Клетка

— Сыны мои, сыны мои милые! Что будет с вами? Что ждет вас… — глотая горькие соленые слезы, тихим, срывающимся голосом повторяла немолодая на вид женщина со следами рано отцветшей красоты на бледном лице, в розовом повойнике на голове, алых бусах и переднике, расшитом яркими крупными цветами.

Хотя яркость этих прекрасных цветов отнюдь не символизировала ни счастья, ни радости, которые, казалось, должна была испытывать эта худощавая миниатюрная женщина, обреченно глядящая на двух юных черноволосых красавцев, мирно и безмятежно спящих в ароматной душистой летней, чуть подернутой блестящими серебром капельками росы траве. Остап и Андрий. Ее любимые дорогие ненаглядные сыновья, которых она не видала целый год. Ровно год прошел с прошлых каникул, как они приезжали погостить домой на хутор из Киева, где обучались в бурсе.

Находящийся в трех днях езды от Запорожья хутор, которым владел ее муж — казачий полковник Тарас Бульба, включал в себя обширные земельные угодья, хозяйственные постройки, загоны для скота. С рассвета до зари на благо хозяев трудились многочисленные слуги. Там было все для безбедной и беззаботной жизни. Занимающий высокое положение муж, дом — полная чаша, прекрасные сильные сыновья. Что же еще нужно для счастья?

Вдалеке, где бескрайняя зеленая, покрытая летними цветами, словно волшебным ковром, степь сливалась с небом, забрезжил рассвет, погасла последняя, одиноко горящая утренняя звездочка. Степь осветили первые, робкие золотистые лучи солнца. Один из юношей — Андрий — открыл такие же большие и темные, как у матери, но еще не таившие в себе ни печали, ни грусти, а блестевшие молодым задором глаза.

— Мамо… Уже утро? — сладко потянулся он, приветливо улыбаясь матери.

Сев на траву, он обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Мне бы умыться, пока батьку с Остапом не бачат, а то скажут, что я как баба, — протирая сонные глаза, рассмеялся заливистым смехом Андрий.

— Да, сынку, добре. Я зараз принесу воды, — с нежной улыбкой ответила мать, поглаживая его густые, темные, остриженные полукругом волосы.

Младший сын Андрий всегда был с нею ласков, своим нравом он больше напоминал мать, нежели сурового отца. Но и старшего, более жесткого характером Остапа она любила не меньше, ведь он был похож на мужа — того, кого она любила когда-то так безумно, так страстно, со всем жаром своего молодого пылкого сердца, так, как только может любить женщина. Осталось ли хоть что-нибудь от того огромного чувства, целиком охватившего ее душу много лет назад? Она знала, что осталось, несмотря ни на что, даже несмотря на то, что столько лет муж, будто бы специально, старательно уничтожал ее любовь своим несправедливым отношением и жестоким обращением.

Вот и нынче ни уговоры, ни горькие слезы, ни отчаянные мольбы жены не смогли повлиять на твердое решение Тараса увезти сыновей в Запорожскую Сечь. Увезти на следующий же день после их прибытия из Киева. Обучение в бурсе подошло к концу, и теперь из желторотых юнцов им должно было превратиться в настоящих казаков, коим являлся он сам. Да и незачем попусту время терять — разнеживаться, сидя подле женской юбки. Тарас искренне полагал, что это совершенно ни к чему.

— Едем на Сечь. Сечь-мать — вот где наука! — объявил он домочадцам, не терпящим возражений тоном.

Впрочем, таким тоном он говорил всегда. Тарас был жесток и страшно упрям, переспорить его не удавалось никому, тем более слабой женщине. Но все еще оставалась малая толика надежды упросить его повременить с отъездом, хотя бы на несколько дней.

— Неужто ты не уступишь мне несколько дней? Прошу, Тарас. Дай мне побыть с ними хотя бы немного, подывиться на них. — Она попыталась пригладить его длинный поседевший чуб, как делала много лет назад, как пыталась делать снова и снова, но нынче Тарас был глух к ее мольбам.

— Уйди, стара! — лишь раздраженно отмахнулся он. — Бабье дело у печки, иди собери нам еды в дорогу, да поживее!

***

— Мамо, а я такую дивчину в Киеве встретил, — мечтательно улыбнулся собирающей припасы в дорогу матери Андрий. — Така гарна.

— Так привези ее, сынку, свадьбу справим, — погладила его по щеке мать.

Быть может, если Андрий женится, то будет реже покидать отчий дом?

— Но она не наша, — смущенно опустил глаза он. — Она ляшка.

— Так и что же, коль ты ее кохаешь? Окрестим в православие.

— Ежели она захочет, — с сомнением в голосе ответил Андрий.

— Твой брат бы ее не спрашивал*, — горько усмехнулась мать.

Прервав их разговор, на пороге горницы появился Тарас:

— Все готово? — строго взглянул он на поникшую от скорой разлуки с сыновьями жену. — Давай, стара. Неси все сюда, мы зараз едем.

А ведь она не была старухой, но иначе, как «стара», Тарас жену уже давно не называл. Помнил ли он ее имя, которое много лет назад жарко шептал ночами?

***

В девять часов утра диск яркого июльского солнца поднялся уже высоко, освещая хутор своими дарящими тепло, но пока еще не палящими летним зноем лучами. Олесе не терпелось пойти с подружками на речку — искупаться в чистой холодной воде, да и Одарку напоить водицей и оросить освежающими прохладными капельками. А пока она сидела на пеньке под большим раскидистым вишневым деревом, длинными белыми пальцами срывая с темно-зеленых ветвей крупные, спелые, алые и такие манящие ягоды. Вкус вишни пьянил, словно молодая домашняя наливка, которую строгий отец дозволял пить лишь по большим праздникам. Негоже девице пить хмельные напитки, вот выйдет замуж, а там, ежели муж позволит: после свадьбы власть отца над дочерью кончается и начинается власть мужа над женой.

Своему отцу — богатому казачьему полковнику — Олеся привыкла во всем повиноваться, к тому же она восхищалась его силой, смелостью и удалью. Она мечтала, что и у нее будет такой же красивый, храбрый и сильный муж, и конечно же, он тоже будет казачьим полковником. Она была старшей из шести детей — трех дочерей и трех сыновей, а значит первой из дочерей должна выйти замуж. Нынче же, сидя под тенью развесистой вишни, Олеся пыталась представить себе будущего мужа. Каким он будет? Быть может, отец уже кого-то подыскивает; в хуторе проживало немало бравых парубков, желавших посвататься к дочери полковника, да еще такой красавице.