой новенький телефон, на который потратила все свои сбережения, чтобы посмотреть время, — уже почти полночь. Упрятала подальше обратно в сумку. Но кто-то, похоже, уже следил за мной.

— Дай позвонить, — послышался грубый молодой голос.

Я осторожно обернулась и уже приготовилась к чему-нибудь плохому.

— У меня нет телефона, — ответила я ему в тон.

— Да видел я, как ты им на всю улицу светила, — с этими словами парень в капюшоне отобрал у меня сумку. А я уж думала, что-то помасштабнее будет… Разочарована.

Я достала из пальто баллончик и брызнула ему в глаза прежде, чем он успел убежать. Парень с криком схватился за глаза и, согнувшись, упал на асфальт. Я не сильно пнула ему по челюсти. Такому хилому и этого хватит. А я уж надеялась на веселье.

— Ты совсем молодой парень в расцвете сил. Ты — мужчина, понимаешь? А мужчины зарабатывают сами. Они не крадут у девушек вещи. Тебе должно быть стыдно! Ничтожество, — не знаю, слышал ли он мои нотации через свой крик, но я пыталась донести по-хорошему. — Это мой телефон, на который я копила очень долго, и отдавать его тебе, у которого за спиной ни копейки, я не намерена. Купишь себе сам, когда заработаешь, понял меня? — надеюсь, он услышал.

— Сука! — заорал он на всю улицу. Да, услышал. Я рада.

Я пнула ему по животу и спокойно пошла дальше, пока парень корчился от боли, согнувшись калачиком и перекатываясь из бока в бок.

***

— Если с этой розы упадёт хоть один лепесток, глаза вырву, поняли? Обеим, — пригрозила я, когда Маша попыталась достать мой вчерашний подарок из-под подушки.

— Ой, да кому нужен твой искусственный цветок, — съязвила она и села к себе на кровать с недовольным видом.

— Ты в последнее время в плохом настроении. Вчера грозилась меня в ванне утопить, — заметила Ксюша, одновременно строча в своём телефоне.

Скажи спасибо, что не сделала этого. У меня действительно очень плохое настроение в последнее время, и с каждым днём оно становится всё хуже. Он специально не звонит, чтобы посмотреть выдержу ли я или убью кого-то. Он издевается надо мной.

Ненавижу звук скрипки, но всё же он помогает мне забыть обо всём остальном и сосредоточиться только на игре. В эти мгновения я обретаю покой, и голова становится совершенно пустой — это именно то, чего мне сейчас не хватает.

Когда занятия закончились, я достала телефон из сумки и увидела новое сообщение. Оно заставило меня трепетать от предвкушения. И я не ошиблась. Он, наконец, дал о себе знать.

«Скучала по мне? Я достал тебе сладенького. Приходи сегодня в одиннадцать поблагодарить.
Вот инфа…»

Наконец-то я снова смогу прийти в норму. Но он слишком долго томил меня ожиданием. Надо ему как-нибудь отомстить…

Пол-одиннадцатого вечера я уже была готова и собиралась выходить.

— Скоро комендантский час. Вахтёрша тебя не пустит, если опоздаешь, — предупредила Ксюша, недоумённо уставившись на то, как я мечусь по комнате в поисках невидимок.

— Оставьте окно открытым, — проговорила я, погрузившись в свои мысли. Мы живём на первом этаже, поэтому я обычно после таких ночей попадаю в комнату именно оттуда.

— Не ходи, — обеспокоенно произнесла Ксюша, чем немного удивила меня. — Я не хочу больше ходить к тебе в больницу и смотреть на твои порезы.

— Я просто прогуляюсь, подышу свежим воздухом. Ничего со мной не случится, — я признательна за то, что тебе не всё равно на меня. Аспирин по утрам понедельника тебе за это маленькая благодарность.

Я выпила воду из-под чайника и унесла стакан с собой, выйдя за дверь. Сделав несколько громких шагов от двери, я вернулась обратно тихими шпионскими шагами, приставив стакан к деревянной поверхности.

— Она снова ушла ночью! — недовольно завизжала одна из девчонок.

— Да успокойся ты, Маша. Вдруг у неё парень появился.

— Ну да, конечно. У неё парень появится лет в тридцать, если ещё появится. Она приходит со свежими синяками каждый раз. А помнишь тот раз? На ней живого места не было. Заниматься проституцией… Мне отвратительно с ней разговаривать иногда. Я, конечно, понимаю, что надо платить за учёбу, но это как-то чересчур.

— Каждый выживает, как может.

После этого они замолчали. А я тихонько ушла от двери и вышла на крыльцо, где и разбила стакан об стену. Завтра новый куплю.

Они обо мне ничего не знают. Делают выводы лишь по тому малому, что видели. Я не могу переубедить весь институт. Пусть думают, что я проститутка. Так даже лучше.

Ненавижу это место. Нет, не институт, а гаражи, которые являлись местом встречи. Хотя, институт я тоже немного ненавижу.

Дойдя до места, я встала во мраке посреди окружавших меня железных построений. В темноте все гаражи сливались в единую не отличаемую безликую массу. Я не могла понять, где нахожусь.

— Так и знал, что заблудишься, — за спиной послышался знакомый самодовольный голос, и я почуяла мерзкий запах табака и начала тяжело кашлять.

— Я же говорила — не кури при мне, — раздражённо произнесла я. — У меня же аллергия на табак, забыл?

— И я рад тебя видеть, Кира.

Я много врала при допросе следователю Миронову. Я обернулась, и передо мной стояла очередная моя ложь — Дима. Дима — мой бывший парень. Тот самый, с которым я якобы виделась в последний раз пять лет назад. На деле мы видимся раз в неделю. Редко у нас бывают задержки в месяц как сейчас.

Этот человек очень опасен. Не столько своими связями, сколько своим характером. Он несколько раз кидал меня, оставлял на произвол судьбы, но я всё равно возвращалась, потому что у него есть то, что мне нужно.

Когда мы дошли до его гаража и по совместительству места жительства, я сняла пальто и протянула ему, — не хочется испачкать его. Затем поправила невидимки и шпильки, которые держат мой хрупкий хаотичный пучок на голове. Дима помог надеть мою кожаную куртку, которую хранил у себя, потому что я не могла оставить её у себя в общежитии. Мы делали всё машинально, без слов, потому что не впервые.

— Где клиент? — спросила я безэмоционально.

— Я знаю, что ты рвала на себе волосы в ожидании. Могла бы прийти в любое время, и я бы с радостью удовлетворил тебя, — лукаво усмехнулся парень.

— Заткнись, иначе я тебе врежу, — злобно, стиснув зубы, пригрозила я. С ним по-другому нельзя. Только так. И прекрати уже курить.

— Ты прирождённая садистка, — разочарованно проговорил Дима. — Он в пустыре. Всю инфу я скинул в сообщении. Развлекайся.

Пустырь — это маленькое поле за гаражами, где обычно на меня делают ставки. Но в этот раз оно было совершенно пустое по моей просьбе. Там стояло лишь одно маленькое чёрное пятно, дожидающееся меня.

— Это ты Кира? — спросило оно меня, когда я приблизилась. Я кивнула.

Это был мужчина лет сорока с едва виднеющейся проседью на лунном свете. Я думала, будет моложе. Если разгонюсь в полную силу, то могу и убить, поэтому придётся сдерживаться.

Мужчина ожидающе смотрел на меня, а я лишь мельком бросила на него оценивающий взгляд и, сняв куртку, отбросила в сторону. Она с металлическим дребезжанием упала на песок. Сегодня не понадобится.

— Меня зовут Волынский А…

— Мне не нужно ваше имя. Я его всё равно не запомню, — грубо прервала я его. — Сегодня ставок не будет, поэтому загадывайте желание.

— Я пришёл сюда только ради тебя, поэтому я хочу тебя. На всю ночь. Мне сказали, что ты очень хороша, — в темноте видно плохо, но, кажется, он улыбнулся. Отвратительно.

— Правда? — я кокетливо улыбнулась в ответ и повернула голову к Диме, который стоял в метрах пяти от нас и тушил ногой сигарету. Сукин сын. — Как пожелаете. А я хочу ваш безымянный палец.

Мужчина машинально посмотрел на свой безымянный палец правой руки и потёр обручальное кольцо. Он заметно занервничал, смотря в мои загоревшиеся азартом глаза. Наверное, я сейчас выгляжу действительно как девушка с глазами демона, как часто меня называют.

Волынский — мой особый клиент. Особый тип клиентов, с которыми я люблю разбираться один на один. Передо мной он ни в чём не виноват — всего лишь попал на удочку жертвы, закинутую Димой — но он виноват перед другими, такими же, как я, только более беспомощными, чем я.

— Нападай, — когда я обращаюсь к человеку на «ты», то приближаю его к себе. В данном случае мысленно ставлю нас на равных, потому что меня учили уважать старших, но сейчас придётся сделать исключение.

— Я не буду на тебя нападать, — возмутился он. — Ты сама меня сюда позвала.

«Мать ушла на смену. Мы остались одни, Кирочка. Иди сюда»
«Иди сюда, кому говорят! Ты же знаешь, что лучше меня не злить!»

— А на неё ты не стеснялся нападать первым. Сколько ей? Столько же, сколько и мне? Она похожа на меня? Нееееет. Она слабее меня, — не знаю, кого я провоцировала больше: его или себя.

— Откуда?.. — догадки посыпались на него снежным комом. Он прервался на полуслове, потому что обо всём догадался. — Ах, ты сука, вот зачем я здесь. Она меня заказала, да? Нерадивая девчонка, — мои слова взбесили его не на шутку.

— У меня отчим был таким же. И как же мне тебя называть: дядя или папочка? — я сильно завелась от всего этого и только и ждала, когда он сорвётся с цепи. Обожаю пробуждать истинную суть таких мерзавцев, как он, а затем выбивать её из них.

— Папочкой будешь называть, когда подо мной будешь молить о пощаде, — его ещё недавно спокойное лицо превратилось в зверское, а глаза налились яростью.

Представление началось.

«Кира, открой дверь! Иначе я её выбью! Открой, дрянь, дверь!»

Первый удар целился мне в живот, но я перехватила руку мужчины, и сама ударила по лицу кулаком, затем коленом между ног… Случайно отдавила ему ногу в процессе. Пришлось немного передохнуть, потому что Волынский долго оправлялся после удара между ног, протяжно по-медвежьи ревя.

Продолжили мы в более агрессивной форме, ибо старичок не на шутку разозлился. Я нарочно пропустила пару ударов, чтобы он не чувствовал себя полным слабаком, но он оказался сильнее, чем я думала, и в итоге после третьего удара в висок я потеряла равновесие и упала на грунт. Он, не теряя времени, навис сверху и начал душить, издавая невероятно яростный рёв. Я задыхалась, кружилась голова после нескольких ударов, и темнело в глазах. Я крепко обвила ногами его талию и в свою очередь тоже душила его. И, наконец, собравшись всеми оставшимися силами сильно ударила ладонями по ушам Волынского. Что-то вроде облегчённой версии сотрясения мозга. Мужчина, в конце концов, отпустил моё горло, и я, воспользовавшись моментом, перекувыркнулась так, что теперь я сидела на нём, всё ещё сдавливая его своими ногами.

— Я тебе не Ира. В отличие от неё я умею драться, — презренно произнесла, стиснув зубы.

После этого я била его по лицу, пока он не потерял сознание. После чего медленно встала. Ноги еле держали, а голова гудела. Руки были испачканы его кровью. Я жадно хватала ртом воздух, шумно вдыхая этот освежающий ночной кислород. Холодно. Только сейчас я это почувствовала, потому что до этого адреналин кипел в жилах, и было невыносимо жарко. Я смотрела вдаль на луну и ощущала, как адреналин и жажда крови постепенно покидают меня, а на смену им приходят лишь опустошающая лёгкость и свобода. У меня даже голова закружилась от переполняющего меня экстаза. Какое давно забытое чувство.

Сзади кто-то подошёл и накрыл меня чем-то очень тёплым. Я готова была обессиленная и изнеможённая упасть в его объятья, но из забытья меня вывел хрипловатый голос этого кого-то.

— Ну как, понравился мой подарок? — спросил Дима, нежно пригревая меня своим теплом.

— Если бы ты привёл мне моего настоящего отчима, возможно, я бы тебя поблагодарила, — мой ответ был как всегда резким.

Дима лишь усмехнулся и сильнее прижал меня к себе. В другое время я бы выбила любому зубы только прикоснись он ко мне, но сейчас мне было всё равно.

…

— …мне не нужна твоя бензопила. Дай водку сюда — нож необходимо продезинфицировать, иначе он умрёт от заражения крови, — я отобрала у Димы бутылку прежде, чем он успел отпить из неё, — К тому же ты нужен мне трезвым.

Вдруг мы оба посмотрели в сторону мычащего что-то нечленораздельное Волынского. Очнулся, наконец. Он был привязан к стулу по рукам и ногам, рот заклеен, а сами мы находились в гараже Димы, наполовину заполненном всяким хламом.

Мой бывший, презренно посмотрев на мужчину, закурил и довольно усмехнулся. Улыбаться искренне, как и, впрочем, я, он не умел.

— Выйди отсюда и кури снаружи, -он точно убьёт меня когда-нибудь своей отравой, — Я и без тебя справлюсь.

Дима послушно вышел вон, и я осталась наедине с человеком, который напоминал мне о моём неблагополучном прошлом. И мне очень хотелось причинить ему адскую боль. Я мстила за Иру, но и в каком-то смысле мстила за себя.

— Ты мой особый гость, и тебя ждёт незабываемый приём, — я показательно протерла спиртовой тряпочкой мой карманный ножичек. — То, что ты мужчина, не даёт тебе права издеваться над слабым полом. Я ненавижу таких, как ты. Из-за тебе подобных я потеряла веру в счастье, в себя. Я чёртова психопатка, которая и недели не проживёт без насилия. Это не месть, не возмездие. Это урок тебе на будущее. Надеюсь, отсутствие безымянного пальца не даст тебе его забыть. И ты не обратишься в полицию и будешь паинькой, иначе сядешь сам знаешь за что, — я легонько провела ножом по его шее, чем заставила его встрепенуться и мычать. — Не волнуйся ты так. Будет очень-очень больно, но примерно на середине ты потеряешь сознание от болевого шока и не будешь ничего чувствовать. Начнём?

Даже скотч не смог заглушить его неистовый вопль полный ужаса и боли. Мне это приносило невероятное блаженство…

… Когда мы закончили, я перебинтовала его руку и развязала самого Волынского. Он, как и ожидалось, был без сознания, а я вся опять испачкалась в его крови. Я была полностью залита этой неприятной вязкой жидкостью. Мне захотелось выйти наружу и подышать свежим воздухом, потому что всё помещение было пропитано металлическим запахом.

— Слушай, у тебя есть ещё бинты? А то он залил весь пол, и кровь ещё хлыщет из него ручьём. Его надо везти в больницу, слышишь? Эй, ты слышишь меня? — я насторожилась, потому что мне никто не отвечал, и Димы поблизости я не видела, но чувствовала чьё-то присутствие.

Громкий и отчётливый звук спуска с ручника. Я посмотрела влево и увидела силуэт очень похожий на Димин.

— Да, я прекрасно слышу тебя, Кира, — но голос был совсем не Димин.

Моему изумлению не было предела, когда я узнала, кому принадлежит этот голос.

— Вы следили за мной, товарищ следователь? — это единственное, что я смогла сказать и что меня интересовало.

— Не за тобой, — опрометчиво ответил он. — Кира, что ты наделала, — обречённо вздохнул он. — Я до последнего надеялся, что это не ты.

— Извините, что не оправдала ваши надежды, — я решительно приближалась к нему с ножом в руках, намеренная сделать его полностью безоружным. — Вам не стоило здесь быть. Совершенно одному.

— Стой на месте и положи оружие! — скомандовал следователь, нацелив на меня пистолет. — Я предпочитаю работать один.

Я повиновалась и бросила на землю окровавленный нож, думая, чем же теперь его обезвредить.

— Руки за голову.

Я снова повиновалась и завела руки за голову. Шпильки, значит? Ну, хорошо. С ними будет всего лишь небольшая не смертельная дырочка, которая быстро заживёт.

— Вы не выстрелите, товарищ следователь, — зато я ударю. Я слишком бесчувственна и беспринципна, чтобы останавливаться на полпути.

— Не вынуждай меня, — он крепко держал в руках пистолет, уверенный в своих силах, как и я.

— Ты не выстрелишь в меня, — я сделала шаг вперёд и ощутила на себе напор холодного оружия. Я перешла черту, и мы теперь на равных, Алексей. Мне жаль.

— Хочешь проверить? — от того вечно смущающегося скромника не осталось и следа. Он был слишком самоуверен, что меня, безусловно, настораживало.

Мне действительно жаль, потому что ты мне на самом деле нравился, Лёша…

Глава 4. Всё возвращается бумерангом

Ночь была тихая и спокойная. В районе гаражей не было ни звука, будто все люди внезапно исчезли и мир опустел. Всё было на месте, ничего не изменилось и не сдвинулось — люди просто испарились. Именно так я себя чувствовала, слыша своё дыхание и учащённое сердцебиение. И на свете остались только мы со следователем Мироновым стоять друг напротив друга.

Алексей досадно вздохнул и опустил пистолет.

— Ладно, если ты уйдёшь отсюда прямо сейчас, то сделаю вид, что тебя не видел, — произнёс он очень уж нехотя.

— Это, вообще-то, мой гараж, и это я сделаю вид, что вас не видела, если вы уйдёте из моего поля зрения, товарищ следователь, — передразнила я его бесцеремонным тоном.

Парень усмехнулся и растерялся на глазах.

— Значит, по-хорошему мы не хотим. Хорошо. Протяни руки вперёд, — Алексей достал наручники из заднего кармана, сожалеюще, — я даже в темноте ночи смогла рассмотреть его лазурные грустные глаза, как у собаки, –смотря на меня.

Я уже собиралась с размаху проткнуть его ладони шпильками, что дало бы мне время оглушить и обезвредить его и убежать с Волынским. Тогда бы мне дали всего лишь условный срок за нападение на человека при исполнении. Но внутри, за закрытыми дверями гаража послышался треск и шум. Мы оба обернулись туда, а затем взглянули друг на друга.

Где, чёрт возьми, носит Диму? Он ушёл покурить, а не Москву строить! Я не видела его нигде поблизости и никакого шума за помещением не слышала. Он будто испарился.

— Кто там? — настороженно спросил следователь у меня, передумав надевать на меня наручники и взявшись снова за оружие.

— Кто угодно, что угодно. Может, кошка, а может, гусь. Может, ведро упало, а может, вам просто послышалось, товарищ следователь. Уши компотом, небось, чистите, — лучшая защита — это ирония.

— Хватит паясничать, Кира, — недовольно осёк меня Алексей.

В гараже снова что-то грохнулось на пол. Он мог бы падать не так громко, чтобы его не слышала вся округа? У меня был шанс уйти отсюда с условным, но этот неуклюжий громила повысил мой срок до пяти лет строгого режима.

— Только не говори, что у тебя там Волынский, и ему срочно нужна медицинская помощь, — причитал следователь, подходя к двери. Я ничего не ответила.

Он что, его по децибелу падения узнал? Откуда… Стоп. Парень пришёл за Волынским? За ним он вёл слежку? Чёрт, почему именно сегодня? Какая же я везучая! Где черти носят этого рыжего беса по имени Дима?

Алексей не торопился открывать дверь и, услужливо отойдя в сторону, протянул руку в мою сторону.

— Дамы вперёд, — сказал он и встал за мной, держа свой ствол наготове.

— Какой вы джентльмен, — саркастично произнесла и встала напротив двери, но с открытием усердно тянула.

— Я бы действительно отпустил тебя, — выдержав недолгую паузу, задумчиво выговорил Алексей, — и забыл бы упомянуть тебя во всех отсчётах…

— Да, забыл бы. Но каждый день шантажировал бы, грозясь, что всё вскроется, и заставлял бы меня делать всё, что ты хочешь. И я бы делала, потому что уже не была бы такой смелой, как сейчас. И твои прихоти становились бы всё омерзительнее и неподъёмнее, и в тот момент я бы поняла, что уйдя в этот момент, я вырыла себе яму. Так что решим всё здесь и сейчас, товарищ следователь, — я вздохнула и одним резким движением распахнула дверь.

— Я бы никогда такого не сделал, — изумлённо произнёс парень и досадно вздохнул следом за мной.

— Все вы так говорите, — я повернула к нему голову, совершенно забыв про осторожность, когда входила внутрь.

И тут на меня, словно вихрь, с диким рёвом налетел мой покалеченный подопечный. Он с силой ударил меня об кирпичную стену затылком, что перед глазами потемнело и мир закружился в наркоманском танце, и начал яростно душить. Я не могла дышать и соображать. Меня застали врасплох, и я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Это дикое чувство, что я сейчас умру.Я исступлённо начала хватать ртом воздух, параллельно нащупывая рукой что-нибудь поблизости, чтобы стукнуть или проткнуть, потому что я не могла его оттолкнуть, ибо он был чрезвычайно силен, несмотря на то, что был побит и лишён пальца. У меня была паника. Я ощущала, как всё темнеет вокруг, и что вот-вот и мне придёт конец. Я была напугана.

И вот, бродя по всем полкам и стенам рукой, я нащупала что-то с рукоятью и незамедлительно собралась применить её в действие. В этот же миг от меня неведомой силой буквально оторвали Волынского и…

… и отбросили в сторону. А я по инерции проткнула человека, стоящего за ним. Я не успела опомниться прежде, чем это произошло. Всё случилось так быстро, что я даже не поняла, что это было.

Алексей ошарашенно смотрел на меня, полуоткрыв свои бледно-розовые тонкие губы. Не сказав ни слова, мы оба упали на колени.

— О господи, — я не могла надышаться и была будто парализована: не могла ни встать, ни говорить. Я пронзила его огромным разделочным ножом, которым обычно отрезала руку. И проткнула, кажется, настолько глубоко, что задела позвонки. — О, боже мой.

Волынский, воспользовавшись моей растерянностью, не теряя времени, побежал что есть мочи из гаража. Я, наконец, видя, что главный свидетель моего непреднамеренного убийства сбегает с места преступления, начала приходить в себя. Нужно было соображать быстро — либо я его поймаю, либо он убежит. Я встала на ватные ноги и побежала по качающейся земле. К счастью, бегал Волынский не так быстро. Он, как и я, был ранен и слаб, поэтому несколько ударов головой об землю хватило. Я разобралась с ним стремительно и поволокла обратно в гараж. Он жив. Пока что.

— Ты хороший человек. Мне жаль, что так получилось. Не смей умирать, слышишь меня? Не смей! Если ты умрёшь, то кто тогда меня арестует? — я говорила первое, что в голову взбредёт, укладывая следователя Миронова с бока на спину, чтобы замедлить кровотечение.

Он действительно хороший человек. Наверное, лучший из всех, кого я знаю. Он спас меня. Он смог разглядеть во мне что-то, за что я ему понравилась. Меня окружают плохие люди. Мерзкие люди заполонили мир, и Алексей так резко отличается из этой массы. Хороших людей так мало, и я не могу позволить, чтобы от моей руки умер один. В этом мире нет справедливости, как бы я не пыталась её отыскать. И это так неправильно, что человек, который хочет справедливости, как и я, умирает у меня на руках. В этом мире нет ничего святого.

— Не умирай… — умоляла я, еле сдерживая слёзы.

