Клетка в голове

Часть 1. Главы 1-8. Часть 2. Глава 1

Клетка в голове

Часть I

1

Резолютивная часть приговора суда

Судья районного суда города Зундий, Кразина О. Ю., при секретаре Бруевой. А. Н., с участием прокурора отдела уголовно-судебного управления прокуратуры города Зундий Онегина Т. Д., защитника адвоката Дотор Л. Э., обвиняемого Громова А. Ф.,

рассмотрев 03.10.20.. года в открытом судебном заседании дело № 54-22/89 об отказе и злостном уклонении Громова А. Ф. 21.09.20.. г. р., уроженца г. Зундий, проходить обязательную военную службу в соответствии с Указом Президента РФ от 7 марта 20.. года «О введении на территории Российской Федерации военного положения» и в соответствии с Приказом Министерства обороны РФ от 1 августа 20.. года «Об изменениях в порядке призыва на военную службу», руководствуясь приведёнными выше Указом Президента РФ, Приказом Министерства обороны РФ, Конституцией РФ, а также УК РФ, УПК РФ и УИК РФ,

ПОСТАНОВИЛ:

Громова А. Ф., признать виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 2, ст. 339.1 УК РФ «Отказ от прохождения военной службы в период действия военного положения». Основываясь на показаниях начальника призывной комиссии по городу Зундий, Растиславова А. В., суд принял решение назначить осужденному уголовное наказание в виде тюремного заключения сроком на 6 (шесть) лет.

С учётом общей обстановки в стране, наказание осужденный будет отбывать в тюрьме строгого режима при ГУФСИН по Новосибирской области.

В соответствии с положением от 12 марта 20.. года «О призыве на военную службу в период ведения военных действий», полное отбытие срока наказания не снимает с осужденного обязанности проходить обязательную военную службу в случае, если на момент полного отбытия срока наказания, в стране не будет отменено военное положение.

2

За несколько дней до суда, Громова привели из СИЗО на беседу с председателем приёмной комиссии небольшого города Зундий, в котором он родился и прожил всю свою недолгую жизнь.

Едва женщина-конвоир ввела Громова в кабинет, председатель приёмной комиссии Андрей Владимирович Растиславов предложил ему стул.

Громов вспомнил старую присказку: «Сесть я всегда успею». Но ничего такого не сказал. Молча сел.

– Как у тебя дела, Лёша? Всё нормально? В СИЗО не трогают?

Громов чуть не рассмеялся ему в лицо. Хотя улыбка, в которой сквозило презрение к чужой глупости, мелькнула на его губах.

«Всё ли нормально?! Как устроился?! Ну, блин, ты и фрукт! Это – СИЗО. Не санаторий! Мне там вонь весь нос забила. Я теперь, наверно, даже нашатырь распознать по запаху не смогу! Жёсткая койка. Скрутка, шлёмка, тромбон и весло третьего срока[1]. А ещё постоянно горящая лампа, которую давно пора сменить, потому что она мигает и гудит. Но когда я об этом сказал тамошнему начальнику, тот ответил, что пока горит – всё нормально. Но все, кто был со мной в камере, уже взрослые мужики, и те постоянно накрывали глаза марочками[2], одеждой, да хоть чем, лишь бы этот кошмар эпилептика не бил им по мозгам. А когда я решил завесить лампу простынёй, в камеру пришла матрёна ментовская и чуть ли не бить меня стала. Меня?! Какая-то драная баба?! Никакого простора для вора не оставили, мусора! Хреново у вас там! Прокурор мышей совсем не ловит!»

Эти мысли пронеслись в его сознании быстрым потоком, но ни одной из них он не озвучил.

– Нормально устроился, – весь его ответ.

«Какой смысл рассказывать ему всё? Там все повязаны – что мусора, что служивые. Честь мундира берегут. Если нет жалоб, нет нарушений – то всем хорошо. Знаю я это – видел».