Алексей смотрел поначалу на меня невидящими глазами, в бреду, а потом и вовсе закрыл их и потерял сознание. Я не решалась вытаскивать нож, так как он сдерживал кровотечение, выполняя функцию пробки. Я не знала, что делать. У меня два полутрупа и пожизненный срок, если они умрут: неважно в больнице или тут. Я не могла решиться, чтобы убежать и оставить их, но и скорую помощь вызвать боялась.

— Ты просто зверь, — поцокал знакомый голос у двери.

— Где ты был?! — я срывалась на истошный крик, негодуя тем, что он исчез, когда был так нужен.

— Здесь. Я всегда был здесь, — даже не смотря на Диму, я чувствовала на себе его усмешку и наигранно осуждающее улюлюканье.

— Почему не помог мне? Ты нужен был мне. Если бы ты помог, ничего бы из этого не случилось! — я неожиданно для себя истерически орала на этого мерзавца. — Ты никогда не помогаешь, а просто смотришь за тем, как я решаю наши общие проблемы!

— Потому что я не герой, Кира. Герои кончают вот так, — он кивнул в сторону Алексея, лежащего без сознания, — никому не нужные, закопанные в лесу, — на что он намекал, я поняла сразу. — Со мной такого никогда не будет, — после этой фразы он расхохотался, словно сумасшедший.

Дима — это дьявол во плоти. Он никогда мне не помогал ни в одном деле, но устраивал огромные проблемы. Один его проигрыш в карты чего мне стоил…

Парень подошёл к покидаемому жизнью телу следователя Миронова и достал у него из-под ремня пистолет.

— Ты жалуешься, что я не помогаю тебе, поэтому я подсоблю тебе. Одним выстрелом, — Дима повернул голову к Волынскому, — Нет, двумя. Нет свидетелей — нет дела. Всё просто, да ведь Кирочка?

Парень встал с корточек и прицелился в Алексея. У меня сердце сжалось, но я не препятствовала ему, ибо его вариант казался мне действенным. Я больше не видела выхода из этой ситуации.

— Нет свидетелей — нет дела, — повторяла я себе под нос, словно мантру, беря слова Димы на веру. Я ни секунды не сомневалась в его решении… почему-то.

— Нет, стой, — парень посмотрел на меня загоревшимся взглядом, — Ты же никогда не убивала, кисунь. Это отличный шанс. Почувствуй власть над жизнью человека. Ощути, каково это — забирать жизнь своими руками. Охренительное чувство.

Дима протянул мне пистолет, и я нерешительно взяла его в руки, а затем встала над телом следователя. Рука вдруг задрожала, а голова стремительно опустела, не пуская внутрь ни одной дельной идеи, ни одной толковой мысли. В голове лишь звучал шёпот Димы: «Убей его»…

Год назад.

Это место просто кошмарно. Дым кальяна, который, слава богу, не вызывает у меня аллергию, вперемешку с какой-то дурью заполонил помещение под названием подземный элитный клуб. Народа было не так много, так как стрелки часов еще не пробили и двенадцати. К двум ночи здесь соберется вся золотая молодежь моего маленького городка. Звучит смешно, а представишь — совсем расхохочешься.

Я от скуки достала зеркальце из сумки и тут же положила обратно, едва взглянув. Мне было самой противно на себя смотреть — разукрашена похлеще дешёвой проститутки. В одежде официантки, — больше сюда никак нельзя было попасть, только устроиться на работу, благо внешность позволяла, — я стояла у бара и продавала напитки. Нет, устроилась я сюда, не чтобы глазеть на то, как богатенькие детишки богатеньких родителей с жиру бесятся. У меня была другая миссия. Эта миссия пришла полчаса назад и сейчас сидела в приватной комнате с двумя моделями и несколькими друзьями. Его звали Максим Мельников. Тридцатитрехлетний бизнесмен-миллионер, известный своим разгульным образом жизни. Трудно было до него добраться. Он окружил себя охраной, дом — сигнализацией, и даже в клуб пускают лишь по пропускам. Чем труднее жертву поймать, тем интереснее — подумала я и взялась за это нелёгкое дело.

— Даш, отнеси боссу. Он в приватной комнате, — сунул менеджер молодой официантке поднос с виски и бокалами.

Даша неохотно, закатив глаза, взяла поднос и поплелась на своих нереально высоких шпильках прорываться через пьяную толпу. Впрочем, на мне были такие же высокие шпильки с ремешком — дресс-код персонала. Я с трудом передвигала на них ноги, что уж говорить о том, что красиво на них ходить я не могла в принципе, что явно выдавало, что я новенькая. А мини-юбка, едва прикрывающая бедра, бесила своей узостью.

— Давай, я отнесу, — я быстро прибежала из-за барной стойки и перекрыла Даше путь, натянув на лицо милую фальшивую улыбку. — Очень хочу увидеть Мельникова, — перекрикивая музыку, пояснила я на немой вопрос девушки.
Она была немного удивлена моему рвению, но поднос таки отдала и, также закатив глаза, будто она не была довольна жизнью в принципе, пошла за барную стойку.

Я, перетолкав половину обитателей клуба, наконец, добралась до приватной комнаты. За закрытыми дверями музыка приглушалась и отдавалась лишь отголоском и слабой тряской. Я закашлялась, ибо в комнате витал табак вперемешку с многочисленной разновидностью дури. Мне требовалось больших усилий, чтобы поставить поднос на столик, так как у меня закружилась голова, и я начала задыхаться. Чёрт возьми, почему из такого большого выбора, вы предпочли именно обычные сигареты?

Своим поведением я привлекла внимание всех расслабленно сидящих до этого людей. Они смотрели на меня, как на ненормальную. Но внезапно для меня кашель начал медленно отступать, давая мне нормально дышать. То ли работала вентиляция, то ли аллергия отступила ненадолго.

— Ты новенькая? Раньше я тебя тут не видел, — спросил небрежно Максим, сидящий в углу комнаты на диване с двумя девушками.

— Да. Первый день, — промямлила я, всё ещё хватая ртом воздух.

Он сделал пригласительный жест рукой, и я села прямо перед ним на стол. Показательно перекинула ногу на ногу, чем вызвала сальные взгляды всех присутствующих и сильный интерес у Мельникова.

— Как зовут? — он оторвался от своих красоток, и теперь его взор был прикован только ко мне. Он потрогал меня по коленке и провёл вверх по бедру. Я не сопротивлялась и даже не дёрнулась.

— Лиза, — мой голос сделался увереннее, и я смотрела на него в упор своим цепким взглядом.

— Елизавета. Красивое имя, — ухмыльнулся он и жестом пригласил меня на свои колени. — Скажешь, что не такая, что тебя дома ждёт парень?

Комната наполнилась визгом и улюлюканьем. Пьяным, ничего не соображавшим ублюдкам нравилось наблюдать за реакцией бедной официантки на приставания. Теперь я поняла, почему Даша не хотела сюда идти.

Я не стала отнекиваться или искать оправдания, вместо этого взяла бутылку виски, отпила глоток под пристальные взгляды и села на колени к этому мерзавцу, сломав систему. Под удивленные возгласы я дала бутылку Максиму, и дальше мы пили и страстно целовались, потеряв счёт времени. Он лапал меня везде и шептал на ухо всякие гадости, от чего меня тошнило внутри, но снаружи я хихикала и наслаждалась происходящим. Меня воротило от самой себя и от этих людей, но тешило меня лишь то, что скоро я получу своё удовольствие.

Я некоторое время играла свою роль, усыпив бдительность присутствующих, и только потом предложила на ушко Максиму уйти отсюда, чтобы остаться наедине. Он был более чем не против. Мы удалились в его кабинет на этаж выше.

Максим выглядел для своих лет очень молодо. Деньги молодят человека лучше молодильного яблока. Он был красив и ухожен, как и следовало миллионеру. Он был чертовски привлекателен внешне, но душа его была черна и червива, словно гнилой фрукт.

Максим закрыл дверь кабинета на несколько замков, с улыбкой посматривая на меня. Я не думаю, что он боялся, что в кабинет кто-то случайно зайдёт. Он боялся явно не этого.

Я тем временем осматривала помещение, ища потаённые выходы, ведь после сделанного охранники точно не выпустят меня живой из клуба, если поймают. У такого махинатора, как он, должен быть запасный выход в случае явки полиции с арестом или нападения враждующей группировки. Но на глаз ничего не смогла рассмотреть, поэтому уже приготовилась к бою с охраной.

Мужчина не спешил накинуться на меня с поцелуями. Он обошёл стол и достал из-под него бутылку мартини, впоследствии разливая его в две стопки, откуда-то взявшиеся на полке стенки. Он спокойно с хитрой ухмылкой протянул одну мне. Я с кокетливой улыбкой приняла, но пить не стала. Он мог что-то туда подмешать. Кажется, Мельников планирует сделать со мной то же, что и с другими своими жертвами.

Я, держа стопку в одной руке, с трудом расстегнула застежку на одной туфле, потом, переведя мартини в другую руку, сделала то же самое и с другой туфлей. Наконец, избавившись от этих оружий пыток, я почувствовала, как мои ноги благодарно отдались легкостью в стопах.

— Ты такая красивая. Даже когда так неуклюже ходишь на каблуках, — сказал мужчина, наблюдая за тем, как я нагибаюсь за туфлями.

Я захихикала, якобы принимая его комплимент, и обошла его со спины. Какая хорошая вышла бы из меня актриса…

Я резко со всей силы ударила по голове Максима стопкой так и не выпитого мартини. К моему сожалению, стопка даже не треснула в отличие от черепа мужчины. Он даже не понял, что произошло, и, ещё не опомнившись от случившегося, даже не качался. Он обернулся ко мне с ошарашенным видом, за что я дала ему по лицу шпилькой туфли, чем окончательно сбила его с ног.

— Да, я красива. Но это не даёт тебе особого права издеваться надо мной и над десятками других девушек, которых ты изнасиловал, изуродовав при этом их лица. Они настолько напуганы, что ни одна из них не обратилась в полицию. Ты — миллионер, способный заткнуть всех за пояс. Но меня не заткнуть, потому что мне не нужны твои деньги. На меня не действуют никакие угрозы. Я ничего не боюсь.

Он упал на пол и начал кричать, звать на помощь свою охрану. Мне пришлось насесть на него и врезать ему пару раз по лицу кулаком, чтобы заткнуть его, но было поздно — телохранители услышали. Где же они были, когда также звали на помощь другие девушки? Почему ни один из них не вмешался? Они начали долбиться в дверь. Мельников должен был оставаться в сознании по моему плану, но так хотелось врезать ему сильнее.

— Кто ты, черт побери?! — кричал он, пытаясь то ли взяться за моё горло, то ли выцарапать глаза.

— Твоё возмездие. Всё возвращается бумерангом, дорогой мой. Люди называют это кармой.

Доселе неизвестно, сколько именно девушек он изнасиловал и изуродовал, но было около двадцати или тридцати. И лишь одна из этих отчаянных, беспомощных жертв обратилась ко мне. Я знала, что к Мельникову почти невозможно подобраться, но соблазн был велик, и я не могла отказать.

Охрана уже долбилась в дверь, грозясь пристрелить меня на месте. Я им охотно верю.

— Я долго думала, что с тобой сделать. Хотела сначала изуродовать тебя также, чтобы ты понял, каково этим девушкам. Но потом придумала кое-что лучше, — я нервно смотрела на дверь, которую вот-вот выломают, — Ты любишь издеваться над красотой. Ты берёшь только моделей в жертвы. Так вот, ты больше не увидишь красоту. Ты больше ничего не увидишь. Я хотела сделать это аккуратно, но твоя охрана не оставляет мне выбора. Будет адски больно.

С собой у меня были лишь шпильки на волосах и шпильки на туфлях. Это всё моё оружие. Я ударила его ещё раз по лицу, чтобы он, наконец, перестал сопротивляться, и выдернула его галстук с воротника, обвязав его глаза, чтобы быть меньше забрызганной кровью. Шпильками я проткнула ему глаза, — его агонический рёв было слышно, наверное, за версту. Поняв, что так не раздавить весь глаз, решила давить большими пальцами. Повязка не помогла избежать фонтана из крови. Я была вся в ней. В этой вязкой, вязкой жидкости. Мужчина потерял сознание, а я встала, судорожно глазами ища выход.

Я перевернула буквально каждый сантиметр в поисках тайного выхода, пока не наткнулась на подозрительно широкую вентиляционную трубу. Она шла прямо из кабинета, и из неё не шёл воздух. Вот и он — выход. Отлично замаскированный запасный выход. Я залезла на рабочий стол и подпрыгнула, чтобы упереться на края трубы. Туфли с собой забрать не удалось. Надеюсь, по ним меня не вычислят.

В форме официантки, вся забрызганная кровью, босая, я проползла всю вентиляцию и вышла на задний двор клуба. Адреналин бил по ушам, заставлял каждую мою клеточку трепетать, ликовать. Я была дико взволнована, и сердце стучало как ненормальное. Я глазами искала мою машину, даже не зная, как она выглядит, но натыкалась лишь на накуренных парочек, милующихся в подворотне вдали от посторонних глаз. Им не было дела до меня, они были слишком заняты.

— Эй, девушка, может, вас подвести, — послышался усмешливый знакомый голос.

Я повернулась на этот голос и увидела неподалеку Диму, стоящего и послушно ждущего меня у угнанной машины. Я побежала туда.

— Ну? Всё получилось? — беспокойно спросил он меня, взяв за плечи.

Я засмеялась. Мне было так хорошо в этот момент. Я ликовала. Мне казалось, что это и есть счастье. Я кивнула головой и поцеловала парня. Я не любила его. Это просто был порыв. Мне нужно было выплеснуть свои эмоции хоть каким-нибудь образом. Я никогда его не любила…

… — Девушка, просыпайтесь, — меня легонько били по щекам, отчего я на автомате уже приготовилась ударить в ответ.

Но, открыв глаза, я увидела милую девушку в форме медсестры, взволнованно стоящую надо мной.

— Вы уже второй день здесь. Идите домой, переоденьтесь, покушайте и нормально поспите. Здесь спать нельзя.

Я сначала, честно сказать, не сообразила, где нахожусь и кто эта девушка. Но секунд через десять начала прорезаться память. Я осмотрелась по сторонам и видела лишь белые стены и стулья. Я как раз спала на них, укрывшись грязной, окровавленной чёрной курткой.

— Он очнулся? — только спросила я, не реагируя на просьбы уйти из больницы.

— Ещё нет. Но скоро должен. С ним всё будет хорошо. Операция прошла успешно, в кому он не впал — скоро очнётся, — утешала медсестра, сострадательно смотря на меня.

— Можно мне увидеть его? — каждый раз мне отказывали, но попытка — не пытка.

— Нет, часы посещения кончились, да и вы ему никто. Вас не пустят ни при каких условиях.

— Пожалуйста, — взмолилась я, — хотя бы одним глазом на пять минут.

Медсестра вздохнула, и тон её стал жёстче:

— Иди домой. Нечего тебе тут делать.

С этими словами она удалилась прочь.

Неужели уже два дня прошло с момента, как я привезла следователя в больницу? Так быстро летит время.

Я смутно помню все подробности. Всё будто в тумане. Почти не помню, как передумала стрелять и повезла парня в больницу. Это как провал в памяти. В уголовном праве это называют состоянием аффекта. Но не уверена, что у меня именно этот случай.

Помню, когда меня опрашивали полицейские, представилась случайным прохожим, нашедшим тело. Но когда очнётся Алексей, вряд ли он будет придерживаться той же теории. Когда он придёт в себя, меня мгновенно арестуют. Я постепенно уже смиряюсь с этой мыслью. И нет, я не жалею, что спасла его. Я ни о чём не жалею. Это самое моё правильное решение за всю жизнь. Убийство, конечно, решило бы на время все проблемы, но всё всплывает, всё возвращается бумерангом, когда этого не ждёшь. Я не убийца и не собираюсь им становиться.

Я достала телефон, чтобы посмотреть время, и увидела немереное количество пропущенных звонков от Марины. Телефон был поставлен на вибрацию, чтобы не тревожил, поэтому до меня не дошёл ни один звонок.

Я набрала номер Марины, чтобы сказать, что со мной всё хорошо, и не стоит волноваться.

— Ты позвонила! Жива! Слава богу, — послышался беспокойный голос подруги, — Я звонила тебе, но ты не брала трубку. Я уже хотела идти в полицию. Я реально думала, что тебя похитили или убили! –возмущённо кричала на меня девушка, что вызвало у меня непроизвольную улыбку. Хоть кто-то волнуется за меня.

— Спасибо, — лишь смогла произнести я на такие слова, — что беспокоишься за меня. Но со мной всё хорошо. Я… я… у знакомых… на даче. Встретились, разговорились, пригласили к себе показать, как живут. Я решила, что мне немного развеяться, как ты и советовала, — сказала на ходу первое, что пришло в голову.

— Ты врёшь, — послышалось грустно в трубку. — Если бы это было так, то тебя не искали бы уже второй день какие-то парни по всему институту. Они расспрашивают всех и караулят около общежития. Сегодня они, наконец, ушли. Но, чёрт возьми, Кира, что ты натворила?!

— Я тебе перезвоню, — вот так грубо я прервала диалог, ибо в противном случае Марина запытает меня вопросами.

Быстро я набрала другой номер.

— Чёрт, Кира, что ты натворила? — без приветствий сразу к делу. — Почему люди Волынского не получили его обратно после боя?

— Ты должен их задержать и отвлечь ненадолго, пока я всё не разрулю. Соври что-нибудь.

— Где он? — настороженно спросил мой босс. — Только не говори, что не рассчитала силы и убила его.

— Я… я не помню… где он, — честно ответила я, за что на меня незамедлительно накинулись с криками. В этот момент я почувствовала себя маленькой девочкой, которая испортила папину рабочую рубашку, в которой он должен был вот-вот уйти на работу.

— Если ты завтра же не вспомнишь, где оставила Волынского, и не приведёшь его, я тебя собственноручно отдам на растерзание его псам. Твои проблемы — это только твои проблемы. Поняла? — яростно прокричал в трубку босс.

Я, ничего не ответив, оборвала связь и гневно бросила телефон на пол. В итоге все оставили меня одну наедине со своими проблемами. Я знала, что так будет, но отчего-то на душе всё равно кошки скребут от такого предательства. Пора научиться не полагаться ни на кого кроме себя. Только себе можно верить.

Теперь остаётся ждать, кто меня быстрее поймает: полиция или люди Волынского. Я не хочу ничего решать и делать. Я устала. Пусть будет, что будет. Мне уже всё равно.

Когда подбирала телефон, заметила, что кончики моих пальцев чёрные, и песок, похожий на землю, под ногтями. Не помню, где я могла так испачкаться. Возможно, когда тащила Волынского. Или, возможно, я его закопала… Почему всё так мутно в голове? Я даже не помню, куда дела главу наркоторговцев. Да что со мной происходит?

Наплевать.

Я снова улеглась на стулья и накрылась курткой. Ближе к ночи в больнице ни души, и это самое спокойное место в моей жизни, где мне приходилось спать, поэтому я решила перекантоваться тут ещё одну ночь.

Но мне помешала медсестра, снова недовольно подошедшая ко мне и вставшая прямо надо мной.

— Я отсюда никуда не уйду, — заранее перебила я все её уговоры.

— Тебе некуда идти? — спросила она, пытаясь понять, что со мной не так.

— Есть… Но я не хочу. Если не хотите меня пускать к нему — не надо. Я просто переночую тут, никому не мешая.

— Его личность до сих пор не установлена, никто его не ищет. Единственный, кто о нём беспокоится — это ты.

Медсестра пошла вперёд и позвала за собой. Мы прошли через вестибюль, где находились, и поднялись на второй этаж, где лежали пациенты. Девушка вручила мне униформу санитарки и открыла дверь палаты Алексея.

— В зале всё равно ночевать нельзя, — пояснила она, — Но утром, когда меня заменят, ты должна быстро и незаметно уйти, понятно? — она строго посмотрела н меня.

— Спасибо. Большое спасибо, — кивнула я и стремительно юркнула в палату.

За мной закрылась дверь, и в палате наступила тьма. За окном светил фонарь, и только его лучи освещали комнату. В палате было четыре кровати, но парень лежал один. В тишине слышен был лишь звук кардиомонитора. Алексей был весь в системе, как в проводах. Я ощутила, как глубоко внутри защемило. Это была не физическая боль, но душевная. Мне было больно на него смотреть в таком состоянии. Он не двигался и не подавал никаких признаков жизни. Он будто живой мертвец.

Я подошла к парню и села рядом с кроватью на пол — одежда всё равно грязная, её стерильным полом не испортить. Я взяла в руки его ладонь, которую два дня назад собиралась проткнуть шпильками. Какие красивые ладони, какая гладкая кожа. Я сжала в руках его ладонь и опустила голову на простыню. Чувствовала себя каким-то маньяком. Раньше у меня не было аномальной тяги потрогать малознакомого мне человека, но сейчас я не могла перестать сжимать его руку. Под тусклый свет фонаря я видела, как вздрагивали его ресницы, такие длинные красивые ресницы. Вообще, сейчас, в синеве ночи, он выглядел таким прекрасным. Почему я раньше не замечала, как он красив?

Завтра меня могут арестовать, поймать, убить, но сегодня я не жалею ни о чём. Алексей должен жить несмотря ни на что. Хоть он и думает, что я убила своего лучшего друга, но я не могу перестать гладить его нежную теплую кожу. Хоть и он один из немногих, кто довёл меня до слёз, но я не могу перестать любоваться им. Не важно, что случится завтра, но сейчас я здесь, и мне спокойно и уютно.

Я легла на кровати напротив Алексея и мирно уснула под пиканье кардиомонитора.

«Все, кто пытался защитить меня, мертвы. Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое».

Дима протянул мне пистолет, и я нерешительно взяла его в руки, а затем встала над телом следователя. Рука вдруг задрожала, а голова стремительно опустела, не пуская внутрь ни одной дельной идеи, ни одной толковой мысли. В голове лишь звучал шёпот Димы: «Убей его».

Это казалось единственным правильным решением в этой ситуации. Я действительно готова была спустить курок, но интуиция подсказывала, что это неверное решение. Я стояла так будто вечность, не способная одним действием избавиться от свидетелей.

Я не могу.

— К чёрту всё, — с этими словами я выбросила пистолет в сторону, — К чёрту тебя, — я присела к Алексею, резким движением вытащила нож и, порвав часть своей чёрной майки, приложила её к животу, чтобы остановить кровотечение.

— Дура. Слабохарактерная дура, — шипел Дима. Он был в ярости, но не мешал мне вытаскивать следователя с того света. — Мне всё равно, ведь сядешь ты, а не я. Меня здесь не было. Ты меня в это не втянешь, поняла? Он выживет и посадит тебя, идиотка!

Я, не обращая внимания на возгласы парня, делала массаж сердца и искусственное дыхание рот в рот. Я понятия не имела, умирает он или нет, но пульс был, а значит, он ещё жив.

— Достань мне две машины, — скомандовала я Диме.

— Ты с ума сошла? Я не буду тебе помогать, — возмущался он.

— Достань мне две чёртовых машины прямо сейчас, иначе, клянусь, я тебя пристрелю! –яростно закричала я на парня, чем заставила, наконец, услышать себя.

На одной я должна была повести Алексея в одну больницу, а Дима на второй в другую Волынского. Но на этом мои воспоминания резко обрываются, как будто их кто-то неаккуратно стёр из моей плёнки памяти. Я не помню ничего…

Глава 5. Родители и их дети

— Мам, я получила пять на контрольной по математике, — окрылённая достижением маленькая Кира подбежала к маме, которая ненадолго промелькнула в комнате и уже собиралась уходить, — Это значит, что у меня по семестру тоже выйдет пять!

Женщина лет сорока, а может, и младше, спешно одевалась, почти не обращая внимания на свою дочку. Лицо её выглядело угрюмым и было всё в морщинах и впадинах на щеках и синяках под глазами, оттого и выглядело старше своего реального возраста. Лицо может рассказать многое о человеке — в данном случае оно показывало нелёгкую жизнь матери, устающей на работе и взваливавшей на себя все бытовые проблемы. Возможно, она была худой как тростинка от рождения, а, возможно, не доедала, как, впрочем, и дочь. Кира переняла от матери, казалось, самые лучшие черты во внешности: у обеих были густые чернющие волосы, которые всегда были собраны в хвост, и большие выразительные карие глаза с аномально длинными ресницами. А вот губы отличались — у матери они были пухлые и наливные, как спелые яблоки, а у дочери плоские и узкие, как маленькая горизонтальная линия. Скулы у девочки тоже были острые, словно дотронешься до них и непременно порежешься. Вообще, Кира была вся растянута и перетянула, как изображение в старом телевизоре, в силу своего пубертатного периода.

— Мам, ну мааам, — скакала девочка вокруг матери с дневником, пытаясь привлечь её внимание.

Уже у порога квартиры, натягивая сапоги, женщина вздохнула и улыбнулась. Улыбка у неё была поистине замечательная.

— Умничка моя, — ласково произнесла она, погладив девочку по голове, — Я опаздываю на смену. Давай ты покажешь мне все оценки, когда у меня будет выходной, хорошо?

Кира грустно кивнула головой, зная, что мама не посмотрит. Она никогда не смотрела. В свои редкие выходные она занималась домашними обязанностями, ходила по делам и занималась чем угодно, только не дочерью. Нет, она любила Киру, она обеспечивала её всем необходимым по мере возможностей, Кира ходила всегда опрятная и ухоженная. Но мать упускала из виду важную деталь –хорошую учёбу дочери она воспринимала как нечто само собой разумеющееся, ведь в своё время она тоже окончила школу без троек, а хорошее прилежное поведение — как норма для девочки. Она не понимала, что дочери нужна не просто хорошая одежда, но и внимание.

Женщина поцеловала Киру в лоб, а подкрадшегося незаметно отчима в щёчку и ушла на работу, оставив этих двоих дома одних. Она даже не догадывалась, что творилось здесь в её отсутствие.

Девочка исподлобья кротко посмотрела на отчима и юркнула на кухню, обняв свой бесценный дневник с одними пятёрками. Мужчина не спеша пошёл следом.

— Говоришь — пятёрку получила по математике? –голос у него был от природы хрипловат, а когда включались нотки надменной презренности, то и вовсе становился неприятно-пугающим, как гром. — Молодец, когда в монетке будешь работать, пригодится, — да, он неприкрыто усмехался, словно имел на это полное право, — А вообще, вон мамка твоя тоже хорошо училась и что? Работает теперь на полставки медсестрой, а подрабатывает уборщицей. Чем ей помогла хорошая учёба? Вот что я скажу тебе — девочкам учёба не нужна. Лучше занимайся более полезными делами вроде готовки и уборки. Тебе замуж выходить, мужа кормить и обхаживать. Работу нормальную всё равно не найдёшь в нашей-то стране…

Кира усиленно делала вид, что не слушает его, занимаясь своими делами. Но она слушала. Потому что у неё не было выбора. Отчим встал прямо на пороге кухни, перекрыв выход, и ей приходилось слушать этого «мудреца жизни», держа свой драгоценный дневник в руках.

— Что на обед? — недовольно пробормотал мужчина, видя как его игнорируют.

— Гречка с курицей, — пробубнила девочка всё также исподлобья.

— Опять эта грёбаная курица! Мяса мужику надо, а не вашей курицы, — повысил тон отчим, отчего Кира чуть не вскочила от испуга.

«Работать иди, если хочешь мяса», — подумала она, но сказать вслух не решилась, потому что разозлила бы этим его. Если он злился, то начинал кричать и хватать девочку за волосы. Ей было больно, когда он так делал, поэтому она изо всех сил старалась его не гневить и почти всегда при нём молчала, лишь украдкой косясь снизу вверх.

— Чего встала как истукан? Подавай! — отчим уселся за стол и ждал, пока его обслужат, как подобает. — Мать, умница, работает на двух работах, а дочь ленивая и бесполезная. Ничего толком не умеет, бестолочь, — громко показушно негодовал он.

Кира, будто её огрели мешком картошки, встрепенулась, быстро начала вытаскивать тарелки и накрывать на стол.

К слову, отчим был болен и поэтому лежал дома. По крайней мере, он говорил, что болен, свалив всю тяжёлую работу на свою сожительницу с прицепом. И прицеп, в силу своего юного возраста, никак не мог понять, почему мама не выгонит этого мужчину, наконец. Девочка ещё не понимала, что такое любовь до беспамятства…


— Ну и какая оценка? — заинтересованно спросил Саша, с выжидающим выражением лица, будто спрашивает про свою оценку.

— Пять, — безэмоционально ответила Кира, даже не посмотрев на мальчика.

— Это же замечательно! Значит, и за семестр пять выйдет, — обрадовался он, — Молодчина! А у меня вот четвёрка. Чуть-чуть не дотянул, — всё также возбуждённо говорил Саша, не замечая, что собеседнице всё равно.

— Оценки — не главное. Они ничего не значат, — безучастно произнеслаКира, смотря в пол коридора школы.

Сашу очень насторожили её слова. Она с каждым днём всё больше погружалась в себя, как бы он не пытался вытянуть её из этой трясины. Ему казалось, что он её потихоньку теряет.

Кире было двенадцать, и с этого момента её оценки резко покатились вниз по наклонной вместе с её обладательницей.
 

Глава 6. Кот Шредингера и мяукающий паук

Сигаретный дым красивыми клубами рассеивался в ночном воздухе. Алексей, стряхнув свою длинную чёлку набок, вальяжно расположился на своём ауди, обоими локтями опираясь на крышку авто. Вокруг всё гудело, все полошились и спешили, а парень лишь смотрел на них с пассивным интересом. Он с наслаждением затягивался и медленно выпускал из лёгких этот отравляющий, но такой прекрасный дым. Это был словно какой-то ритуал или обряд наподобие чаепития у китайцев, во время которого Лёша выпадал из реальности, утопая в блаженстве. Курил парень как бог. Если бы тот курил, конечно.

Устав наблюдать за мельтешащими людьми перед собой, мигающими фонариками, раздражающими глаза, Алексей откинул голову назад. Он любовался ночным небом, устланным блестками из звёзд. Но под пеленой дыма зрелище блёкло, словно смотришь на него сквозь запотевшие очки. Парень пытался сделать незамысловатые узоры из облачка, тем самым превращая картину перед собой в калейдоскоп.

— You’ll pay for it, fucking bastard! — женские истошные крики прервали идиллию следователя.

Он лениво поднял голову, рукой откинув надоедливую чёлку, и скептично взглянул на барышню, которую вели в наручниках мимо него двое полицейских. Она не шла спокойно: пиналась, ворочалась и истерила; макияж был перемазан по всему лицу, чем пугал неподготовленного зрителя. Дойдя до парня, девушка, не сдержавшись, плюнула в него. Как досадно это не было, но она попала прямо на его куртку. Лёша заметно расстроился, скорчив недовольную гримасу, и жестом приказал парням остановиться.

— My dad will burn you down. He will kill you slowly I swear, — барышня шипела и брызгалась слюной в исступлении, — You will beg me for mercy, fucking asshole.

Парень удручённо взглянул на свою чёрную кожаную куртку, — казалось, его заботила только она, — но затем усмехнулся. Он нехотя встал с удобного места и подошёл к девушке вплотную. С полуулыбкой Алексей закурил сигарету и выдохнул клубок дыма прямо ей в лицо. Она перестала дёргаться и застыла в оцепенении. Они любили делать так. Любили курить кальян и выдыхать, дышать им. Вдыхать воздух из лёгких друг друга было чем-то интимным, сокровенным — она так думала. Парень погрузил её в воспоминания минувшего прошлого. Но на этот раз это действие не было чем-то интимным. Оно было дразнящим и издевательским. Алексей показывал всю прискорбность положения девушки и превосходство над ней.

— Hush, baby, — прошептал он. — Do you really wanna drag our dads in to this way? Don’t advise you.

Следователь снова сделал жест рукой, и полицейские увели ошарашенную, оттого уже податливую девушку. Парень, докурив сигарету, потушил её ногой и наблюдал, как поочередно из клуба выводят остальных членов картеля и рассаживают по машинам.

Отцу Кэролайн несколько раз предъявляли подозрение в нелегальной продаже наркотиков и сажали под арест, но до тюрьмы никогда не доходило, потому что кто-то успевал быстро перевести дело в свои руки и вывести его. Дочь никогда никто не рассматривал как соучастницу. Она и не была. Кэролайн лишь вытаскивала его, когда он попадался.

Всё было так до момента, пока за дело не взялся Алексей Миронов. Поняв, что рассматривать отца и дочь стоит как единое целое, он принялся за операцию. Закрутив роман с Кэролайн и войдя в доверие его отца, парень разрушал организацию изнутри. Он находил это довольно забавным. По сути, все задания он считал забавными. Легко передвигая фигурки на шахматной доске, с каждым шагом он приближался к неминуемой победе. Каждая операция была для него лишь игрой. Забавной игрой.

— Women are our weakness, — задумчиво произнёс подошедший к Алексею сослуживец. — You play with other’s laxity like a kitten with a mouse.

— It’s why I don’t have my own weakness. It’s dangerous, — резко и надменно произнёс парень, намекая, что такие разговоры ему не по душе.

— Ничего без меня не может сделать эта бесполезная полиция, — недовольно пробурчал он, когда напарник собирался удалиться.

— What have you said? — недоумённо повернулся тот.

— It’s been a pleasure to work with you, buddy, — улыбнулся Алексей и проводил озадаченного парня взглядом.

Он разочарованно вздохнул. Всё кончилось, и ему снова стало скучно. Ему всегда было так скучно…

***

Свет перегорел неожиданно, значительно затрудняя игру.

Зачем я вообще пришла на эту репетицию? Давно хочу бросить скрипку, но не могу. У меня становится всё меньше времени на неё из-за курсовой и экзаменов. Я не могу разорваться! Но, тем не менее, мне приходится заполнять своё свободное время до краёв, чтобы его вовсе не оставалось. Потому что если выдастся свободная минутка, я думаю о нём. Алексей уже две недели как исчез со всех моих радаров. После того, как выписался из больницы, он больше нигде не появлялся. Я всё время ждала его появления с мигалками и наручниками, что он придёт в общежитие и арестует меня у всех на глазах. Поэтому оттуда я временно съехала в квартиру знакомой Марины. Тем более что за мной ещё следили наркоторговцы. Или не следили. Я устала озираться по сторонам, настораживая людей вокруг. Устала быть в постоянном напряжении, словно натянутая струна. Устала ждать. Я буду рада, если сейчас что-нибудь произойдёт. Хоть что-нибудь. Хотя бы маленькое землетрясение, которое убьёт только меня. Или Алексей явится сюда и будет смотреть, как я отвратительно играю на скрипке.

— Кира, сосредоточься! Снова в облаках витаешь? Соберись! У нас выступление через неделю, — прокомандовал дирижер мне.

Что? Я опять задумалась? Даже во время такого занятия, где нужна полная сосредоточенность, я умудряюсь задумываться.

Я расправила плечи, встряхнула голову, чтобы вытряхнуть все мысли, и невзначай мельком взглянула на выход. И увидела его. Он стоял, словно призрак моего воображения, опёршись об косяк, и меланхолично улыбался мне. Что? Мне уже мерещиться всё начало в полумраке? Его тут нет! Нет же? Если подумать логически, то Алексей не знает, где находится этот кружок. Да и если бы он хотел найти меня, то подождал бы у вдоха в институт.

Так что, Кира, успокойся, тебе всего лишь мерещится. Та же история, что и с пауками, которые мерещатся везде, где только можно.

Но сердце всё равно не слушалось и билось в бешеном ритме. Алексей казался невероятно реальным. Он будто был настоящим и смотрел на меня своими лучезарными голубыми глазами. Я тяжело дышала. Я почти задыхалась, и руки, не повинуясь, играли в сумасшедшем темпе какую-то незнакомую мелодию.

— Кира, ты спешишь. Смотри на меня, — командовал дирижёр, усердно управляя оркестром.

Если он лишь плод моего воображения, то если я представлю, что перерезаю ему горло, то у него потечёт кровь, и он исчезнет. Он обязательно исчезнет и перестанет меня мучить.

— Кира, остановись, чёрт тебя дери! Что с тобой сегодня?! — кричал мой руководитель, но к чёрту его.

Я представила, как перерезаю товарищу следователю горло, и сильнее надавила на струны. Впрочем, руки я перестала чувствовать давно. Алексей скорчился от боли и схватился за живот, также потирая шею. Вот-вот исчезнет, думала я. Но он выпрямился и как-то страдальчески уставился на меня. И я ощутила какие-то резкие, словно вспышки, боли в животе. Это были будто фантомные боли, которых на самом деле не существовало. Я чувствовала боль Алексея. Я чувствовала его, будто себя. В эту секунду между нами установилась какая-то невидимая, неосязаемая связь, словно мы были на только нам известной радиоволне. И тогда я поняла, что он реален.

— Кира, стоп! Пошла прочь со сцены! Вернёшься, когда спустишься на землю!

Господи, он настоящий!

…

— Я не договорил, — Алексей грубо перехватил меня за запястье, когда я собиралась уходить, — Ты мне нравишься, Кира, поэтому я хочу помочь тебе. Скажи, куда ты дела тело Волынского?

Его взгляд был таким же суровым, как и у его отца. У него были отцовские глаза. Хватка тоже была его. Алексей имел удивительную способность переменяться. Я заметила её ещё при первой нашей встрече. Он не особо пытался её скрыть или я была слишком проницательной. Он словно одевал маски при разговоре и примерял, какая тебе больше будет по душе. Поэтому я не знала, где заканчивается маска, и начинается настоящий он. В этот момент он мне казался хамелеоном.

— Вы хотите знать, где он? Я хочу этого не меньше вашего, товарищ следователь, — прошипела, — да, именно прошипела, — я, вырывая запястье, — Заводите машину — мы поедем в гаражи.

— И что мы там найдём? — скептично спросил парень.

— Найдём что найдём, — я нервно присела напротив него, бегая глазами, — Пожалуйста, поедемте со мной. Я не знаю к кому кроме вас обратиться.

Алексей без слов поднялся, — сделал он это, скорчившись от боли, — и, достав из кармана ключи от машины, мимолётно потряс им, показывая, что согласен на поездку, и мы молча вышли из кафе, даже не допив наши напитки.



Следователь сел на корточки, — такие движения давались ему тяжело, — и, взяв горсть земли с горки, помял пальцами. Он снова встал и отошёл подальше, критически обследуя находку. Он был крайне озадачен увиденным, будто её тут вовсе не должно быть. Мне казалось, что эта одинокая горка чуть больше человеческого размера никак не вписывалась в планы Алексея. Он и так, и сяк её обошёл и крутился вокруг неё, словно юла.

— Яма неглубокая — сами сможем выкопать. У тебя случайно где-нибудь не завалялась лопата? — отряхивая ладони, спросил он.

Я вывернула карманы моего пиджака, показывая, что лопаты с собой у меня нет. Парень усмехнулся.

— Ну не руками же мы будем копать. Может, ты сбегаешь к себе в гараж и принесёшь лопату? — оптимистично предложил он.

— У меня и там её нет, — соврала я. Во-первых, гараж не мой, во-вторых, не могу же я столкнуть их с Димой. Если они увидят друг друга, то я сяду не только за то, что находится в яме, но и за ложные показания и ещё несколько статей.

— Тогда мне придётся вызывать наряд. Ты понимаешь, что в этом случае то, что в яме, увидят все, и я не смогу тебя прикрыть? — настаивал парень с обеспокоенным видом.

— Не понимаю, почему вы так отчаянно пытаетесь меня прикрыть, товарищ следователь, — повысила тон я негодующе.

— Я уже говорил, — буркнул он и улыбнулся. Улыбка у него была крайне милая и украшала лицо, придавая ему какого-то доброго сияния. А так, как улыбался Алексей часто, он практически всегда выглядел миловидным и безобидным, — Отчёты и рапорты писать не охота лишний раз, — пожал плечами он, — Не люблю я эту волокиту с бумагами.

Я несмело улыбнулась лишь уголками губ ему в ответ, потому что его ребяческие слова вызвали во мне какую-то теплоту и безмятежность, и сказала жёстким и бесцеремонным голосом, чтобы он точно меня услышал:

— Вызывайте наряд или я вызову полицию сама.

— Но ты сама меня сюда притащила, — пытался возразить Алексей, но я его будто не слышала.

— В этой яме может находиться человек, которого я убила. Если это так, то я должна понести заслуженное наказание, поэтому, прошу вас, вызовите эту чёртову бригаду, — повысила я тон, чем не оставила следователю и шанса и заставила замолчать.

— Хорошо, — нехотя согласился со мной он и достал телефон.

Парень ещё раз с мольбой посмотрел на меня, удостоверившись, что я не передумала. Мой взгляд был уверенным. Я была тверда в своём решении как никогда прежде. Если я кого-то убила, то держать меня на воле опасно. Я не хочу причинить вред кому-нибудь ещё. Особенно Алексею.

— Привет, Андреич, — из трубки послышался пронзительный крик, отчего следователь поморщился, — Ладно-ладно, здравия желаю, капитан полиции Кирилл Андреевич. Можно обратиться? У меня к вам просьба, которая не терпит отлагательств, — голос в трубке успокоился и говорил требовательно, но ровно, — Да не важно, где я шлялся. Я же по делу… Андреич… Да господи! Дай мне шесть человек для раскопки… Хорошо, хотя бы четырёх… Мы что, на базаре? — после этих слов на него из трубки разразился такой раскат грома, что слух парня не выдержал, и следователь протянул телефон на расстояние вытянутой руки, закатив глаза. Так он простоял секунд двадцать, пока крики не закончились, и опять прильнул телефон к уху, — Буду ждать бригаду через полчаса, — он назвал подробный адрес, — Спасибо за понимание, капитан, — сказал он учтивым тоном и выключил звонок, не дослушав ответные возгласы Кирилла Андреевича.

— Это был твой отец? — робко спросила я, вспомнив, что отец Алексея был похож на военного.

— Упаси боже, нет, — парень снова закатил глаза, — Но что-то схожее между ними есть, не отрицаю, — задумчиво добавил он.

Дальше я расспрашивать не стала, полагая, что это не моё дело. Это действительно меня не касается, ведь я Алексею никто. Мы здесь вместе лишь по делу, и когда всё закончится, мы разойдёмся в разные стороны. Поэтому мне ни к чему узнавать об этом парне больше того, что он следователь. Я итак увидела больше, чем мне следовало.

Только сейчас осознав, что сейчас выгляжу как никогда нелепо: чёрный пиджак поверх короткой блузки без рукавов, чёрная неприлично короткая юбка в гармошку и гольфы с кружевной кромкой под чёрными лаковыми туфлями на низком каблуке, — я разгладила складки юбки и села прямо на землю пятой точкой. Не жалко мне этих вещей. Сегодня была генеральная репетиция перед выступлением, и нам нужно было прийти в парадной одежде. Я совершенно забыла переодеться перед тем, как приехать сюда, и теперь выгляжу как девятиклассница на школьной линейке. Бантиков только не хватает.

Алексей, увидев, что я прямо юбкой села на грязную холодную землю, снял свою тёмно-синюю ветровку и кинул мне со словами: «Постели, а то простынешь». Я с удивлением уставилась на него, так как не припоминала ничего подобного в своём прошлом. Это была вроде такая мелочь, но мои губы расплылись в смущённой меланхоличной улыбке, которую я не смогла сдержать, хоть и пыталась. Обо мне никто никогда не заботился даже в мелочах, таких пустяках, как это, кроме мамы и Саши. Всем было всё равно, как я себя чувствую и удобно ли мне, не простыну ли я, часами проводя на улице лишь в одной майке ночью. Когда Саши не стало, жизнь и вовсе превратилась во мрак.

Я постелила его ветровку на всю длину, размышляя, что она выглядит дороже всего моего наряда вместе взятого. Мне было даже жалко стелить её и вообще как-то трогать своими немытыми ручищами. В голове вертелась лишь одна мысль: «Не достойна». И относилась она не столько к вещи, сколько к её обладателю.

Алексей сел рядом со мной на постеленную ветровку с присущими недолечившемуся в больнице раненному кряхтениями и болезненным выражением лица. Он несколько раз пытался начать разговор, но как-то не складывалось. Поэтому мы сидели почти в полной тишине, слушая шелест листьев на ветру и наслаждаясь видом на деревья, окружавшие злосчастную яму. Боковым зрением я наблюдала, как парень иногда поглядывает на меня, но когда я поворачивала голову, вопросительно смотря, он отворачивался и глядел на пустырь. В особенности его интересовали мои оголённые худощавые с редкими синяками и ссадинами ноги в гольфах. Смотрел он на них чаще всего и дольше всего. О господи, все мужчины одинаковые! Только одно на уме. В жизни больше юбку не надену. Никто не заставит. Ненавижу ловить на себе такие взгляды.

Так мы просидели тридцать семь минут сорок секунд. Под конец мне начало казаться, что яма шевелится…

Через тридцать семь минут сорок одну секунду послышался шум от мотора и резкого торможения у нас за спиной. Мы со следователем синхронно обернулись. Поднялась пыль из-за песчаной поверхности, отчего хотелось кашлять. Первым из полицейской машины вышел человек, сидящий за рулём. Парень лет двадцати пяти — двадцати восьми, одетый в полицейскую форму, низкорослый и, в общем и целом, первое впечатление производящий несуразного и чудаковатого паренька. Он своими большими карими глазами уставился на Алексея и по-детски наивно улыбнулся.

— Да он издевается, — недовольно процедил следователь сквозь зубы, улыбаясь в ответ пареньку.

— Что такое? — спросила я взволнованная от его слов.

— Андреич прислал мне самого заносчивого человека на свете. И сделал он это специально. Кира, он будет приставать к тебе с многочисленными вопросами, но не обращай на него внимания, хорошо? — он пытливо-ожидающе посмотрел на меня.

— Как скажете.

Алексей поднялся с земли и направился навстречу пареньку, который уже раскинул руки в стороны для объятий. Вслед за пареньком из машины вышли ещё трое. Судя по одежде и чемоданам, они были судмедэкспертами.

— Я думал, что тебя давно поезд переехал, — громко воскликнул полицейский, крепко сжав бедного парня в объятиях. Мне даже показалось, что я слышала хруст костей, — Ты чего из больницы сбежал?

— Кормили плохо, — прохрипел Алексей, скорчившись от боли. Он усиленно хлопал того по спине, чтобы он его отпустил наконец.

Отпустив следователя, паренёк также улыбчиво смотрел на него. Они вели себя и разговаривали друг с другом как старые друзья, но, судя по тому, что сказал мне Алексей, они друг друга на самом деле недолюбливали.

— Ну что, кого ты там закопал? Зачем его теперь откапывать? Кошелёк там посеял что ли, мажор? — тон его был весел и беспечен. Кажется, у них манера общения такая.

— Твой талант сыщика я там закопал. Попробуй откопать, — в ответ улыбнулся Алексей. Да, у них определённо такая манера общения.

Оба прыснули от смеха. Как будто они и не замечали подколов друг друга. Это была их волна, на которой они чувствовали себя более чем комфортно.

— Это Андрей, мой напарник и сменщик, когда я разлёживаюсь по больницам, — следователь вдруг обратил свой взор на меня.- Знакомься, Кира, — мы кивнули друг другу в знак знакомства.

Какая ирония: Кирилл Андреевич высылает Андрея. Кажется, в их участке туговато с фантазией родителей.

Судмедэксперты поздоровались мимолетом, быстро проскочив к яме. Андрей кинул им лопату из багажника. Сам он предпочёл оставаться в стороне от грязной работы. Смею догадаться, что прислали его чисто для того, чтобы следить за процессом, чтобы потом доложить начальству. Сейчас Алексей не контролировал ничего. Наверное, об этом он и говорил, когда отговаривал меня от вызова бригады.

Я откровенно боялась того, что лежит в яме. Представить, что я в каком-то бреду убила и закопала человека, было немыслимо и кошмарно. И самое страшное было — не помнить этого. Просто стертый отрезок жизни, а вместо него чистый лист, который пугал ещё больше, чем яма. Не контролировать себя — вот что сеет панику.

Я стояла около копающих экспертов, съежившись и скрестив руки на груди от своих мыслей. Задумавшись, даже не заметила, что поднялся сильный ветер. Алексей подошёл ко мне незаметно и накрыл своей ветровкой. Вероятно, он подумал, что я замёрзла. Но холод я перестала чувствовать давно. Как и боль. Я вообще перестала чувствовать что-либо с некоторых пор. Как грёбаный овощ. Ходила, ела, спала, училась в университете, но ничего не испытывала, делала всё как по записанной предварительно программе. До того, пока в моей жизни не появился он. Он заставил меня заплакать. Я впервые за долгое время что-то ощутила. Почувствовала себя живой, и это самое прекрасное, что я испытала за последний год.

— Я на твоей стороне, — сказал Алексей ласково, посмотрев на меня с каким-то неведомым трепетом.

— Даже если там найдут труп? — пытливо уставилась я на него.

— Если там найдут труп, я тебя арестую, — холодно произнёс он. Мой немой вопрос повис в воздухе. Он поразил меня своим ответом. — Я на твоей стороне сейчас, ровно до того момента, пока не выкопают то, что яме, понимаешь? В отрезок времени, который находится «до», я с тобой, я твой друг и искренне верю, что это просто чья-то злая шутка или проделка детей. Дальше идут два варианта событий: либо мы остаемся друзьями, и я отдаю это дело в полицию на расследование, либо тебя посадят за убийство, и я буду главным и единственным свидетелем, который без сожалений даст показания против тебя. Это как кот Шредингера, понимаешь? В данный момент кот и жив и мёртв одновременно, а, значит, мы и друзья и враги. Что будет «после», будет после. Если представить, что время это прямоугольник, то мы находимся сейчас сразу в трёх прямоугольниках разом.

К середине я перестала что-либо понимать в его речи. Парень с такой страстью пытался мне что-то объяснить, но я понятия не имею, какого кота зовут Шредингером. Я запуталась в его словах и мысли, которую он мне хотел донести. Называя время прямоугольником, что он мне хотел сказать?

— Чувства людей не квадратики по геометрии! — недоумённо озлобившись, крикнула я и пошла прочь от него.

— Вообще-то, это была квантовая механика, — как-то меланхолично усмехнулся он.

Я рвано бросила ветровку на землю и снова уселась на неё, подогнув под себя ноги и обняв их. Я знаю, что он меня арестует, но мог бы и не говорить такое мне в лицо. Одно дело — думать об этом, представлять это, другое — услышать это. Меня дёргало от его слов и от обстановки в целом. Атмосфера нагнеталась вокруг меня, стягиваясь в невыносимый узел напряжения. Кажется, к концу раскопки я сойду с ума.

Ко мне подсел Андрей. То один, то другой — достали. Почему они не могут оставить меня в покое? Чудаковатый парень задумчиво покрутил ключи от машины у себя на пальце, не решаясь начать разговор. Он не выглядел как-то смешно или глупо. Он был вполне симпатичным: низкорослый для парня, но был наравне со мной; не слишком толстый и не слишком худой, пухлые щёки и губы в контраст узким карим глазам; торчащие во все стороны в противовес Лёшиным волосы придавали ему какой-то естественности. Единственное, что делало его странным — это походка, будто пингвин, переваливающаяся из бока на бок. В сравнении с Алексеем он выглядел каким-то приземлённым, несовершенным.

— В каком классе учишься? — что, простите?

Я промолчала. Подняв обе руки на уровень лица, я растопырила пальцы, чтобы полицейский подумал, что я покажу ему цифрами. Я растопырила и постепенно начала сгибать пальцы по одному, — парень внимательно следил за моими движениями, — пока на правой руке не остался один единственный средний палец. Я демонстративно повернула руку к нему с каменным лицом. Андрей изумлённо охнул, а потом сдавленно хохотнул. Сейчас меня всё раздражало. И товарищ следователь советовал мне не обращать на него внимания. Я и не обращаю.

— Значит, только с этим мажором разговариваешь? — недовольно спросил Андрей, всё ещё не отойдя от моего дерзкого поступка.

— Нет.

— И давно вы встречаетесь?

— Нет, — я хотела сказать «не встречаемся», но, кажется, мой язык знает только одно слово в общении с незнакомцами.

— Ты знаешь ещё какие-нибудь слова помимо «нет»? — раздражённо пробурчал он, но прежде, чем я ответила, он добавил. — Дай угадаю — нет.

Я сверлила его яростным взглядом. Хотела буквально прожечь его, чтобы он перестать маячить у меня перед глазами и раздражать. Похоже, он желал того же самого.

Неожиданно нашу игру в гляделки прервал Алексей, резко выдернув парня в форме за руку с сидячего положения и уведя к ближайшему дереву. Андрей что-то очень громко восклицал, и следователь постоянно на него шикал.

— У тебя же есть прекрасная божественная Лидочка! Зачем тебе какая-то школьница? — недоумённо вскрикнул он, чем вызвал самый громкий за разговор шик и беглый испуганный Лёшин взгляд на меня.

Боже, зачем ты купил мне билет в цирк? Вокруг меня уже пятнадцать минут пляшут два клоуна. Господи, за что?! Ведь я с детства не люблю представления.

Алексей что-то эмоционально объяснял полицейскому, активно жестикулируя и изредка боковым зрением поглядывая на меня. Никогда ещё не видела его таким взъерошенным и экспансивным. В один момент Андрей громко захохотал, согнувшись пополам. Такого звонкого и душевного смеха я, пожалуй, не слышала в жизни. Он не мог остановиться, усиленно хлопая своего коллегу по плечу и почти вися на нём. Алексей подхватил его хохот и сам сдержанно засмеялся, держась за живот.

— Ну, ты даёшь, дружище, — задыхаясь от эмоций, произнёс Андрей, — Всегда знал, что путь твой закончится в психушке.

В этот момент последняя горсть земли была скинута с лопаты наверх, и раскопки прекратились. Трое парней остановились. У меня чуть сердечный приступ не случился. Я, затаив дыхание, наблюдала за каждым движением экспертов. Они встали и обсуждали что-то какое-то время, поглядывая на следователей. Один из них вылез из ямы с чем-то в руках и направился к полицейским. Они прекратили смеяться и настороженно, с опаской посмотрели на то, что находилось у парня в руке. Он подал её Алексею. Я сглотнула. Алексей развернул бумагу, — это оказалась какая-то записка, — и вчитался в неё. Несколько раз проведя глазами по одним и тем же строчкам, он, казалось, не верил своему зрению. Медленно его губы расползлись в улыбке, читая всё те же строчки, и, наконец, когда до его сознания дошло, он засмеялся. Нет, это был не радостный смех. Он был истерический и вымученный. Будто за этой эмоцией скрывалась другая, более печальная. Он смеялся и не мог остановиться. Он был одновременно ошарашен и озарён осознанием. У него была истерика.

Андрей выдернул из его руки записку и прочитал, затем скептично посмотрел на меня. Я вскочила и побежала к ним, не в состоянии сидеть на месте. Ожидание убивало меня.

— Ты такая забавная, Кира, — всё также хохотал Алексей, — Такая забавная. Мне понравилась эта игра. Уморительно-интересная игра.

Я в бреду выхватила записку у Андрея и быстро прошлась глазами по всего двум строчкам. Там было написано лишь:

«Он в семьдесят восьмой местной больнице. Но вы итак это знали, не так ли, товарищ следователь :) »

Я потеряла дар речи. Потеряла понимание реальности и почву под ногами. Осознание как обухом ударило по голове и сбило с ног. Что это? Как это вообще возможно? Сильный ветер дул прямо в лицо и, казалось, он штормом уносит меня в небытие.

Алексей подхватил меня за плечи, когда я проваливалась в темноту, и не дал мне этого сделать. Он нежно гладил меня по щекам с обеспокоенным видом.

— Дыши, Кира. Вдох — выдох. Глубже дыши, — командовал он, смотря прямо мне в глаза, и я тонула в этих голубых, как море, очах. Они гипнотизировали меня, были центром моей вселенной в тот миг. Безумно красивые глаза, обрамлённые длинными русыми ресницами, были мне словно спасательная шлюпка в этом океане безумия. — Я на твоей стороне, помнишь? Каждый сам для себя решает, жив кот или мёртв. Это персональный выбор. Я свой уже сделал.

— Обещай, что не оставишь меня, — в истерическом бреду я вцепилась в плечи Лёши как за спасительный канат, опущенный в обрыв. Мысли путались, голова кружилась. Я ничего не видела перед собой кроме его встревоженных таких прекрасных глаз.

— Обещаю, — прошептал он. Он понимал меня. Мы с ним были будто на одной волне. Мне казалось, что он чувствует то же, что и я, и мне стало легче. Легче оттого, что кто-то ещё разделяет мою панику.

Вдох — выдох. Я резко с возмущением оттолкнула прильнувшего ко мне следователя. Он с недоумением смотрел на меня. Это было словно наваждение. Я точно бы только что очнулась ото сна. Какого чёрта? Это что сейчас такое было? Я позволила ему себя тронуть? А он воспользовался моей беспомощностью.

В голову постепенно начали приходить дельные собранные мысли. Эту записку точно писала не я, так как не помню, чтобы такое делала. А, значит, её писал кто-то другой. Тот, кто знал, мог слышать, как я называю Алексея. А кто был в ту ночь на месте преступления кроме меня? Дима. Он решил подставить меня, подделав записку и воспользовавшись тем, что я ничего не помню. Вот сволочь. Абсолютно точно это был он.

— Записку писала не я. Меня подставили, — сказала я твёрдо.

— Кто, например? — скептично усмехнулся парень.

— Кто угодно! — нервно вскрикнула я.

— Только ты так меня называешь, — пытался прояснить мне Алексей.

— Кто-то мог услышать, — настаивала я на своём.

— Да, мог. Только если подслушивал за нами. А, значит, был сообщником и, возможно, это он совершил это преступление и решил подставить тебя. Я слышал, как ты говорила с кем-то. Может, скажешь, кто это был? — следователь моментально свернул диалог в нужное ему русло, чем застал меня врасплох. Меня начинают бесить эти полицейские…

То есть, если я сейчас скажу, что это был Дима, то частично избавлю себя от подозрений, но тогда Дима на мне живого места не оставит. Если скажу, что писала я, то меня арестуют за покушение на убийство… Дилемма.

— Если у вас слуховые галлюцинации, то это не мои проблемы, товарищ сл… — я запнулась на этих словах, осознав, что сама себя выдаю. С опаской обернувшись на наблюдателей, я обнаружила, что все смотрят на меня.

Я убью этого чёртового мерзавца!

— Слушай, нам нужно проехаться по адресу, проверить. Её придётся отпустить. Пока Волынский заявление не напишет, у нас на неё ничего не будет, — Андрей тянул Алексея, укоризненно смотрящего на меня, подальше от меня. Парень решительно отказывался отходить от меня и на шаг.

Андрей таки утащил следователя подальше от меня, и они снова начали перешёптываться, поглядывая на меня. Андрей сначала мотал головой и усмехался, но потом посерьёзнел.

— Ты не можешь этого сделать! — воскликнул он.

Алексей махнул на него рукой и снова направился ко мне.

— Ты не можешь открывать и закрывать дела! Ты не можешь по своей прихоти делать всё, что вздумается! Алексей, чёрт тебя дери! — гневно кричал ему вслед парень, но тот даже не оборачивался.

— Я тебе верю. Ты его не убивала, поэтому я закрываю дело о Мичинском Александре из-за недостатка улик и не продвижения с места в расследовании. Мне придётся снова заморозить дело, — он говорил так ласково и искренне-восторженно, что я впала в глубокий ступор.

— Почему?..

Вместо ответа он подошёл ко мне и, смотря невероятно нежно, словно майский утренний ветерок, попытался коснуться моей щеки как несколько минут назад, когда успокаивал меня. Но я звонко ударила его ладонь, прожигая глазами. О нет, парень, второй раз этот фокус не пройдёт.

— О да, я поняла. Вы сумасшедший. Сами лечитесь в психушке, но морочите всем голову, притворяясь следователем. Теперь понятно всё: ваши вечные скачки, колебания и странное поведение. О да! — я вспомнила, как услышала, что Андрей катался от смеха, узнав, что Алексей эти две недели провёл в психиатрической клинике. Думаю, в этом и вся причина его страннейшего поведения.

— Да, я сошёл с ума. Я без ума от тебя. Совершенно не могу ничего с собой поделать, как только увидел тебя. Я верю каждому твоему слову и эмоции. Я готов сделать для тебя всё, что угодно, лишь бы увидеть хоть раз твою улыбку. Для дела Волынского я тоже сделаю всё, что могу, чтобы прикрыть его. Да, вот такой вот я отчаянный и сумасшедший, Кира.

Его слова как камнем прилетели мне в уши, оставив смущенные, но трепетные раны в моём сердце. Я не знала, что мне делать. Падать к нему в объятия я, конечно же, не собиралась. Но его искренние слова поразили меня насквозь и оставили невероятное нежное тепло внутри. Душа ликовала. Но было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Я не знала, куда себя деть и что сказать.

— Оу… — я повернулась и собиралась уходить, но, осознав, что уйти вот так, будет нетактично, я обернулась и пробормотала еле шевелящимся языком: — Я пойду… У меня курсовая и зачёт завтра… Угу…

— Мы увидимся вновь? — с надеждой спросил Алексей, видя, что я отреагировала совсем не так, как обычно реагируют на такое признание.

— Не думаю… Будет лучше, если мы больше никогда не увидимся.

Я пошла прочь.
 

Глава 7. Современное искусство лжи и лицемерия

На прошлой неделе я видела странный сон.

Паук был будто реальный, а я будто и не спала. Не знала, что такие реалистичные кошмары существуют. Это был именно кошмар, из-за которого я плохо спала и проснулась совершенно разбитая. Всю неделю я еле сидела на парах и кое-как сдала зачёт, думая лишь о том странном сне. И сейчас я совершенно не понимаю, что печатают мои пальцы.

Я подняла свои сухие, словно наполненные песком Сахары, покрасневшие глаза с монитора ноутбука на Марину, сидящую напротив меня за столиком и уткнувшуюся в телефон.

— Марина, слушай. Ты бы так написала? «Условия крайней необходимости, относящиеся к опасности, включают два основных требования: наличность и реальность. Наличность опасности означает, что она возникла, существует и не прекратилась. Действия, направленные на устранение опасности, которая ожидается в отдаленном будущем, либо хотя и в ближайшее время, но с весьма низкой степенью вероятности причинения вреда, нельзя признавать совершенными при крайней необходимости. Так, не будет крайней необходимости, если кто-то, предположим, похитил чужое зерно, мотивируя свои действия тем, что ожидается неурожай: либо, например, травит приобретенную соседом собаку на том основании, что она может по ночам лаять», — я прочитала абзац из её курсовой работы, в котором сомневалась. В принципе, Марина ни слова не смогла бы написать из своей курсовой сама, но преподаватели должны поверить в то, что она таки смогла. Для этого она здесь, — Мне что-то изменить? Или ты бы так написала?

Мы сидели в кафе через дорогу от института. Это было то же место, где мы беседовали с Алексеем в две наши встречи.

Марина не обращала на меня внимания ровным счётом до того момента, пока я не повысила голос. До этого она лишь кивала и что-то увлечённо, хихикая, печатала в телефоне. После — девушка вытаращила на меня глаза, сделав очень недовольное и уставшее лицо.

— Какая ещё затравленная собака? Я люблю животных! Я бы такого писать не стала. Какая же ты жестокая, Кира, — деланно возмутилась она и снова уткнулась в монитор. Господи, она совсем меня не слушала.

— Марина, это не мне курсовую через три месяца сдавать, даже не прочитав введение, — пыталась вразумить я подругу, чтобы она хоть немного помогла мне, не взваливая на меня всю тяжесть работы, — Скажи — ты бы так написала?

Девушка надула губки и разнылась вместо того, чтобы просто ответить мне. О господи, она временами бывает абсолютно невыносимой.

— Можно я в общагу пойду? Ну, Кира, Кирочка, ну пожалуйста. Я устала тут сидеть, — начала жалобно хныкать Марина, как маленький ребёнок.

А я не устала? Вообще-то, это я тот человек, который пишет эту работу, а она лишь сидит и капризничает. Иногда мне хочется разбить этот ноутбук об её пустую красивую головушку. Но ноутбук жалко. Он таких денег стоит.

— Ты понимаешь, что Григорий Вячеславович проверяет работы на оригинальность и персонализацию? Он знает, кто как может и каков его предел. Твой предел на данный момент — это «презумпция невиновности». Чтобы я писала как ты, мне нужна ты, — я попыталась объяснить Марине, зачем я её позвала сюда вкрадчиво и понятно, но судя по её недоумённому лицу, я взяла термины не её уровня. Господи, скажи мне, как её допустили на второй курс? Она элементарных терминов, которых знает любой школьник, не понимает.

Девушка, не дослушав меня, закатила глаза. Честное слово, дитя малое.

— Одолжи до пятницы денежек, — бесцеремонно поменяла тему разговора она.

— Сколько? — сдалась я и, обречённо вздохнув, достала из сумки кошелёк. Это Марина — она не будет мне как-либо помогать в плане учёбы, ибо сама в этом ничего не смыслит, также она никогда не променяет своё свободное время на меня и всё, что связано с нудными буковками, выстраивающимися в слово «юрфак». Придётся мне самой выкручиваться, изобретая, как обойти запрет на шаблонность и не вписать одинаковые фразы в наши курсовые работы. Думать, как два разных человека — сложно.

— Пять тысяч, — выдала она, сверкая взглядом, полным нетерпения. Я спешно начала засовывать кошелёк обратно в сумку. Откуда у меня с собой пять тысяч? У меня их и не с собой нет. У меня вообще их нет. Видя, что хоть какие-то денежки убегают, Марина вытянулась через весь стол, с возбуждённым видом, буквально перехватывая у меня кошелёк: — Четыре хотя бы. Я на мели. Мне срочно нужны деньги. А чтобы найти источник дохода, мне нужно выглядеть сногсшибательно. Посмотри, в каком состоянии у меня ногти, — тараторя со скоростью ракеты, подруга помахала передо мной своей свободной от отбирания у меня будущего планируемого ужина рукой. Ногти отрасли, и маникюр сполз, как будто Марина по гаражам по ночам лазала. Для неё это было действительно непозволительно настолько запускать свой внешний вид. — А на волосы посмотри! Я с ними, как баба-яга в молодости! — у неё были восхитительные кучерявые русые волосы от рождения, но она их решительно принимать не хотела. Постоянно выпрямляла, стригла под каре и красила во все цвета радуги. Сейчас у неё были ярко-рыжие немного отросшие у корней кудрявые и распушенные, как у одуванчика, волосы, укротимые лишь белым толстым ободком. Мне нравился любой её образ. Как бы она ни выглядело — всё ей было к лицу в отличие от меня. Таких людей называют от природы красивыми. Мне никогда такой не быть.

Долгими усилиями, распластавшись на столе, Марина таки отобрала у меня сокровенное и собиралась уходить. Открыв кошелёк, она обнаружила лишь двести четыре рубля. Поняв, что их не хватит даже на один ноготь, девушка сочувственно посмотрела на меня, спрашивая взглядом: «как ты выживаешь на эти деньги?» и, оставив мою вещь при мне и поцеловав меня в щёку, ушла своей модельной походкой, привлекая взоры мужской половины посетителей кафе. Ну что за девица.

После того, как Марина рассталась с последним своим ухажёром, никак не могла найти себе нового. Обычно такой долгой задержки не бывало, поэтому она начала переживать. А так как она успела растратить всё, что у неё было, то это было не просто переживание, а полноценная паника. Я понимала, что если подруга не найдёт себе спонсора в ближайшее время, то мне придётся устраиваться на вторую работу, так как она повиснет на мне, обирая меня как липу. Найти парня для девушки сейчас как никогда в моих интересах. Аж смешно от этих мыслей.

Я вздохнула и продолжила строчить курсовую Марины.

Время шло, как и плавно плывущие тени от рамы на моём столе, но я не замечала его. Когда солнце перестало светить в глаза, а третья чашка кофе закончилась, я дописала третий подпункт второго параграфа и звучно закрыла ноутбук. Устала. Глаза всё ещё были налиты песком, и я, болезненно моргая ими, осмотрелась вокруг. Ряды посетителей поредели. Официантка всё также без устали бегала по залу и улыбалась клиентам. Я вспомнила себя, тоже работавшую на первом курсе официанткой, пока меня со скандалом не уволили. Профессия тяжелая и неблагодарная, и это мягко сказано. Не сказала бы, что продавцом работать легче, но при желании ты можешь не улыбаться — это единственный плюс менеджера по продажам в продуктовом магазине.

Расслабившись из-за того, что сегодня мне не на работу, я засиделась аж до пяти вечера. Солнце приближалось к горизонту, грустно одаривая жителей города своим прощальным светом.

Заплатив за кофе, я с ноутбуком за пазухой вышла из кафе и перешла через дорогу на сторону института. Подразумевалось, что я обогну здание и через кварталы доберусь до общежития, в которое вернулась как раз перед посещением кафе, но увиденное моим соколиным взором явление в семи метрах от меня заставило резко развернуться на сто восемьдесят градусов и пойти прочь.

— Я три часа ждал тебя тут. Прояви хоть немного уважения, — недовольный и усталый голос до этого мирно сидящего на скамейке и играющего со своим брелоком от ключей машины парня заставил остановиться и досадно обернуться. Заметил.

— Никто не просил вас ждать меня тут три часа, товарищ сл… — я мысленно чертыхнулась и заткнулась на полуслове. Эти два слова произносятся автоматически независимо от моего желания, вгоняя меня в крайне неудобное положение.

Я не помню, чтобы писала эту чёртову записку. Я решительно не хочу думать об этой чёртовой записке и обо всём, что с ней связано. Я никоим образом не хочу вспоминать о словах, сказанных мне этим парнем. Нет, я совершенно не думала весь этот день об этом полицейском, ждавшем меня тут чёртовые три часа без надежды на случайную встречу. Вообще не думала. Ни в жизни. И нет, я не отвлекалась от мыслей о нём за курсовой работой.

Я смотрела на Алексея испуганно, в любую минуту готовая убежать от малейшего шороха. Он шёл ко мне уверенно, переминая брелок между пальцами. Ходил парень уже не так болезненно, как при последней нашей встрече, прямее и твёрже, из-за чего я мысленно радовалась за него, но лицо моё было как обычно каменным.

— Я думал о тебе всю ночь, уснуть не мог, — искренне признался следователь своим нежно-бархатным голосом. А я молчала с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего кроме испуга. В охапку с ноутбуком я уставилась на него снизу вверх, часто моргая своими перекрашенными веками.

Я не думала о тебе всю ночь. Всё время, что не могла уснуть, тревожно переворачиваясь с боку на бок, скучающе не слушала ректора на парах, я не думала о тебе. Совершенно не думала, клянусь.

Алексей как-то подрастерял свою уверенность, слыша моё полное молчание и безучастность, и стал дёрган и суетлив.

— После того, как не застал тебя в университете, решил, что ты ушла в общежитие, но случайно заметил тебя в окне кафе и решил не беспокоить. Ты была так увлечена процессом, что прерывание тебя было бы преступлением, — выдал он нерешительно, помявшись, чем поразил меня без стрел. В жизни своей не видела более тактичного, терпеливого и воспитанного человека. Он прождал меня тут три часа, чтобы только не тревожить. Где изготавливают таких людей? Почему моё окружение сделано на дешёвой непригодной фабрике?

От удивления у меня чуть не выпал ноутбук. Алексей его ловко подхватил и забрал под свою пазуху, чтобы я точно от него никуда не делась, полагаю.

— Зачем я тебя искал: не хочешь сходить куда-нибудь со мной? Мы с тобой ни разу ещё не болтали просто так, не про убийства и пригорки на пустыре. Думаю, мы могли бы заполнить этот пробел, — продолжил парень плавно, понимая, что из меня и клешнями слова не вытащить.

И тут я, наконец, вынырнула из тягучего и сонного транса и будто прозрела. Он зовёт меня на свидание. Всё к этому и шло. Точнее, это был самый странный поход в истории романтических отношений: сначала полицейский приходит и обвиняет девушку в убийстве, затем она в доказательство этому вонзает ему нож в живот, потом они вместе расследуют горстку земли на наличие в ней трупа наркодиллера. Это больше похоже на чёрный анекдот, нежели на завязку романтических отношений.

— Если хотите увидеться со мной, то вышлите мне повестку на допрос, — ультимативно сказала я и развернулась, чтобы уйти.

Собиралась эффектно уйти после такого жёсткого ответа, но забыла, что мой ноутбук всё ещё находится в руках у следователя. Пришлось с досадой повернуться обратно. Он в свою очередь победительно улыбался, протягивая мне мою вещь.

— Дело в том, — медленно, смакуя каждое слово и будто издеваясь надо мной, начал он, — Что я не могу выслать вам повестку, — парень точно издевался надо мной, так как перешёл на непривычный формальный тон, — Ибо вы добропорядочная гражданка Российской Федерации, не нарушившая со дня своей дееспособности ни одного закона. У меня нет на это полномочий, — лучезарно засиял он, чуть ли не смеясь, чем вгонял меня в ступор. О чём он говорит? На мне висит полуживая туша Волынского, а также доброе имя Саши, которого я естественно не убивала, — но кто мне поверит? И, услышав о добропорядочной гражданке, я немного опешила.

— Что? — лишь смогла вымолвить я.

— Волынский Николай Фёдорович не подал на тебя иск. С тебя сняты все обвинения из-за отсутствия состава преступления. Дело о Мичинском Александре повторно заморожено из-за недостатка улик и отсутствия подозреваемого. Дело отправлено в архив и скорее всего больше не возбудится. Миронов Алексей Григорьевич тоже заявление на вас не подал, хотя живот ночами побаливает, конечно, — прострочил следователь на официальной манере и сделал паузу, дав мне всё переварить. А переваривать было что. Я застыла и уставилась на него, словно зависший от перегруза компьютер.

В этом точно был замешан Алексей. Видя его несколько раз при исполнении, я понимала, что он не последний человек в участке, возможно даже и в иерархии городской полиции. Если бы он не вмешался во всё это, то сидела бы я в тюрьме за покушение на убийство. Но сейчас с меня сняты все обвинения, и я практически вышла сухой из воды. Но хорошо ли это? Получается, я должна ему теперь? Он будет меня этим шантажировать?

— Завтра будет какая-то выставка современного искусства. Я подумал, что будет как минимум не скучно, — всё ещё не включившемуся компьютеру нерешительно протянули золотистый билет.

Я взглянула на него отстранённо, почти не понимая, что я держу у себя в руке.

— То есть если я откажусь, то вы снова повесите на меня всех собак? У меня нет выбора? Я вам должна теперь? — приняла я билет, почти смиряясь с безвыходностью положения. Парень оказался таким же, как и остальные, что огорчило меня больше всего.

Всю жизнь я зависела от кого-то. В большинстве случаев это были мужчины. Я зависела от них не потому что хотела, а потому что была должна. Скорее, они заставляли меня думать, что это так. Отчиму я была должна тем, что он посмотрел на никому даром не нужную мою мать и учил меня жизни, ведь его ценнейшие советы мне следовало есть ложками, как манну небесную, Диме — что пару раз защитил меня от отчима, — он кичился этим перед всем двором, чем выставил меня на посмешище, боссу — что оставил меня в живых, когда мог добить, при первой нашей встрече, — впрочем, в этой ситуации я была виновата сама. Теперь я должна и Алексею за то, что вытащил из тюрьмы меня, одной ногой стоявшей у её порога, хотя я не просила его об этом. Я всю жизнь зависима от других, хоть и отчаянно сопротивляюсь этому.

Я почти доверилась этому парню, думая, что он хороший человек и делает всё не против меня, а ради справедливости. Когда мы впервые встретились, он показался мне неоднозначным, но единственное, что я тогда уяснила — это то, что он хочет докопаться до правды. Следователь не действовал из вредности или неприязни ко мне — он лишь подумал, что я, возможно, убийца, и, не став лукавить, сообщил мне об этом. Он показался мне настоящим тогда. Не таким как остальные…

— Нет-нет, ты всё не так поняла, — встревоженный голос Алексея вывел меня из прострации. Как оказалось, я всё ещё глядела на билет. — Я просто соединил две несвязные между собой новости. Извини за недопонимание, которое возникло. В том, что ты оправдана, нет моей заслуги. И нет, ты можешь не идти со мной на выставку, если не хочешь. Силком тащить не буду. И нет, я никогда не буду тебя шантажировать тем, о чём знаю. Волынский заслужил то, что получил, — тут он сделал многозначительную паузу и ободрительно улыбнулся, — То, что ты делаешь, заслуживает уважения, а не шантажа. Ты участвуешь в боях без правил, но никогда не берёшь выигранные деньги. Ты бьёшься не ради денег, а ради справедливости, и это похвально. Я не одобряю это, но уважаю. Так что с моей стороны ты угроз не дождёшься, — его улыбка, как и голос, была нежной и ласкающей, как майский ветерок. От этого парня исходило тепло, и я не могла этому противиться. Оно было таким обволакивающим, что заставляло довериться.

Стоп. Откуда он знает, что я участвую в боях без правил?

— Откуда вы знаете? — это всё, что я смогла спросить.

— Придёшь на выставку и узнаешь, — просиял Алексей и уже повернулся, чтобы уйти.

— Сколько стоит билет? Я верну стоимость, — твёрдо сказала я, чем заставила парня недоумевающе обернуться.

— Не стоит, — недовольно скривился он.

— Сколько? — настаивала на своём я.

Я не хочу быть ему должной чем-то. Даже такими мелочами, как стоимость билета. Опыт показал, что лучше с самого начала делать всё самой, чем потом возвращать долги с процентами. Люди всегда найдут повод, чтобы спросить с тебя деньги. Люди всегда помнят долги.

— Двести пятьдесят, — крайне неохотно проговорил он.

— Вранье, — отрезала я с уверенностью в своей правоте.

— Четыреста, — произнёс Алексей совсем уж нехотя.

— Отдам при встрече, — решительно сказала я.

Парень, ничего не сказав, шёл задом наперёд, глядя на меня в упор и чему-то меланхолично улыбаясь. Он чему-то усмехнулся и потупил лучезарный взгляд в землю. И чему он улыбается? Что во мне смешного? Я просто хочу быть независимой девушкой.

Смотря друг на друга, мы совершенно не заметили подкравшуюся сзади Марину. Точнее, я её заметила, но не узнала. Она выпрямила и покрасила волосы в платиновую блондинку, — точно такой же цвет был и у Алексея, — и прикупила себе новый наряд, поэтому изменилась до неузнаваемости. Марина встала прямо позади следователя и буквально сама напоролась на него и взвизгнула. Алексей испуганно обернулся на крик.

— Вы чуть не задавили меня. Ой-ой-ой, — девушка прыгала на одной ноге с болезненным выражением лица.

— О господи! Я вас не заметил. Простите меня. Мне очень жаль, — парень с выпученными глазами держал Марину за локти.

— Я, кажется, вывихнула ногу. Не могу ходить. Проводите меня до медпункта, — жалобно проскулила девушка, вцепившись в плечи следователя.

Алексей заметно успокоился, поняв, что всё это лишь представление, но сопротивляться не стал. Он взял Марину за талию и уже собрался идти с ней в институтский медпункт, но она снова закричала и заныла.

— Вообще даже передвинуть ногу не могу. Адски болит, — она хлопала глазками и чуть не плакала.

Она намекала совсем не двусмысленно. Алексей понял, о чём она просила. Он вздохнул и поднял её на руки. Обернулся на меня и, закатив глаза, направился в здание. Марина была на седьмом небе от счастья, а я улыбнулась от комичности ситуации. Наблюдать за этим было крайне весело.

Но с другой стороны и грустно. Не знаю, заметила меня Марина или нет, но это не имеет значения. Она никогда не считала меня соперницей. Наверное, это одна из главных причин, почему она дружила со мной. Я не уводила её парней, потому что не имела к этому предрасположенности. Она хочет увести у меня ещё даже не моего Алексея, и я прекрасно знаю, что у неё это получится. Всего лишь три часа назад она жаловалась, что не может найти парня. И как всегда это сыграло злую шутку именно со мной. Она положила глаз на моего парня. Я не говорю, что он мне нужен, но он мне менее не нужен, чем Марине! Она же его съест и выплюнет обглоданные кости. Ей нужны только деньги, как бы мне не тяжело было это признавать. И её не будет волновать факт того, что мы со следователем познакомились раньше, и у нас уже есть определённая связь. Она его уведёт…

***

Алексей донёс Марину до медпункта и усадил на скамейку. Нёс он, к слову, её довольно легко будто пёрышко. В медпункте был человек, поэтому Марине пришлось ждать.

— Ну, я пойду, — парень, выполнив просьбу девушки, решил удалиться.

— Нет, пожалуйста, останься. Мне одиноко, — взмолилась Марина, схватив следователя за локоть и насильно усадив на скамейку.

Он уже второй раз закатил глаза, но приторно улыбнулся девушке. И она начала тараторить без умолка. Язык у Марины был подвешен, поэтому она могла заболтать кого угодно. Но не Алексея, что стало ясно после пяти минут напряжённой беседы.

— Вы такой неразговорчивый, мистер полицейский, — досадно пробурчала девушка в своей кокетливой манере.

Алексей, наконец, оживился и удивлённо взглянул на блондинку.

— Как ты меня назвала?

— О, так же обращаются ко всем полицейским, разве нет? — захихикала Марина, обрадовавшись тому, что беседа сдвинулась с мёртвой точки. — Но я ассоциирую с тобой одну песню, в которой поётся: «Хей, мистер полисмен, ай донт вона трабл», — пропела девушка с ужасным акцентом, от которого у Алексея уши свернулись в трубочку, — Это старая песня. Возможно, ты её слышал.

— А Кира её слышала? — поинтересовался парень с каким-то странным взглядом.

— Да, я уже надоела ей с этой песней, — махнула Марина и сменила тему, не желая говорить о Кире более, — Твоё лицо мне кажется знакомым. Я тебя будто в новостях вконтакте видела. Ты вроде тачку свою разбил в аварии и влез в скандал.

Алексей нервно хохотнул, но через секунду снова сделался невозмутимым с усмешкой на лице.

— Я обычный рядовой следователь. Чтобы попадать в аварии и устраивать скандалы, у меня нет больших средств. Я вожу крайне осторожно.

— Хм, я, наверное, ошиблась. Просто очень похожий на тебя мажор. Да, у него прическа другая была совсем, — Марина действительно поверила в его слова, так как они были весьма убедительными, и заметно расстроилась, потому что он оказался не тем, кем она полагала.

Но девушке следователь явно приглянулся, и чем усерднее он её отталкивал, тем больший интерес для неё представлял. Она не собиралась отказываться от него лишь из-за того, что он не миллионер.

— Мы обязаны обменяться номерами. Диктуй свой, — она резко достала свой телефон и приготовилась печатать.

Осознав теперь, почему Кира зовёт Алексея «товарищ следователь», сама этого практически уже не замечая, он улыбнулся. Всё встало на свои места — во всём виновата песня.

— Зачем? — парень был не в восторге от перспективы получать сообщения от этой взбалмошной девушки каждые пять минут.

— Ну как же. Чтобы, если у меня что-то украдут или нападёт маньяк, немедленно позвонить тебе, чтобы ты меня спас, — Марина кокетливо хлопала наращёнными ресницами и улыбалась.

— Вряд ли ты успеешь что-то сделать, если на тебя нападёт маньяк, — иронично произнёс Алексей.

— Я убегу от него лишь ради того, чтобы позвонить тебе, — не отставала девушка.

Следователь вздохнул и без особого энтузиазма продиктовал номер телефона, а потом встал и собрался уйти. Ему стало скучно. Ему всегда надоедали разговоры, слова которых он знал наперёд.

Марина спешно сохранила номер и нажала кнопку вызова, чтобы оставить и ему свой телефон. Звонок шёл, но мелодия у Алексея не звонила. Затем трубку взяли и проговорили дежурным голосом: «Сорок восьмой участок слушает». Девушка раскрыла рот от негодования.

— Эй! — взвизгнула она.

Алексей был доволен результатом. Он обернулся и, довольно ухмыляясь, проговорил игриво-ироничным тоном:

— Если на тебя нападёт маньяк, то звони. Диспетчерская работает круглосуточно. Они помогут. Не уверен, что от маньяка они спасут, но тело найдут оперативно.

— Эй! — снова недовольно крикнула Марина удаляющемуся силуэту, но тот не обернулся.

***

…Марина его уведёт. Эта мысль смешалась с мыслью о том, что мне раз и навсегда нужно разобраться с Димой. Хватит позволять ему себя подставлять. Это уже перешло все грани. Если раньше он взваливал на меня все свои долги, то сейчас я одной ногой была в тюрьме. Он мог просто, как и планировалось, отвезти Волынского в больницу и сказать в какую. Но ему вздумалось устроить этот несмешной и крайне жестокий спектакль с погребённым человеком, на который я повелась. Сейчас я ему устрою боевик.

Открыв железную дверь с ноги, я яростно ворвалась внутрь. Но, к моему удивлению, никого там не обнаружила. Дима всегда сидел на корточках на земле и спокойно что-то чинил, разбирал или собирал. Ему нравилось заниматься этим. Но сейчас инструменты лежали на своих полках, ожидая своего хозяина. Всё было на своих местах, аккуратно так, словно их месяц никто не трогал. И мне на миг показалось, что тут и вправду никого давно не было. Возможно, никогда не было.

Я вышла наружу и взглянула на пустовавший пустырь, который накрывался подступающим мраком, словно полотном. Мне же нужно радоваться, что всё обошлось, разве не так? Так почему меня одолевает непонятное беспокойство, будто скоро вот-вот что-то случится? Будто над головой висит огромная грозовая темно-серая туча. Я посмотрела наверх. И правда висит. Я нервно усмехнулась…

На следующий день.

Не обнаружив на своей полке с вещами ничего подходящего для сегодняшнего свидания, я значительно расстроилась. Жизнь меня для этого явно не готовила. Я была абсолютно не готова к этому событию ни морально, ни физически, ни материально. Мой гардероб в основном состоял из чёрных практичных вещей, которые быстро отстирываются от крови, грязи и легко зашиваются при порезах ножом. Также там была пара белых и голубых блузок для института, костюм для концертов с оркестром и несколько странных вещей, которые каким-то магическим образом попали на мою полку. Ничего из этого на свидание не наденешь. Я шумно вздохнула и пошла к Марине — она именно тот человек, к которому нужно обращаться во время таких конфузных ситуаций.

Когда я распахнула всегда незакрытую дверь в комнату подруги, то увидела, как она красуется перед зеркалом, поправляя свою новую прическу, — больше себя она любит разве что только деньги. Как только я тихо вошла, она обернулась и приветливо улыбнулась мне.

— Хорошо, что ты зашла. Как раз хотела посоветоваться насчёт того, какое платье мне лучше надеть сегодня в клуб, — взволновано произнесла она и достала из шкафа, — у неё была не полка, а целый шкаф для её нескончаемых вещей, — два коротких платья. Одно из них было синее обтягивающее в блестках. Как раз для того, чтобы светиться от дискотечного шара, подумала я. Второе — нежное розовое с подолом как у балерин. Она в нём будет выглядеть утончённо, как принцесса.

— Синее больше подойдёт для клуба, — сказала я безэмоционально.

— Но розовое отлично сочетается с моим новым цветом волос, — надула губки Марина и вопросительно уставилась на меня.

— Зачем спрашивать меня, если ты всё равно не прислушиваешься к моему мнению? — не видя никакого смысла в этом диалоге, я немного взбесилась. Она может спрашивать меня о чём угодно, но зачастую пропускает все мои советы мимо ушей. Тогда зачем всё это?

— Ты обиделась? — девушка бросила платья на кровать и виновато взглянула на меня. — Кирочка, не обижайся. Я надену синее — оно действительно отлично подойдёт в атмосферу и с моими новыми чёрными туфлями, — она мило улыбнулась и чуть-чуть наклонила голову в бок, ожидая моей положительной реакции.

И я её дала. Легонько улыбнувшись, я присела на кровать и только-только собиралась раскрыть рот, чтобы сказать, что иду на свидание, и в этом нужна её помощь. Но Марина опередила меня.

— Я видела, как вы разговаривали с тем следователем вчера. О чём вы говорили? — настороженно поинтересовалась она, изменившись в лице.

— Да ни о чём конкретно. Он сказал, что моё дело закрыто, и я свободна, — особо откровенничать с подругой не хотелось, ибо она теперь представляла для меня некую угрозу. Не было желания говорить что-то, что могло бы её настроить против меня. Особенно про свидание с тем самым следователем.

— Ох, это прекрасная новость, — радостно похлопала в ладоши она и засияла. — Просто я думала, вдруг у вас что-то намечается, а я влезаю, — именно это ты и делаешь! — Я давно на него глаз положила и не могла бы себе простить, если бы упустила его. Я собираюсь его добиться. И я уже в процессе, — чёрт! — Я помню, как он довёл тебя до слёз и вообще обращался с тобой не очень хорошо, поэтому он заплатит, — Марина довольно улыбнулась, и взгляд её переменился на хищный, и я потеряла нить повествования. — Я оберу его до нитки и кину за то, что он так поступил с тобой. Друзья в беде не бросают.

Так, стоп. Марина хочет уничтожить Алексея за то, что он один раз заставил меня плакать… Вау! Этого я точно от неё не ожидала. То есть мне теперь придётся соперничать с подругой, которая, по сути, зла мне не желает, а хочет помочь, но не одобрит, если узнает, что я иду с ним на свидание. Вот так ситуация! И что мне делать? Оставить всё на самотек или рассказать правду?

— Видимо, у нас с тобой пошла белая полоса в личной жизни: ты нашла себе новую цель, а я иду на свидание, — засияла я, отчего Марина взвизгнула:

— Что? Свидание? О господи, у Киры свидание! С кем? Мне нужны подробности!

— Мы с ним играем в одном оркестре. Раньше мы не особо общались, но всё само как-то получилось… И он позвал на выставку, — я не смогла набраться смелости, чтобы рассказать правду. Я почувствовала стыд и виноватость перед подругой, будто отбираю у ребёнка его любимую игрушку. Хотя это Марина влезла в наши со следователем непростые отношения, я не могу её выпереть из них. Я просто не могу. — Мне нужна твоя помощь. Я понятия не имею, как надо выглядеть на свидании.

— Ты никогда не была на свидании? — изумлённо спросила она и театрально охнула. — Ну что ж, ты обратилась по адресу — я сделаю из тебя конфетку.

…

— Жёлтый цвет на тебе отвратительно смотрится, — нахмурилась Марина и сделала жест рукой, чтобы я быстрее сняла платье. — Ну, а как он выглядит? Симпатичный?

— Да, — краткость — сестра таланта.

— Из тебя вышел бы отвратительный писатель, — девушка задумчиво кивала головой самой себе.

Это был шестой наряд из гардероба Марины. Мы обе были стройными, даже худыми, поэтому размеры у нас в большей части совпадали. Не совпадала только грудь, которой у меня в принципе не было. Первый, близкий к нулевому, размер был для меня крайне удобен, и я была рада, что у меня не третий, как у Марины. В этом случае я не смогла бы так легко драться, потому что грудь прыгала и скакала бы с каждым моим движением и усложняла бы мне битву. Но именно в этот момент эта деталь мешала выбрать подходящую одежду. Все вещи подруги висели на мне как мешок.

— Трудный случай, — от долгого думания у Марины вскипел мозг, и она неосознанно начала грызть свой новый маникюр. — Я никому никогда этого не говорила и не скажу, но ты слишком худая. Ты идеал анорексички. Как только завоюю Алексея, начну откармливать тебя как цыплёнка бройлера, поняла?

Я закатила глаза, но ничего не ответила. Самой себе я вполне нравлюсь. Точнее, я никогда себе не нравилась, но и к мифическому идеалу никогда не стремилась. Я такая, какая есть, и меня всё устраивает.

Марина вскочила с места, что-то резко вспомнив, и начала рыться в сумках, сидевших глубоко внутри в её шкафу. Покопавшись там и вытащив какие-то странные вещи вроде водяного утёнка для ванной, акваланга и блендера, она с победным вскриком «вот!» вынырнула из шкафа с чёрной скомканной материей. Развернув, я обнаружила, что это строгое прямое платье похожее на одежду для формальных встреч.

— Я его на выпускной в девятом классе одевала. Думала, что похудею — ну я и похудела, но в платье так и не влезла моя грудь. Тебе должно подойти.

С первого взгляда мне платье понравилось, а когда я его надела, то влюбилась в него. Оно было сшито точно для меня: цвет, фасон, размер — всё было моим. Платье было чуть выше колен, обтягивало мою худощавую фигуру и сильно открывало мои шею и ключицы, имея лишь короткие рукава чуть ниже плеча. Марина засунула в мои груди вату и оценивающе посмотрела на меня, отойдя чуть подальше.

— Идеально. То, что нужно. Забирай себе.

Она быстренько принесла мне в ноги свои новые чёрные туфли на высоких шпильках и приказала и их надеть. Как же я ненавижу эти чёртовы шпильки!

— Теперь осталось разобраться с прической и смыть этот проститутский макияж. С этим ужасом на лице ты на свидание не пойдёшь, если не хочешь, чтобы он, увидев тебя, тут же не сбежал.

Да он меня уже и не такой видел. Не сбежал ещё. Почему-то…

Марина усадила меня на стул лицом к свету прямо в этом обтягивающем чёрном платье, в котором не согнёшься, не разогнёшься, и начала свои махинации над моими волосами. Я всегда завязываю их в высокий хвост или закалываю, чтобы не мешали, но сегодня я, видимо, пойду с распущенными волосами, махая ими в разные стороны, как лошадка.

Подруга сначала намочила мою голову, а потом начала сушить её веном, делая укладку. Затем она легонько завила мои волосы, закалывая невидимками и делая незамысловатую, но элегантную прическу. Не понимаю, что она делает на юридическом, потому что ей определённо точно нужно было идти в стилисты. И, наконец, Марина принялась за моё бледное тонкое угловатое лицо. Поморщившись от моего дрянного макияжа, она немедленно всё это смыла…

— Ну, вот и всё. Венец моего творения как никогда совершен, — парадно изрекла, её величество, Марина Васильевна, с гордостью смотря вместе со мной в зеркало. Я тогда больше удивилась не тому, что увидела в отражении, а тому, откуда у моей подруги — натуральной блондинки в лексиконе слова такого рода.

Но, впрочем, моё отражение меня тоже приятно изумило. Тёмно-синие тени придавали внешности вечернюю атмосферу, а розово-бежевая помада — какой-то лёгкости и нежности. Но хайлайтера Марина, конечно, не пожалела, и на свет лампочки я уже свечусь, как дорожный знак на фары машины. Не представляю, что будет на свет фонаря.

Пока подруга меня прихорашивала, наступил вечер, и час свидания близился. Любоваться собой в зеркало не было времени, и я поблагодарила Марину, надела туфли и собиралась уходить.

— Кстати, что за выставка? — как-то поздновато спохватилась она.

— Какая-то выставка современного искусства, — махнула я, сама не зная, что она из себя представляет.

Подруга нахмурилась, над чем-то напряжённо задумалась, а потом озарилась догадкой.

— Точно! Сегодня же презентация этого… Ну как его… Синицкого! Он ну этот… Ну, типа… Ну, ты поняла, — типичная Марина. — У него ещё выставки дико популярные и дорогие. Твой ухажёр явно не беден, — девушка состроила глазки.

— Сколько стоит билет на его выставку? — насторожилась я.

— Ну, примерно две с половиной тысячи. Не меньше.

И я ахнула. Какой же вы лис, товарищ следователь. Грёбаные две с половиной тысячи снизить до четырёхсот рублей. Ну, я вам устрою!

Марина кинула мне своё кремовое пальто, чтобы я не шла в своей скверной олимпийке на свидание. На дворе март всё-таки. Хоть и чересчур тёплый и сухой.

— Удачи! Потом расскажешь всё до мельчайших подробностей! — крикнула она мне вслед, и я, улыбнувшись и кивнув, захлопнула дверь.

***

Я прибыла на место раньше Алексея и стояла возле входа в здания, адрес которого был на билете. То есть он ещё опоздать собрался для полного комплекта. Солнце давно село, и улица освещалась лишь лампочками от большого белого построения с колоннами именуемого «Муниципальный музей». Через десять минут выставка должна была открыться, но я понимала, что без следователя я никуда не пойду. Не потому что не могу, а потому что не хочу. Было кошмарно холодно, ибо я умудрилась надеть лишь капронки, когда в обычное время оделась бы как матрёшка. Переминаясь с ноги на ногу, я начинала нетерпеливо мысленно чертыхаться и дрожать от мороза.

Вдруг вдалеке я увидела быстро приближающуюся фигуру. Кто-то бежал. Стремительно. Вероятно, это и был мой ненаглядный господин полицейский. Да, это был точно он.

Резко затормозив передо мной, парень согнулся в три погибели с большим букетом в руках, дыша так, будто носился сюда в противогазе. Ох, как же он всё-таки тяжело дышал…

— Два километра за девять минут, — произнёс он хриплым еле слышимым голосом, — Не знал, что умею так быстро бегать, — после этих слов он тяжело закашлялся, уже выпрямившись и слезящимися глазами смотря прямо на меня.

Алексей, кажется, уложил волосы, но теперь они у него торчат в разные стороны как в первый день нашего знакомства, будто он проснулся и забыл причесаться. В форме он выглядел так серьёзно и официально, и она ему, безусловно, шла. Я полагаю, он и в мешке круто смотрелся бы. Но в чёрном пальто и с букетом в руках он выглядит просто сногсшибательно. Господи, ни за что его Марине не отдам. Зубами вгрызусь, но никому не отдам. Что за мысли?

— Ого! Ты обворожительна. Нет… Больше. У меня нет слов. У меня просто нет слов. Ты так прекрасна! — он сказал, нет, протараторил это, и поэтому прозвучало так неуклюже, будто первоклассник пытается сделать комплимент маме на восьмое марта. Меня пробрало на смешок.

— Ты в следующий раз телефон в общежитии не оставляй. Он тебе может пригодиться, — парень так шумно вобрал носом воздух, что мне захотелось дать ему кислородную маску, чтобы избавить от мук. — Собирался заехать за тобой на машине, но её эвакуировали на штрафстоянку за парковку в неположенном месте. Пришлось бежать с больницы прямо сюда (пояснение: это примерно через полгорода). Ты не брала трубку, и я боялся, что ты не придёшь, — он выдал это на одном дыхании и трагично замолчал, протягивая мне изрядно помятый букет. А телефон я на зарядке оставила, не думая, к каким трагичным событиям это может привести.

Он такой забавный. Я не смогла удержаться и засмеялась. Я так искренне захохотала, прикрывая рот рукой, что Алексей впал в ступор. А затем засмеялся вместе со мной. Мы так и заливались в унисон, подхватывая друг друга на всю улицу. Я так давно от души не смеялась…

Взяв протянутый букет из розовых тюльпанов, я прижала его к груди и вобрала приятный яркий аромат в ноздри. Вот, значит, как пахнут цветы. Они такие красивые и нежные, беспомощные и умирающие, словно оленёнок пристреленный охотником на лужайке. Прекрасные.

— Тюльпаны. Ты сказала, что розам предпочитаешь тюльпаны, — он помнит тот диалог в магазине. Я же сказала это, лишь чтобы позлить его, а он запомнил и взял во внимание.

— М-м-м, мёртвые цветы, — произнесла я с нескрываемым восторгом, но прозвучало как сарказм.

— Тебя опять что-то не устраивает? — разочарованно и с каким-то еле уловимым упрёком спросил Алексей, приготовившись выслушивать, как нехорошо срывать цветы, тем самым убивая их.

— Нет, всё хорошо. Мне всё нравится, — я одобрительно улыбнулась и зарылась носом в этот необычный и новый для меня запах.

Алексей был немного удивлён моим ответом, но не опешил и не стал терять время зря. Посмотрев на ручные часы и поняв, что мы уже опоздали на десять минут, он учтиво уведомил и меня об этом. И мы неспешно начали подниматься по высокой лестнице величавого здания музея. В этот момент я чувствовала себя королевой, которая, подобрав полы платья, возвышалась по ступенькам, а позади на неё смотрел её народ и боготворил её. За руку с ней шёл её король. Они были великими. Они были легендой. Так я себя ощущала.

— Ты поистине прекрасна сегодня, — тихо восхитился Алексей, будто извиняясь за первый корявый раз. Он видел меня всякой, поэтому ему действительно есть с чем сравнивать.

— Спасибо. Вы тоже, — «ты всегда прекрасен», было хотела сказать я, но подумала, что это будет слишком, и таких комплиментов парням обычно не говорят.

…

Туфли терли ноги будто наждачкой.

Мы стояли около… чего-то. Я так и не смогла понять, что передо мной. И так со всеми экспонатами в галерее. На белой стойке вокруг застеклённые сидели или лежали, или, возможно, висели позолоченные тонкие прутья, переплетённые между собой. Они так туго были запутаны, что образовывали слабый клубок. На стекле на бумажечке было написано название: «современные отношения», и автор.

— Тут всё предельно ясно, — Алексей подпёр подбородок и сделал умный вид, словно он реально понял. Хотя, ничего он не понял.

— Да неужели, — иронично выдала я. Про предыдущие пять он то же самое говорил, но потом так и не смог объяснить мне, далёкой от современного искусства и вообще искусства, в чём суть.

— Я бы назвал это не «современные отношения», а «сложные отношения». Сложные отношения между людьми безвременны. Автор, вероятно, разочаровался в современной молодёжи. Или, возможно, он их вовсе не понимает. Но для меня этот экспонат показывает сущность отношений, в которых путаешься и теряешься. Ненависть, любовь, дружба, страсть, отвращение — когда всё испытаешь к одному человеку одновременно, это сводит с ума, — он замолчал, а я была поражена. Он говорил так, будто действительно прошёл через это. Или проходит. Он знал, о чём говорит.

— Вы действительно поняли. С пятой попытки таки получилось, — я решила перевести всё в шутку. Не могла смотреть на его печальное лицо. Он будто отстранился от меня в этот момент, погрузившись в свои мысли, возможно, воспоминания. Не могла вынести его отсутствия. Внезапно закололо в сердце от осознания того, что если он не будет рядом со мной, мне станет плохо.

Алексей как-то грустно усмехнулся. И мы пошли к следующему экземпляру.

В музее было не слишком многолюдно. Посетители неспешно ходили по двое, трое. Было светло и свободно. Время в здании будто шло в своём медленно-текучем ритме. Я, словно герой из фильма «Время», попала в богатое общество, где не принято торопиться, потому что впереди вечность. Здесь именно такая атмосфера. Я будто вырвалась из суеты, когда нет времени, чтобы даже поесть, и погрузилась в безвременье, где не нужно ни о чём беспокоиться. С ним я не чувствовала времени.

— Возьмите, — я протянула Алексею две с половиной тысячи — стоимость билета. Он, посмотрев на сумму, догадался, что я узнала настоящую цену билета, и усмехнулся.

— Оставь себе. Тебе они нужнее, — парень отвернулся и направился к картинам, которые были для меня тайной века похлеще скульптур.

— Я не хочу быть в долгу, — я посеменила за ним, но ощущала себя крайне глупо с такой крупной суммой в руках у всех на обозрении.

Алексей ловко уворачивался от моих сунутых ему под нос денег и под конец, когда уже не мог игнорировать моё существование, ибо я махала тысячками перед ним словно веером, с умным видом, скрестив руки на груди, взглянул на картину и громко проговорил:

— У вас картина вверх ногами стоит. Я уверен, что она перевёрнута!

Там были какие-то красные закорючки на молочном фоне. Я вспомнила высказывание героя из «Неприкасаемых»: «Я сейчас куплю краски на полтинник и нарисую также. Ещё синий добавлю, если хотите». Именно такое у меня было ощущение при виде всех картин на выставке. И чёрт его поймёшь, перевёрнута эта картина или Алексей врёт.

Ассистент подошёл к парню, недоумевая его возгласами. Я сразу же спрятала деньги с глаз долой. Следователь мельком посмотрел на меня и был вполне доволен моим решением.

— Картина не перевёрнута. Она в порядке, — проводя взглядом по представителю современного искусства, проговорил молодой долговязый парень.

— Правда? Мне просто показалось, что надпись сверху — это этикетка, а это оказалась линия. Прошу прощения за беспокойство. У меня плохое зрение. Искренне извиняюсь, что потревожил Вас, — начал оправдываться Алексей, да так матёро, будто каждый день этим занимается. Хитрый лис.

— Ничего страшного, — ассистент поспешил удалиться.

Мой кавалер всё это затеял лишь для того, чтобы я не доставала его своим долгом. Ловко. Я действительно больше не осмелилась предпринять какие-либо попытки сунуть ему деньги обратно. Поняла, что он их всё равно не возьмёт. Надеюсь, хотя бы при удобном случае требовать их не начнёт, как делают остальные.

Туфли терли ноги, будто я надела не обувь, а тёрку. Я чувствовала, как это орудие пыток терзает мои кости. Ноги, наверное, давно уже кровоточат, кожа стёрлась. Я ходила словно по горящим углям.

— Предлагаю сменить место действия. Ты не против? — прошептал мне на ушко Алексей и, осторожно взяв мою ладонь, повёл меня за собой к выходу.

Я безропотно поплелась за ним на еле движущихся ногах. Кажется, рассматривание непонятных каракулей ему надоело. Как, впрочем, и мне. Мы вышли из музея, и я, подвернув будто налитую свинцом ногу, полетела прямо на парня. Благодарю от всей души военную подготовку и вообще всю полицию за быструю реакцию товарища следователя, который успел развернуться ко мне с пол-оборота и поймать мою падающую тушу.

— Если не хочешь уходить, так бы и сказала, — растерянно произнёс он, смотря на мою повисшую у него на руках физиономию.

Я стремительно пришла в себя и встала на ноги, оттолкнув от себя Алексея. Что угодно, но прикосновения я не люблю. Лучше бы не ловил. Хотя, спасибо, конечно, что всё-таки поймал, но от падения я испытывала бы меньший стыд, чем от объятий со следователем. И за руку меня не стоило брать. Разговаривай со мной, сколько хочешь, но от тактильных ощущений на себе чужих рук меня выворачивает. Кто-то скажет — недотрога, я скажу — травма детства.

— Туфли… не разношены. Новые. Натирают жутко, — лишь смогла вымолвить я после долгой паузы и неловкого смотрения друг на друга. — И прошу в следующий раз не трогать моё падающее тело, хорошо? — робко добавила я, давая понять, что вся эта ситуация приносит мне дискомфорт.

 — Оу, — лишь смог сказать Алексей и даже демонстративно отошёл от меня на шаг. Ему было тоже неудобно от этой ситуации. Но уверена, трогая меня, он получил огромное удовольствие.

Я больше не могла носить эти туфли. Лучше уж босиком. С этими мыслями я на глазах у парня сняла чёрные лакированные орудия пыток на достаточно приличном каблуке и взяла их в руки, оставшись в одних капронках. Ледяной мороз ударил в пятки от плиток, застланных на крыльце музея. Не представляю, что будет, когда мы спустимся на дорогу. Но это было куда лучше, чем резать свои ноги.

Алексей изумлённо поглядел на меня секунд пять, но долго раздумывать не стал и снял свои ботинки тоже. Он протянул их мне без капли сожаления, чем я была шокирована безмерно.

— Ты простудишься. Надень, — проговорил он заботливо.

— Если я их надену, то простудитесь вы, — ответила я, не зная, куда себя деть и как незаметнее закрыть свой рот, непроизвольно сам собой открывающийся, когда Алексей начинал вытворять такие странно-милые вещи.

— Со мной ничего не будет, — улыбнулся он, ободряя меня.

Его обувь я таки не взяла и стремглав полетела по ступенькам вниз. Парень последовал моему примеру, и мы оба, как ненормальные дурачки, ходили по мёрзлой земле улиц босиком. Алексей смеялся. Эта ситуация ему казалась забавной. Я улыбалась. Парень своим звонким голосом вызывал во мне бурю положительных эмоций. Впрочем, ходили мы так недолго. Эта была лишь прогулка до ближайшего кафе, где мы решили пришвартоваться, чтобы не отморозить себе все конечности.

Алексей галантно снял с меня пальто и повесил на стоячую вешалку около нас. Сам расположился на стуле напротив меня.

— Что заказывать будешь? — спросил он меня, пробежавшись глазами по меню, которое изначально лежало на столе.

— То же, что и вы, — сказала я, безучастно смотря на столики вокруг, заполненные народом.

— Давай на «ты», — неожиданно мрачным тоном проговорил парень, чем привлёк моё внимание, — Мне надоело, что ты отдаляешь меня от себя.

Я уже как-то даже привыкла к тому, что обращаюсь к нему на «вы». Так я не даю себе забыть, что он полицейский, расследовавший моё дело, представитель закона. Человек, представляющий для меня угрозу. Хоть и спасал меня не раз. Наверное, он больше не чужой для меня человек. По крайней мере, свидание для нас обоих имеет достаточно большое значение. Алексей старается так сильно, а я веду себя стерва с таким отношением. Пожалуй, он прав — пора приблизить его. Не существенно. Лишь на шаг.

— Как скажешь, — легонько улыбнулась я, — Алексей.

Произнесение его имени мне далось тяжело. Очень тяжело. Трудно объяснить почему. Я пыталась обезличить его, превратив в одного из миллиона товарищей следователей. Растворить его в его же профессии, не видя в нём личность. Но, сказать честно, он был особенным для меня с самого начала, как его впервые увидела. Это дежавю, которое меня пронзило при его виде, оставило в моей памяти отпечаток и сделало Алексея неповторимым. Он мне напомнил Сашу тогда. Лишь на мгновение. Но я больше никогда не вернусь к этой мысли, потому что передо мной сидит прекрасный полицейский и хороший человек под именем Алексей. Его так зовут.

— Кира, — он засиял. Сверкание радостью словно осветило всё кафе. Одно только слово вызвало в нём бурю эмоций. Как бы он не пытался, он не мог скрыть своё искреннее счастья от того, что я произнесла его имя.

Меня не покидало чувство, словно я попала в романтическую мелодраму, где всё так и бывает. Где всё так и должно быть. Незаметно для себя мои губы начали расплываться в улыбке, тело и душа расслабились. Я перестала ощущать себя не в своей тарелке, тревожно, замкнуто. Наконец, начала отвечать на реплики парня не односложными предложениями. И от наблюдательного глаза следователя мои перемены в поведении не ускользнули. Он засиял ярче, больше не искал затравлено темы для разговора. Он тоже расслабился, и беседа пошла. Диалог потёк ручьём, зажурчал в потоке таких же десятков разговоров на фоне. Кафе было по-вечернему оживлено. Люди были по-весеннему влюблены. Я была непривычно счастлива…

После кафе Алексей побежал до ближайшей аптеки мне за пластырем и ватой, пока я, скромно прижавшись к стене здания, с букетом ждала его на крыльце. Он, наверное, возмущался про себя, что у нас не свидание, а какое-то ухаживание за инвалидом получилось. Да ещё и ноги испачкались и промёрзли у обоих.

Но парень задерживался. Довольно сильно. Я начала задумываться о том, что он сбежал. Это было бы логичным. Я бы не винила его, ибо я была как обуза для него. Молчаливая, закрытая обуза. Хоть я и открылась под конец вечера, но, возможно, этого было недостаточно. Наверное, ему было скучно со мной. Может быть, он разочаровался во мне, и я оказалась не такой, какой он себе меня представлял. Он ушёл. Пора привыкнуть, что все уходят, Кира. Неужели ты думала, что что-то изменилось, и Алексей увидел в тебе что-то особенное. Наивная дурочка.

Я снова сняла туфли и взяла их в руки. В другой руке повис пышный букет. Так я медленно мерным шагом направилась к общежитию. Дорога была долгая, но куда спешить? Была ночь, но того, что на меня кто-то нападёт, я не боялась. Ему же хуже будет. И холодно мне не было. Было всё равно на погоду и время суток. В сердце обосновалась мрачная пустота. Чёрная дыра в душе от того, что меня снова бросили, снова увеличивалась.

Я изредка оглядывалась назад посмотреть, не бежит ли Алексей за мной. Но, к сожалению, позади была лишь непроглядная тьма. Как и впереди.

Пройдя примерно четверть пути, я услышала шум колёс машины. Я обернулась, но автомобиль оказался уже в опасном для меня расстоянии. Он приблизился ко мне вплотную и опустил стекло водительского сидения. Я уже приготовилась кидаться туфлями. Но это оказался товарищ следователь.

— Мне так и придётся за тобой всю ночь бегать? — ехидно улыбнулся он.

— Ты ушёл. Что мне оставалось делать? — претенциозно проговорила я.

— Я улетел, но обещал вернуться. И пластырь купил, — всё также улыбался он, но более мягко и заботливо.

— Не смей цитировать Карлсона в оправдание себе, — возмущённо ответила я и, с яростью захлопнув дверь машины, села рядом с водителем.

Я отчётливо видела боль на его лице от того, как сильно я затворила дверь, будто руку ему прищемила заодно. Но затем он засмеялся.

— Ты такая милая, когда злишься, — задорно произнёс он. Кажется, его и вправду забавляет моё поведение. Обычно меня называют дьяволом во плоти, когда я злюсь. Но, как правило, когда я разгневана, я кого-нибудь калечу, режу, избиваю и чуть ли не топлю в ванной. Хорошо, что Алексей не знает, что я умею быть жестокой. Или знает?

— Ну и где ты был? — обиженно спросила я, закидывая туфли на заднее сидение.

— Подумал, что прогулка с мясорубкой в ногах или без них является отвратительной идеей для свидания, поэтому, пока стоял в очереди в аптеке, попытался сначала вызволить свой автомобиль из плена штрафстоянки, но на ночь глядя ни с кем договориться не удалось. Вследствие этого позвонил другу, и он пригнал мне мою рабочую машину, — в конце монолога парень беспечно пожал плечами.

— Ты знаешь, что ты чёртов читер? — саркастично произнесла я, но в душе была вполне довольна его махинацией.

— Читерство в реальной жизни не запрещено законом, поэтому не вижу проблем, — всё также беззаботно улыбнулся он мне. На дорогу лучше бы смотрел.

К слову, Алексей водил несдержанно и на больших скоростях словно Шумахер. На трассе не было ни одной машины, но за свою безопасность я всё равно остерегалась и периодически неосознанно мёртвой хваткой вцеплялась то в кресло, то в ногу парня. Его мой страх только забавлял. Нельзя же быть таким несерьёзным. А если она перевернётся к чертям? Когда Алексей сделал крутой занос и припарковался у ближайшего столба со знаком, что там парковаться нельзя, моё сердце ухнуло в пятки и не вернулось. Я замерла, вцепившись в кресло и переломав этим все ногти.

— Дьявол, — чертыхнулась я, — Твою ж мать.

Моя реакция парня изрядно веселила. Ему самому поездка понравилась.

— Сиди здесь, — приказал он мне и, выйдя, достал что-то из багажника. Я и без него с места сдвинуться не могу. Слишком уж меня потрясла поездка.

Вернувшись со старыми потёртыми кроссовками в руках, Алексей протянул их мне.

— Вечер ещё не закончен, а босиком ты никуда не пойдёшь.

В смысле вечер ещё не закончен? Я думала, ты собираешься меня в общежитие отвести. И где мы?

— Я с тобой больше никуда не поеду. Ты водишь как сумасшедший. До общежития сама доберусь, — негодовала я, зашнуровывая кроссовки почти вслепую, ибо в салон машины свет от фонарей почти не проникал.

— Я так вожу только ночью, когда на дороге никого нет. До общежития довезу предельно осторожно, словно хрусталь, если пожелаешь, — эти слова были произнесены уже рядом со мной. Алексей открыл дверь и обходительно протянул мне руку. Я приняла жест и вышла из машины предельно по-дамски. Хоть и в кроссовках я больше не чувствовала себя таковой.

Парень привёз меня на этот раз в самый центр города. Рядом красовался своими голыми деревьями парк. А передо мной возвышалось громадное белое здание. Оно не было похоже на жилое, ибо не было ни окон, ни дверей. Вместо них лишь огромные балконы. Само по себе здание было закруглённым и будто полосатым. Этажи были не ровными, а с наклоном. Только через время я догадалась, что это многоуровневая парковка. В центре я гуляю редко, поэтому, что у нас построили такое элитное здание, я узнала только сейчас.

— Вид с верхнего этажа просто восхитительный, — уверил меня Алексей.

— Твою машину снова заберут. Ты, по сути, припарковался у парковки. Охрана не простит, — насторожилась я.

Парень, кажется, даже и забыл, что припарковался в неположенном месте. Похоже, со штрафстоянками он уже в приятельских отношениях.

С моей просьбы мы таки поставили его машину в положенном месте. А вид здесь был и вправду потрясающим. Алексей заплатил за стоянку на два часа. Охранники сначала запретили парковку на верхнем этаже, утверждая, что это возможно только с абонементом на месяц. Но парень был крайне настойчив. Я бы даже сказала, упёрт до посинения. Так получилось, что его автомобиль, который сейчас на штрафстоянке, имеет абонемент, но на рабочий придётся оформлять его заново. Две машины — два абонемента. Охране пришлось заплатить, чтобы они закрыли глаза и, вновь их открыв, увидели в рабочей ту самую, на которую абонемент имеется. И всё это делалось лишь для того, чтобы показать мне этот великолепный вид сверху на город.

-… Ну и он оказался тем ещё гонщиком, и нам сначала пришлось погонять на скорости двести по оживлённым дорогам, а потом мы галопом неслись по кварталам через детские площадки. Помню, он в меня пару раз песком из ведёрка кинул. Видела бы ты лица в участке, когда я привёл его за локоть весь в песке и траве.

Я хохотала уже минут десять. У следователя в запасе было так много историй, что, казалось, он скоро сморит меня смехом до смерти.

— Ты не шутишь? — я закрыла лицо руками, чтобы успокоиться.

— Это чистая правда. Мне потом пришлось куртку в химчистку сдавать и автомобиль в автосервис отвозить. Гонки в городе — не лучшая затея.

Я успокоилась от нескончаемого смеха и меланхолично устремила взгляд на ночной город. С высоты были видны лишь огоньки. Они сливались со звёздным небом и были словно его отражением на земле. Холодный освежающий воздух ударял в ноздри, и стало так спокойно. Я облокотилась на толстые белые кирпичные перила и не сводила с никогда неспящего города взор. Умиротворение поглотило меня. Алексей замолчал, видя, что настроение моё изменилось. Он последовал моему примеру и тоже облокотился на белую поверхность. Но краем глаза я видела, что смотрит он не на ночное прекрасное зрелище, а на меня. Пронзительный изучающий взгляд. Интересно, о чём он думает? Какая я красивая или какая я таинственная и закрытая? Или, возможно, он смотрит на мою грудь под пальто и ноги в капроновых колготках. Я заметила, что ему нравятся мои ноги. Он на них ещё на пустыре заглядывался.

Не в состоянии больше терпеть на себе его пристальный взор — браво, мне было неловко и, засмущал он меня до покраснения — я повернула голову к нему и претенциозно уставилась на него. Алексей сразу же отвернулся к городу.

— Как ты переживаешь столько смертей? Ты видишь их каждый день. Как ты справляешься с жалостью и сочувствием? — мне действительно было интересно, как следователи и вообще полицейские работают в таких условиях и ещё не рыдают от боли и сострадания.

— Сначала и правда больно смотреть на раскоряченные туши при аварии, сгоревшие трупы детей, забитые до смерти супругом тела женщин. А потом привыкаешь, и становится не так страшно. Ты приходишь в квартиру и видишь не человека, жестоко убитого прошлой ночью, а просто труп. Просто убийство. Просто факт. Ты перестаёшь воспринимать тело перед тобой как человека. Тело — это просто тело. Убийство, изнасилование, авария — это просто факт. Ты просто должен установить как, где и что произошло. Это инстинкт самосохранения. Ты перестаёшь что-либо чувствовать к жертве, потому что иначе умрёшь от угрызения совести, жалости и безмерного сострадания. Психика блокирует эмпатию и чувства в принципе, чтобы сохранить себя. И знаешь, это страшно. Страшно, когда ты смотришь на когда-то человека и ничего не ощущаешь. Мне иногда стыдно, что я больше ничего не чувствую.

Я смотрела на Алексея и восхищалась его искренностью. Он был предельно откровенен в ответе на вопрос. Я и не подозревала, что он чувствует. Мне стало его жаль. Всё-таки профессия у него одна из сложных в эмоциональном плане. Очерствение — это просто оборона психики. В этом нет его вины. Возможно, ему было стыдно за свои чувства, а точнее, за их отсутствие, и он отвернулся от меня, смотря куда-то вдаль, в глубину тьмы. Я не смогла ничего ответить на его исповедь, как-то поддержать его. Я не знала, как это сделать. И легонько, совсем невесомо погладила его руку, лежащую на перилах. Позднее я пожалела о своём действии, когда парень с округлёнными глазами, полными чистого недоумения, повернулся ко мне и уставился на наши руки, словно привидение увидел. Я немного испугалась его красноречивой реакции. Слишком уж она была бурная. Я стремительно убрала ладонь.

Действительно, что это на меня нашло? Прикосновения, в сущности, мне отвратительны. Особенности к мужчинам. Особенно мужчин. Я не могу перенести, если ко мне прикоснётся кто-то без моего ведома. Это вызывает рвотный рефлекс и желание немедленно отмыться. Но с Алексеем такого не было. Я отчаянно пыталась держать дистанцию, но омерзения он у меня не вызывал ни на каплю. Ладонь его была напротив мягкой и гладкой, но мертвецки холодной, как и, впрочем, моя.

— Извини, — лишь неловко смогла произнести я.

— О нет-нет, всё в порядке, — попытался реабилитироваться от своей бурной реакции парень, — Просто после просьбы не ловить твоё падающее тело это было неожиданно.

— Люди говорят, что я странная, поэтому ничего удивительного, — задумчиво ответила я с провалившейся попыткой улыбнуться так же непринуждённо, как обычно делает Алексей. Улыбка получилась натянутой и неестественной.

— Я не считаю, что ты странная. Каждый человек индивидуален. Если каждому отклоняющемуся от норм общества человеку тыкать пальцем и говорить, что он странный, то людей в поле зрения не останется, — пожал плечами парень, — Обществу пора расширить свой кругозор. Тогда, возможно, ты окажешься не странной, а особенной, — мягко улыбнулся он.

Красиво говорит. Приятно так, будто к горящему лбу лёд приложили. И такое ощущение, что что-то похожее я где-то уже слышала. «Ты, наверное, будущий гений. Многие великие люди были одиноки и отвергнуты. Ты обязательно станешь той, кто принесёт пользу людям», — эти слова прозвенели в ушах как отголоски грома. Алексей говорит похоже.

— Спасибо.

После этого повисло молчание. Диалог всегда обрывается на мне. Даже неудивительно.

— Спасибо за апельсины, — вдруг сказал парень, ошарашив меня, — Не смог попробовать, но уверен, они были вкусными.

— Что? Какие апельсины? Понятия не имею, о чём ты, — ретировалась я с якобы удивлённым видом. Хотя, и вправду была удивлена. Я бы даже сказала: обескуражена предельно. Как он узнал, что это была именно я? Чутьё следователя? Даже в таком состоянии? Да быть такого не может!

Алексей искренне усмехнулся моей реакции. Я его в очередной раз позабавила.

— У меня аллергия на цитрусовые. Все знакомые и родные об этом знают. Только ты могла их принести. Спасибо, что навестила.

Это же надо так облажаться — самый громкий провал за всю мою партизанскую карьеру. Я не сдержалась и хихикнула. От смущения и стыда скорее, чем из-за того, что мне было действительно смешно. К слову, не помню, чтобы я так много улыбалась и смеялась в своей жизни. За один вечер я, кажется, заполнила пробел всей жизни. И как у него это получается?

— Как твоя рана? — раз уж речь зашла о том случае, будет невежливо не поинтересоваться самой проблемой.

— Почти затянулась. Чувствую себя снова здоровым человеком, — ободрил меня парень.

— Тебе не следовало выходить на работу. Полежал бы дома на больничном. Соблюдал бы диету, и зажило бы всё быстрее. А так, своим рабочим нерегулярным питанием ты только вредишь себе, — сама удивляюсь, откуда такая забота о почти чужом мне человеке.

— Спасибо за заботу, — снова усмехнулся Алексей, — Но на работе я чувствую себя лучше. Я не такой человек, который будет сидеть дома и смотреть телевизор. Не люблю бездеятельность.

— Ты почти бэтмен, — проговорила я вровень шутливому тону парня.

— Тогда ты почти женщина-кошка, — продолжил он.

— А что, похоже, — заключила я улыбчиво.

После этого Алексей неожиданно отстранился от перил и, достав телефон, пошёл к дороге, откуда выезжают машины. Я, непонимающая, что он задумал, пошагала за ним. Парень встал прямо посреди дороги, наплевав на то, что его легко при желании можно сбить автомобилем, сосредоточенно что-то ища в телефоне.

— Потанцуем? — задорно вскинул он взгляд на меня.

— Что? — я издала нервный смешок, подумав сначала, что я неправильно расслышала его слова.

— Сейчас отличная атмосфера для финального танца, закрывающего вечер, — также резво проговорил он, не желая даже объяснить свой внезапный порыв.

Мы что, в кино? Только в фильме такое бывает.

«Посмотри! Это уличный оркестр. Мы обязаны станцевать под него».

«Ну, давай же! Это будет прекрасным завершением нашего вечера».

Неоновыми вспышками тихих вечерних улиц Франции мне в голову ударили какие-то нереальные воспоминания. Такое уже было со мной. Кадры будто из прошлой жизни. Опять дежавю. С Алексеем у меня то и дело появляется чувство того, что где-то уже всё это было. Мы танцевали. Это был великолепный танец под Эйфелевой башней. Но не со следователем. С кем же я танцевала? Когда это было? Было ли?

Мои потуги прервала музыка. Алексей включил незнакомую мне песню на полную громкость и положил в карман своего пальто телефон.

— Умеешь танцевать вальс, танго?

Я покачала головой.

— Я тоже, — развесел он, — Значит, будем учиться вместе.

Парень, ты крайне оптимистичен и непоседлив. Откуда ты такой только взялся? Ни минуты покоя.

— Ну, основы вальса я знаю. В одиннадцатом классе заставили танцевать на выпускной весенний бал. Как я не любил ходить на репетиции. Но было забавно, — поделился он своим опытом, — Так, смотри: песня тактом как раз попадает под ритм вальса, но чуть-чуть быстрее. Я буду отсчитывать «раз-два-три», а ты внимательно смотри на мои ноги, — начал он свой инструктаж.

«I don't tell anyone about the way you hold my hand», — прозвучало в песне. Это была первая строка. Песня началась заново уже во второй раз, пока Алексей показывал мне, что нужно делать. На этих словах он потянулся к моим рукам, чтобы разучивать движения вместе. Я испуганно отошла. Он оторопел.

— Я же сказала — без прикосновений, — возмущённо произнесла я, объясняя свой поступок.

— Я не собираюсь тебя домогаться. Это всего лишь руки… ну и талия. Больше ничего трогать не буду. Клянусь, — уверил меня Алексей, капитуляционно подняв руки.

Убеждена, что танец он затеял именно для того, чтобы полапать меня. Хотя, я поймала себя на мысли, что я совершенно не против. Уже какой раз я замечаю, что ему бы я позволила прикоснуться к себе. Но пресловутая моя гордость не даёт разрешения. Но это же всего лишь руки… и талия…

— Спустишься ниже — без ладоней останешься, понял? — угрожающе заявила я.

— Какая же ты всё-таки суровая девушка, Кира, — вздохнул парень, — Понял я, понял.

Безоговорочная капитуляция. С обеих сторон. Сдача оружия и мирное соглашение.

Алексей осторожно, с опаской одной рукой взял мою ладонь, нежно переплетая пальцы, другую бережно положил мне на талию. Он обходился со мной, словно с хрупким цветком — неправильное движение, и я обидчиво закрою свои лепестки и больше никогда не раскроюсь. Но я была не настолько ранимой, насколько он думал. При случае я просто заряжу ему с ноги, и все дела. Никаких обид, смущений — просто удар.

Шаг вперёд, шаг влево. А нет, вправо. Это он, оказывается, шагает влево. Как сложно! Мы пытались попасть в такт, но даже банально не наступать друг другу на пятки для нас было проблемой. Сколько смеху было. Особенно путалась я. Как человек, никогда в жизни не танцевавший, я передвигалась по бетонированной дороге, словно корова на льду.

«I won't tell anyone how your voice is my favourite sound».

Мне нравилось, как Алексей смеялся. Меня в принципе околдовывал его голос поначалу. Он звонкий, ровный, мелодичный. Вкупе с его превосходно поставленной речью он пленил. Но потом я постепенно привыкла к этому постоянному состоянию очарования в его компании. К прекрасному быстро привыкаешь.

— Поставь сначала, — попросила я и отошла от парня.

В кроссовках было крайне удобно ходить, но танцевать в них было просто райски. Под биты вначале я попыталась изобразить походку танго. Кошачьей поступью, яростно размахнувшись руками в лучших традициях испанского фламенко, я громко топала в такт ритму, словно снова на высоком каблуке, и шла навстречу Алексею. Я думала, он рассмеётся, ведь ради забавы всё и делалось, но он заворожённо смотрел на меня, не спуская глаз, а потом поймал моё тело, и мы закружились в этом квадратном вальсовом танце.

«I don’t need a parachute, baby, if I’ve got you».

Это не совсем походило на вальс. Там смешалось всё, что только можно: немного танго, немного самбы, фламенко, болеро, много импровизированного вальса и много-много отсебятины. Он развернул мою руку, намекая на поворот через плечо, и я сделала это. Затем пошло «крутое пике» в квадрате, после которого мы долго оправлялись от смеха. Мы не успевали в такт, и Алексей закрутил меня так круто, что я чуть не завертелась как юла и не упала, споткнувшись о собственную ногу.

«You're gonna catch me, you're gonna catch if I fall».

Но, не сдаваясь и надеясь, что я способна на большее, я сделала лапис — когда свободная нога описывает круг на полу. Танцевать не умею, зато в детстве обожала смотреть «Танцы со звёздами». В голове что-то осталось.

— Расскажешь, откуда узнал, что я участвую в боях? — прильнув к торсу Алексея, невзначай спросила я.

— А это большой-большой секрет, — ответил он по-детски. Кажется, спародировал «Фиксиков». Откуда он знает этот мультик? Откуда я знаю этот мультик?

— Ты обещал, что расскажешь, если я приду на свидание, — закапризничала я.

«Don't believe the things you tell yourself so late night».

Парень досадно вздохнул, продолжая кружить меня в квадрате.

— Мой знакомый — весьма азартный человек — любит посещать всякие подозрительные места и делать ставки. Однажды он наткнулся на тебя. Недавно рассказал мне, что увидел первую девушку в таком опасном месте. Притом, выигрывающую почти каждый бой. Он сказал, что ты дерёшься до последнего вздоха. Назвал тебя отчаянной и сумасшедшей, — честно признался он.

— Лестный отзыв, — я была довольна, — Надеюсь, он ставил на меня, потому что я приношу бешеные деньги своему боссу, — пренебрежительно проговорила я.

— Почему ты не забираешь деньги себе? — в голосе парня слышался крайний интерес.

— Мне не нужны эти грязные деньги. И дерусь я не ради них. У меня другая цель, — также индифферентно высказалась я.

— Какая?

«Just hold onto me, I'll hold onto you».

Я сделала поворот, оставив его вопрос без ответа. Мы ещё не настолько близки, чтобы посвящать друг друга в личные планы и мотивы.

— В больнице я видела твоих родителей. Они не ладят? — да-да, я задам все интересующие меня вопросы.

— А чьи родители ладят между собой? — отозвался Алексей вопросом на вопрос, уклоняясь от ответа.

— Я верю, что в мире существуют счастливые семьи, — с упрёком откликнулась я. Да, я действительно полагаю, что счастливые хорошие семьи есть, несмотря на то, что вживую я их никогда не видела. Возможно, потому что меня окружают плохие люди.

— Поверь, у меня обычная среднестатистическая семья, которая собачится по поводу и без. Это нормально, — убедил меня парень с отстранённостью в голосе.

— И в каждой семье жену и ребёнка называют бракованными? — я понимаю, что он мне тоже особо не доверяет, но отмахиваться общими пессимистическими фразами — бестактно.

Алексей остановился и горько усмехнулся. Кажется, я попала в самое яблочко. Я не хотела. Не хотела задевать, причинять ему боль. У меня характер такой. Я сама от него не в восторге.

— Тебя в детстве не учили, что подслушивать чужой разговор — плохо? — он нравоучительно отсчитал меня, как дитё малое. Мне самой стыдно стало. Мне пока рано лезть в его личную жизнь. Как и ему в мою. Мы пока закрыты друг от друга. Я ничего не смыслю в отношениях между людьми, но единственное, что я сейчас понимаю — ещё не время.

Он снова закружил меня на этот раз в крайне медленном ритме совершенно не в такт и не в бит, напевая мотив песни.

«I don't tell anyone about the things that we have planned».

— Я никому не рассказываю о наших с тобой планах, — кажется, он перевёл строки из песни, которые только что прозвучали.

«They want to push me down, they want to see you fall».

— Они хотят столкнуть меня, они хотят увидеть твоё падение, — прошептал он мне в ухо снова, всё также напевая мелодию песни.

— Ты у нас ещё и знаток английского? Есть в мире что-то, что ты не умеешь? — иронично спросила я, внутри восхищаясь его разнообразными талантами и познаниями.

— В мире ещё так много вещей, которым я хочу научиться, — улыбнулся он мечтательно.

— Например? — я положила голову ему на грудь и расслабилась, размякая в этих тёплых и нежных объятиях.

— Например, читать мысли. Узнать, о чём ты думаешь.

— Только ради этого? — усмехнулась я.

— Ну, также…

Не успел Алексей договорить, как с диким рёвом сигнализации мимо нас, на ходу меняя траекторию, проехал автомобиль. Вновь безгранично благодарна стремительной реакции следователя, потому что он, взяв меня за талию обеими руками, закрутил и тем самым увёл с пути машины. Сердце ухнуло в пятки. В таких ситуациях я всегда теряюсь. Меня бы давно сбила эта слепая сволочь, не будь тут Алексея. Лёши.

— Воркуйте в другом месте. Чё, места мало что ли?! — крикнул нам вслед водитель, высунув голову в окно.

Мы его не слышали. Точнее, не хотели ни слышать, ни видеть ничего вокруг. Мы смотрели друг другу в глаза, переполненные адреналином и ещё массой химических реакций. В нас буквально взрывались атомы и зарождались вновь. Мы тяжело дышали и тихо растерянно хихикали, но в какой-то момент просто застыли. Алексей несмело, нарочито осторожно приближал свои губы к моим. Он не торопился. Специально давал мне осознать, что собирается делать. Я почти сдалась, поддавшись моменту и ожидая такого желанного поцелуя, но спасовала в последнюю секунду, грубо оттолкнув от себя парня.

— Что ты творишь?! — гневно вскрикнула я.

Парень смотрел на меня, будто улов сорвался с крючка. Нет, он не был зол. У него было по-детски расстроенное личико. Он был грустным и оторопелым. А я была зла и готова была рвать и метать.

— Я ловил момент, — честно признался Алексей. — Прости, если обидел тебя или оскорбил. Я не хотел ничего такого.

Несостоявшийся поцелуй — это один из важных факторов того, что свидание испорчено, и, возможно, отмена повторной встречи. Это был почти крах. Неприятное послевкусие от ложки дёгтя действительно безобразило всю сладость вечера. Я всё сама испортила. Какая жалость.

— Нет, это ты меня извини. Я какая-то неправильная. Я всегда всё порчу, — печально заключила я, стыдясь смотреть парню в глаза. — Я пойду… сама… пешком… Ну, пока.

Господи, какое гадство. Зачем я его оттолкнула? Сработал триггер. Старый добрый детский триггер, который продолжает портить мне жизнь и по сей день.

Я развернулась и пошла прямо перед собой, не оборачиваясь, чтобы не видеть лицо сокровища, которого я упустила.

Никогда не думала, что от отвержения человека будет больно и самой. Неужели это не тот парень, которому я позволила бы себя поцеловать? Разве нет? Или он попадает под тот же триггер, что и остальные? Однозначно нет. Он не такой. Я чувствую, что он другой. Он особенный. И никакой Марине я его не отдам. Вот так просто — ни за что.

Да к чёрту триггер. К чёрту Марину. К чёрту всех. К чёрту всё!

Я резко развернулась и увидела спину Алексея уже на приличном расстоянии. Он уходил. Я стремительно пошагала к нему. Под конец я чуть ли не бежала. Он не слышал меня, залипнув в своём телефоне.

Машина снова вырвалась из недр теней и бесцеремонно направлялась прямо на Алексея, наверное, чтобы припугнуть. Ведь мы всё ещё были посреди дороги. Послышались раздражённые сигналы водителя.

— Са… Лёша! — я развернула его за плечо, но с места мы не сдвинулись. Надо же, чуть Сашей его не назвала.

Как только парень недоумённо и испуганно развернулся ко мне, я впилась в его губы. Так жадно и порывисто, что Алексей от неожиданности обронил телефон.

Автомобилю пришлось нехотя нас объехать. Но на прощание он сигналил так, что, казалось, звук был сильнее ядерного взрыва. Но нам было плевать.

Парень сначала не отвечал на поцелуй, отчего я подрастеряла всю свою стихийную уверенность. Он был шокирован. Но потом он пришёл в себя и взял инициативу в свои руки. Нежно вобрав мои щёки себе в ладони, Алексей углублял свой поцелуй. А я тем временем хваткой дикой кошки вцепилась ему в пальто на плечах. От него пахло мятой. Привкус её остался у меня на языке и губах и охлаждал наш жаркий поцелуй. Казалось, он сжевал целую пачку мятной жвачки.

Но в какой-то момент парень прервал нашу близость, пристально, хищнически посмотрев мне в глаза, и молча, взяв меня за ручку, повёл снова к тем перилам. Я настолько потеряла голову от такого умопомрачительного поцелуя, что сопротивляться у меня и в мыслях не было. Алексей припечатал меня к стене и поставил руки по обе мои стороны. Мы вновь слились в страстном поцелуе. Я и не подозревала, что он может быть таким. Казалось, что он еле сдерживался, чтобы не съесть меня. Непривычно жгучий и дикий. А я непривычно несдержанная и готовая на всё. Я запустила пальцы в его волосы — мягкие, а я думала, что после покраски волосы жёсткие. Мягкие и гладкие. Я отстранилась немного от парня, чтобы отдышаться.

— Я обычно не целуюсь на первом свидании… Никогда… — я не знала, как сказать ему, что в принципе на свиданиях не бывала. А целовалась я примерно год назад. И то это был порыв. Прямо как сейчас.

— Значит, я особенный? — смущённо улыбнулся Алексей, оглаживая мою щёку. Я прильнула, подставляясь под его ласки, так по-кошачьи, доверчиво и преданно.

— Возможно, — лукаво улыбнулась я в ответ.

— Приятно это осознавать.

Мы вместе хихикнули. А потом Алексей понял, что телефон так и остался лежать на земле. Впрочем, это понимание как пришло, так и ушло. Ему было плевать. Я хотела ещё сказать про Марину, но парень приставил свой палец к моим губам, и перерыв закончился.

Плотина рванула. Мы были голодны. Мы не могли насытиться, напиться друг другом, как странники в пустыне, нашедшие оазис. Мы жадно пытались восполнить свою жажду друг другом. Но с каждым миллиметром, что мы прижимались друг к другу, нам требовалось всё больше. Я обхватила шею Алексея и повисла на нём, пока его ненасытный язык хозяйничал в моём рту. Он в свою очередь уже без стеснения обследовал мои бёдра под платьем, за что я прикусывала ему губу, но затем виновато зализывала кровь. Ему можно. Он особенный. Я отодвигала свои границы дозволенного для него и наслаждалась моментом, как и он, совершенно не испытывая отвращения. Это были инстинкты. И если бы Алексей сейчас предложил поехать к нему, я бы безраздумно согласилась…

***

Алексей подъехал к дому, безмятежно вылез из своего ауди и, обходя полосатые оградительные ленты, направился к подвалу, где было совершено убийство. Убийство, как убийство. Он и раньше видел трупы. По телевизору. Нет, один раз он видел настоящее убийство на первом своём деле. Правда, тогда парень в обморок упал. Но сам процесс с результатом в виде тела несравним. Трупов он не боялся.

Зайдя в подвал и встав перед дверью той самой комнаты, Алексей не замешкался, а одним рывком, ни о чём толковом не думая, открыл. И замер. Зря он морально себя не подготовил. К такому даже опытные следопыты не бывали готовы, а тут мальчик, у которого это было всего лишь вторым делом по счёту.

Вокруг кружили люди в форме, но тихо так. Комната была мертвецки безмолвна. А в центре на верёвке болталось до жути изуродованное тело то ли маленькой девочки, то ли мальчика — сразу и не поймёшь, ведь вместо волос был чёрный обгоревший череп.

Алексей застыл на месте как статуя с искажённым от ужаса лицом. Его заметил один из людей, но парень закрыл дверь прежде, чем тот к нему подошёл.

Он стремительно зашагал вглубь подвала по сырому полу, не смотря на капающие с потолка капли. Если бы он заметил, что потолок протекал, то мигом выбежал бы из здания и побежал прочь, но сейчас он был слишком потрясён увиденным. Сев за канализационные трубы, Алексей тихо заплакал, закрыв лицо руками. Он был абсолютно не готов увидеть такое. Он был ещё юн и эмоционален.

К нему подошёл и присел тот самый человек, который на него посмотрел. Это был мужчина лет сорока — сорока пяти, седоватый, но худоватый для своих лет. Наверное, на весе и здоровье в целом сказывалась тяжёлая работа следователя.

— Ты тот самый паренёк, которого мне Андреич обещал? — он задал вопрос Лёше, но на деле говорил с пустотой, потому что парень всё ещё не мог успокоиться. — Тебе сколько лет-то, пацан? Выглядишь совсем ребёнком, — иронизировал мужчина.

— Семнадцать, — вытирая слёзы со щёк, подал голос Алексей.

— То есть он думал, что несовершеннолетний ребёнок мне маньяка поймает? Андреич там совсем с катушек съехал что ли? — громко усмехнулся следователь.

Паренёк укоризненно, даже гневно посмотрел на мужчину, и слеза снова покатилась по лицу, но он больше не шмыгал.

— Она такая маленькая… Он поиздевался над ней, а затем зверски убил! Это маленькая девочка! И она болтается там за стеной! Неужели вы ничего не чувствуете?! — закричал в истерике Алексей, снова ревя.

— Она мертва! — яростно закричал ему в ответ следователь.

— Что? — опешил Лёша, вновь замолчав.

— Тело, которое находится за нашими спинами, больше не маленькая девочка. Это лишь труп маленькой девочки. Он больше ничего не чувствует, ничего не хочет, ни о чём не думает. Просто кусок мяса, болтающийся на верёвке. Я понимаю, что это твоя первая работа с убийством. Новички по-разному реагируют: кто-то застывает на месте, кого-то рвёт, но чтоб плакали — такого не было. Ты слишком ранимый малый. Воспринимаешь всё близко к сердцу. Думаешь, что там человек, а не тело. Но если выдержишь это испытание и не сбежишь, то перестанешь так реагировать. Даже больше скажу — тебе будет всё равно. От тебя требуется не переживать за труп, а найти убийцу. Это всё, что от следователей требуют, — прервав свою речь, мужчина внимательно посмотрел на успокаивающегося мальчика и встал с мокрого пола, — Ну, я пошёл. Если осмелишься присоединиться, то я разрешу тебе расследовать это дело вместе со мной. Если же так и не войдёшь, то катись к мамочке и сиди дома, пацан. Эта работа не для слабаков.

Следователь был слишком жесток с мальчиком. Но нянчиться с детьми ему хотелось в последнюю очередь, поэтому он решил ускорить процесс и поставить ультиматум, чтобы отсеять недостойных. Это он и сделал с Лёшей.

По сути, выбора у парня не было. Либо он, превозмогая себя, идёт в комнату и смотрит на обезображенную девочку несколько часов, либо уходит, сдавшись, но понимая, что Андреич его после этого знать не захочет. На его хрупкие подростковые плечи падала огромная ответственность, потому что Андреич возлагал на него большие надежды. Подвести его — вычеркнуть свои мечты.

Алексей начал биться головой о трубы. Сильно биться.

— Соберись, тряпка. Чего ты разнылся, как девчонка.

С каждым словом он ударялся всё сильнее, рискуя пробить себе голову.

— Я ничего не чувствую. Я ничего не чувствую. Ничего не чувствую…

Парень повторял это как мантру. Сидел он так около десяти минут, пока не перестал всхлипывать. Затем собрался, отряхнулся и направился к комнате. На этот раз не спеша, осторожно открыв её, он нерешительно вошёл внутрь. Следователь встретил его довольным кивком и полуулыбкой. Тело уже опустили на пол. Криминалисты осматривали труп.

— Что думаешь? — мужчина снова кивнул на мёртвое изрубленное тело девочки. — Не зря же мне тебя направили. Авось соображаешь маленько.

Алексей присел на корточки рядом с трупом, сдерживая рвотный рефлекс. Смердело знатно. Осмотрев глазом рубцы на теле и места на коже от притушенной сигареты, парень сморщился, но затем сделал невозмутимое лицо. На пустые глазницы он уже глядел внешне спокойно. Внутреннее буйство эмоций он показать не мог — сочтут за слабость.

— Маньяк, — сообщил паренек свои предположения.

— Ясен пень, что маньяк-садист-педофил-психопат. По пьяни такое не сделаешь, — громко усмехнулся следователь.

Алексей достал из кармана своей чёрной кожаной куртки неиспользованную пару одноразовых резиновых перчаток и, взяв кисть трупа, взглянул на ногти.

— Судя по тому, что ногти подстрижены, но немного отращены, смерть у неё была долгой, — задумчиво проговорил парень, — Возможно, под ногтями ДНК.

— Ты мне сегодня что-то толковое скажешь или нет? — занервничал мужчина, показывая своим видом, что жалел о допущении мальчика к расследованию.

— За пять минут осмотра я ничего не скажу, — ответил тот в тон ему.

Следователь замолчал и принялся осматривать комнату. К телу ему как-то прикасаться не особо хотелось. Пусть этим молодёжь занимается, думал он.

Обследовав всё тело, Алексей сделал предположение, которое всех удивило и рассмешило блюстителя порядка.

— Я думаю — это Годовик.

— О, похвально, что ты знаешь классику, но Годовик уже года четыре никого не убивал. Небось, подох уже давно, — прыснул от смеха следователь.

— Он убивает редко, да. Но почерк похож. Слишком жестоко, но аккуратно. На полу ни капли крови. Я думаю, мы даже отпечатков не найдём в комнате. Я уверен на восемьдесят три процента, что это вернулся в строй Годовик.

…

Алексею пришлось повторить, как убили семилетнюю Владу, много раз. Сначала в отсчётах, потом начальству, но самое сложное, пожалуй, было рассказывать это всё матери девочки. Она долго не могла смириться, что её дочь умерла. Она надеялась, что она пропала без вести и где-то, но жива. Но после того как опознала тело, женщина совсем впала в апатию, и когда парень рассказывал подробности, она уже не плакала, а смотрела расфокусированным взглядом куда-то в никуда. Алексею было больно смотреть, как человек душевно умирал у него на глазах, но лицо его оставалось каменным. Он не проронил ни одной эмоции за всё время расследования. Слова своего наставника о слабости он воспринял как недопущение выражения всякого сочувствия и сострадания к людям. Слишком настоятельно Алексей прислушивался к старшему следователю.

…

Войдя в кабинет и обогнув теперь уже свой рабочий стол, парень провёл по столу и сморщился от увиденной пыли на пальце. Какая мерзость, подумал он. Спешно обернувшись к своему коллеге и соседу по кабинету, который от своего стола в углу шёл к парню, чтобы пожать руку в знак приветствия, Алексей поставил блок ладонью.

— Прошу без лишних прикосновений… Лучше вообще без каких-либо касаний. У меня фобия бактерий. Но я с ней борюсь. Пожалуйста, не обессудьте.

Сосед по кабинету и ещё один только что вошедший коллега посмотрели на него, как на сумасшедшего, но понимающе кивнули головой. Вошедший как быстро пришёл, так и быстро испарился с кабинета. Оставшийся неловко уселся за свой стол и больше оттуда не поднимался. Голову тоже не поднимал, будто Лёша для него перестал существовать.

Парень достал влажную салфетку с кармана и вытер пыль с пальца, затем стремительно скрылся из кабинета. Через десять минут он явился уже с тряпкой, ведром воды и в резиновых перчатках. И бахилы откуда-то достал. Пол казался ему тоже очень грязным. В резиновых перчатках он таки подошёл к коллеге и с сияющей улыбкой поздоровался за руку, дабы не сочли его чудаком криминального отдела. И тогда разговор пошёл, как и генеральная уборка в кабинете. На своём столе Алексей не остановился, отвлёкшись на увлекательную беседу с парнем, и перемыл стол коллеги, шкаф с документами, окно и пол. А затем продезинфицировал раствором хлоргексидина. Коллега был совсем не против.

-…И кем в дальнейшем хочешь работать: следаком или опером? — заинтересованно спросил парень.

— Если я не раскрою дело Влады, то никем я не пойду. Кирилл Андреевич отправит меня обратно в институт. После института отец отправит меня служить в какой-нибудь Казахстан и благополучно забудет о сыне-неудачнике, если я не соглашусь жениться на Наде, — грустно вздохнул Лёша.

— Чувак, то есть у тебя даже выбора нет: раскрыть или отказаться от дела? Если ты его провалишь, то…

— То конец всему. У меня нет права сдаться — позади отец, впереди Кирилл Андреевич. Я как в чёртовом штрафбате, — горько усмехнулся парень и уставший развалился уже на чистом кресле. — Я не думаю, что сердечный приступ у Михаила Сергеевича случился от переутомления. Он был хорошим следователем. Немного бесцеремонным, но дело своё знающим. Он оставил мне подсказки по делу. А про меня никто не знает, так как я был тайным учеником. И теперь дело полностью легло на меня.

— Ты говорил, что уже вёл расследование. Наркоторговля, да? Маньяки не сложнее. Ты должен справиться, — ободрял его коллега.

— В моём первом деле я шёл как оперативник. Просто внедрённый шпион в логово врага. Следователем быть сложнее. Кирилл Андреевич хочет проверить меня в обоих ремёслах. Я и сам желаю узнать, для чего я больше гожусь: гоняться за преступниками со стволом в руках или играть с ними в шахматы.

— Если раскроешь это дело, то иди в следователи. Физическая форма — это, конечно, прекрасно, но если ты умеешь думать головой, то это гораздо полезнее, чем умение метко стрелять.

Алексей усмехнулся, но мысль ему понравилась.

…

Бельгийский полдень чем-то кардинально отличался от российского. Да и люди отличались от российских. И воздух. И самое главное — здания. Они были похожи на средневековые замки. Отличное место, чтобы отречься от реальных проблем и погрузиться в прошлое. Город воспоминаний, подумал Алексей. Атмосфера идеально подходила для разоблачения тайн прошлого. Безупречное место для закрытия дела поимкой классика чистых убийств.

На скамейке в аллее сидел старик в сером пальто и кормил голубей. Их собралось превеликое множество. Они образовывали почти идеальный круг перед пожилым мужчиной. Аккуратные очки, седые волосы, томный задумчивый взгляд — он выглядел презентабельным уважаемым человеком. Таковым и являлся.

Алексей подсел на ту же скамейку, но на противоположный край.

— Excuse me, could I trouble you for a light? — нерешительно произнёс он.

— Не курю, — кратко было брошено ему вслед.

Старик повернул голову, но рассматривал парня как-то без особого интереса. Но так казалось лишь снаружи.

— Надо же! Неожиданно встретить в Бельгии русского человека, — деланно удивился Алексей.

— Русский акцент я узнаю из тысячи. И предложение вы построили некорректно, юноша. Лучше без всяких изысков и преувеличенной вежливости, просто «Excuse me, sir, do you have a light»?

— У меня вечные проблемы с этим английским. Даже не знаю, за что взяться: за произношение или словарный запас, — сокрушался парень.

— За оба. Если хотите выучить язык, вы не должны концентрироваться на чём-то одном. Это так не работает.

— У меня нет времени, — вздохнул Алексей.

— Время найдётся всегда, если есть желание. А если нет времени, значит, вы недостаточно желаете.

— Вы правы. Отсутствие времени — отговорка любого лентяя, — признал парень.

Старик за время диалога повторно не глядел на юношу, но тут мельком бросил взгляд на его коричневые замшевые перчатки.

— Мизофоб?

— Оу, — парень удивлённо посмотрел на свои руки, — Это так заметно?

— Перчатки из синтетической замши в жаркий летний день — таким мазохизмом занимаются только мизофобы.

— Они тонкие и дышащие, — пояснил Алексей, — А вообще, я борюсь со своим страхом: психологи, терапия, самовнушение. Прогресс есть. В детстве я вообще отказывался дышать, потому что был уверен, что в воздухе микробы и они непременно меня убьют. Дошло до того, что однажды я перестал дышать. Задохнулся бы, но не вдохнул. Тогда мама так перепугалась за меня. Она взяла меня в охапку и задышала мне в нос, приговаривая, что воздух из её лёгких самый чистый, потому что она отфильтровала его для меня, потому что мать никогда не сделает ничего плохого своему ребёнку. Она сказала, что всегда будет меня защищать, даже если ей всю жизнь придётся дышать вместе со мной. И я поверил ей и вдохнул. На следующий день она купила мне медицинскую маску и убиралась каждый божий день, не ленясь. Она замечательная мать. Нет, она и вправду замечательная, когда не впадает в маниакальную фазу, — парень уставился на мужчину и горестно улыбнулся. — А ещё она научила меня курить в двенадцать, её третий по счёту хахаль напоил меня до беспамятства ради прикола в тринадцать, а благодаря наркотикам я на время и вовсе позабыл о своей фобии и нюхал порошок прямо с ободка унитаза. Не мать, а мечта, не так ли?

Старик никак не отреагировал на такое откровение. Он по-прежнему кидал птичкам семечки и смотрел куда-то вдаль. Он больше не скрывал свою эмпатичную несостоятельность.

— Дети без детства становятся чёрствыми, дети, озлобленные на родителей — грешниками. «Почитай отца твоего и матерь твою…» сказал бы я, если бы верил в бога. Но бога нет и грехов нет. Заповеди — это лишь способ заставить людей слушаться других людей. Запреты и правила крадут у нас единственное, что у нас есть по праву рождения — свободу.

— Почему вы думаете, что Бога нет?

— Потому что он мне не являлся. Потому что если бы он существовал, я бы ушёл на покой раньше. Бог — это всего лишь границы в наших головах, — зловеще прошипел мужчина и улыбнулся. Впервые за весь разговор. От этого у Лёши пробежали мурашки по коже. Неприятно зазнобило.

— Бог ассоциируется у всех со справедливостью. Но если бы каждый получал, что хотел, разве думал бы он о Боге? Так он и показывает своё существование — не выполняя наших молитв. Но… Скажите, если ваши ожидания вдруг осуществятся, поверите ли вы в Него? — Алексей застыл, затаив дыхание в ожидании ответа. Ответ был не так важен и на ход дела никак не влиял, но для самого юноши он был решающим.

— В бога? Хм… вряд ли. Или… возможно. Всё может быть, — скривил губы в ухмылке старик.

Возможно, он обо всём догадался. Возможно, счёл этот разговор случайным. Возможно… А ведь беседа действительно была абсолютно рандомной. Она ни на что не влияла, ни к чему не вела. Это был разговор двух незнакомцев в аллее, не имеющий продолжения. Этот диалог был важен лишь для Алексея. Он только хотел взглянуть этому человеку в глаза. Увидеть в них что-то, что помогло бы ему принять решение.

— Лишь мы можем воплотить наши молитвы в реальность. Потому что мы боги наших судеб, — твёрдо произнёс парень и протянул руку старику для прощального рукопожатия, — У меня мизофобия, но я не могу не пожать вам руку, мистер. Вы отличный собеседник.

Мужчина как-то с подозрением взглянул на протянутую ладонь. Не предрасположенность к эмпатии усиливала внутреннее чутье — интуицию. Он с самого начала увидел перед собой лиса в овечьей шкуре. Он видел людей насквозь.

— Вы тоже, юноша, очень приятный собеседник, — улыбнулся старик и пожал руку.

Алексей собрано встал со скамейки и направился прямо перед собой. Идя наискосок, он предпочёл ровной асфальтированной дороге зелёную траву. Парень не оборачивался. Он знал, что на него смотрят. Его провожают холодным липким взглядом, полным лицемерия и зловещих тайн прошлого.

«…Годовик уже года четыре никого не убивал. Небось, подох уже давно».

«…Но бога нет и грехов нет…»

«Потому что он мне не являлся. Потому что если бы он существовал, я бы ушёл на покой раньше…»
«Она такая маленькая… Он поиздевался над ней, а затем зверски убил! Это маленькая девочка! И она болтается там за стеной! Неужели вы ничего не чувствуете?!»

Алексей чувствовал. Рвано снимая перчатки с рук, он рыдал навзрыд. Он обещал себе, что больше никогда не будет плакать. Но взглянув этому чудовищу в глаза, он не смог сдержать нахлынувших эмоций. Слёзы катились, и юноша никак не мог это остановить. Он ревел как маленький ребёнок. Он ощущал боль и страх всех двадцати шести жертв, умерших ужасной смертью в его руках. Мурашки бегали по коже, его колотило. Он это почувствовал, лишь посмотрев ему в глаза.

— Это он, — прошептал Алексей дрожащим от всхлипов голосом.

— Отпечатки достал? Погоди с выводами. Дождёмся экспертизы, — послышалось в трубке.

— Это он, я знаю…

Владимир Калужский. Также Дмитрий Анисимов. Также известный как Пётр Смирнов. По официальным данным первое убийство было совершено в двадцать шесть лет. Но позже на допросе он признался, что убивать начал гораздо раньше — в шестнадцать лет. Насиловал и убивал проституток, закапывал в лесу. Никто о них и не вспоминал. После того, как у него зародилась особая страсть к невинным цветкам жизни, именуемыми детьми, он стал весьма популярен в криминальном мире. Сначала убивал раз в месяц, словно конвейер. Но потом поостыл. Начал убивать раз в год-два, за что и получил своё прозвище. После пятидесяти пяти ушёл в долгий перерыв. Желание совсем пропало, утверждал он. Поняв, что теперь его любимое занятие не приносит ему никакого удовольствия, в свой шестидесятый юбилей решил отметить свой уход на покой символическим убийством под номером двадцать шесть. Обычно глаза своих жертв он выковыривал и ел ещё свежими, но Владины он решил оставить себе на память. Позже при обыске их нашли у него в охотничьей избушке в баночке. Они смотрели из стекляшки так опустошённо и умиротворённо. Старик сказал, что ему нравилось смотреть на них, когда ему было одиноко. Ей было ещё более одиноко в маленькой круглой баночке.

А ещё он рассказал, что после того, как его так и не смогли найти после убийства Василисы (первой жертвы), он перестал верить в Бога и в то, что его найдут. И его не находили. Снова и снова. Как бы ни старались. Никогда он не чувствовал себя столь всемогущим и неуловимым. А жертвы вновь и вновь попадали ему в сети. Работая учителем английского языка в школе, найти объект обожания и новой страсти было совсем не сложно. Старик утверждал, что всем сердцем их любил. Каждую. Он хотел делить один мир на двоих. Видеть его их глазами. Их лучезарными невинными глазами.

После того, как наставник Лёши и главный следователь скончался от внезапного сердечного приступа, вся тяжесть этого дела легла на плечи неопытного юнца, который ни бельмеса не смыслил в расследовании. Но его загнали в угол. Слишком жестоко загнали, поэтому он шёл напролом. Полгода почти не ел и не спал, а лишь цеплялся за ниточки, подсказки, улики, малейшие детали. А затем, когда Алексей напал на след учителя, тот сбежал. Просто испарился. Пришлось искать его по всему свету. Говорят, маньяки очень мобильные, и это было правдой. Говорят, они не сумасшедшие, а образованные, адекватные люди — поистине это так. Они не больны — просто их мозг устроен по-другому, не по-человечески. Когда парень это осознал, то начал смотреть на эту группу людей совершенно иначе.

Петра Борисовича Смирнова посадили пожизненно. Но в Бога он так и не уверовал.

Алексей Миронов получил право выбора: идти в оперуполномоченные или в следователи-криминалисты. Он не выбрал ничего…

… Уже пять минут бившись головой об стену, парень стоял на торце здания университета. Это уже вошло во вредную привычку. Как и курение.

— Лучше застрелиться, — недовольно пробубнил он. — Нет, что ты ведёшь себя как слабак? Соберись, тряпка!.. А вдруг она догадается даже прежде, чем я начну? Просто возьмёт и всё раскусит? Тогда всё к чертям пойдёт… Второго шанса не будет. Сейчас или никогда.

С этими словами, которые заметно приободрили его, Алексей в полицейской форме рядового вышел из своего укрытия и пошёл к входу в университет.

Зайдя в здание, парень растерялся. Он не рассчитал, что его борьба с самим собой отодвинет время и приведёт его прямо на перемену. И как он в этой толпе найдёт её? Так, он хотя бы знал, в какой она будет аудитории. Решив, что дальше вестибюля Алексей решительно никуда не пойдёт, он начал разглядывать лица в толпе студентов. Затем немного пораспрашивал у молодых привлекательных учениц, не знали ли они эту девушку. Беседа ради беседы. У одной даже собирался телефончик взять, но другая в толпе случайно увидала нужный парню объект. Парень немного расстроился.

Когда они взглянули друг на друга, Алексей заметил, девушка выглядела крайне испуганной. Как ребёнок, укравший в магазине конфетку.

Она могла догадаться обо всём в любой момент. Загадка была для неё не загадкой вовсе. Она могла разрушить планы парня, как только они посмотрели друг на друга в институте. Но она не хотела. Ей нравилась эта игра точно так же, как и Алексею…

… Они были так голодны. Не могли насытиться друг другом. Там, недалеко кого-то убивали, кто-то горел в собственном доме, кого-то насиловали, кого-то избивали. А они жадно впивались в губы друг друга, и им было всё равно на всё и всех. Они были в своём мирке, в котором существовало лишь двое.

— Обещай, что не оставишь меня, — молебно прошептала Кира.

— Разве я когда-нибудь оставлял? — усмехнулся Алексей и вновь прильнул к губам девушки.