И потом, Громов хорошо выучил один из важных законов того, как следует поступать, если тебя арестовали. Никому ничего не говорить. Ни следователю о том, что ты совершил, совершал или будешь совершать; ни другим полицейским, что добиваются твоего доверия; и с сокамерниками нужно быть осторожнее – не называть имён родственников, не рассказывать о сделанном. Мало ли – стукач попадётся. Вообще, всегда лучше молчать при чужих. Однако, уже в СИЗО соблюдение этого правила давалось ему нелегко – в первую очередь потому, что Громову было очень скучно. На прогулку не выводят, постоянно следят через видеокамеру, так что ничего запрещённого делать не получается. Чуть повернёшься не по уставу – на тебя орут через динамик, говорят, чтобы ты был на виду, и думать не смел ничего такого. Лежишь бревном и загниваешь. Только и слышно, как в голове шумит. Он сам не знал – отчего. Но был уверен, что это слышат и все остальные. Громов считал, что это чёртова лампочка так гудела. Высоко и противно, но не слишком громко.

Устроился он и вправду не так уж и плохо. В камере было не холодно, насекомых он тоже не видел. Мужики попались свои. Когда Громов вошёл, его спросили:

«За что загремел?»

Он и ответил:

«Да ни за что. Я – невиновен», – их такой ответ, в принципе, устроил.

В кабинете военкома Растиславов продолжил разговор:

– Хорошо. Ну, тогда, давай поговорим. Почему так не хочешь служить?

– Не хочу – и всё.

– Давай без детских отмазок. Мы не в школе. Я ведь говорю с тобой как следует. Ты, я вижу, адекватный мужик.

«Мужик. Да – я мужик. Но тебе в сыновья гожусь. И ты мне сейчас будешь что-то втирать про долг, патриотизм и прочее дерьмо. Не надо мне мозги компостировать!»

– Давай поговорим нормально – без дерьма.

– Без дерьма? Хорошо. Отпусти меня. Просто отпусти. Я уже совершеннолетний и давай сам буду за себя решать – куда мне идти и что делать. Я теперь, закончив школу, могу устроиться на полную ставку на завод или ещё куда-нибудь, буду заботиться и содержать своих брата и сестру, буду жить себе тихо. Но только, если ты меня отпустишь. Скажешь судье, что у меня проблема с сердцем или с желудком. Что-нибудь, чтобы меня оставили в покое здесь, без надзора и чужого командования.

Часть 2. Глава 2

Это было почти тридцать лет назад. Ещё в середине двадцатого века. Виталий был тогда в самом расцвете сил и своей воровской карьеры. К ним в камеру подселили новичка. Только стукнуло восемнадцать лет отцу Громова – Фёдору. Он попался на краже из магазина. Притом его сдали свои же подельники чтобы выторговать себе маленький срок – сказали, что это всё его затея и организовывал ограбление именно он. Составлял план. Распределял роли. Хотя он и вправду всё это делал, но всё равно не считал, что так подставлять его – правильно. Именно тогда Фёдор понял, что с ворами связываться – себе дороже. Продадут, оберут и прикажут спасибо сказать за то, что не убили. Нет, конечно, он держал на них обиду, и первое время хотел отомстить. Но проведя в тюрьме часть срока, решил что оно того не стоит. Не хотелось сидеть ещё и за их убийство. Пусть катятся к чертям собачьим. Он теперь просто принципиально не будет иметь дело с подобными людьми, утверждающими, что они честные, не обманут, за слова отвечают и сделают всё, как нужно.

У Фёдора друзей в колонии не было. По крайней мере, до тех пор, пока он не встретился с Зуевым. Ему Фёдор сразу пришёлся по душе и не только оттого, что они с ним были родом из одного города и могли поболтать о том и сём. Фёдор ему просто понравился, как человек. Держался он с достоинством, делился передачками, за что сам получал свою долю от посылок сокамерников. Не гнушался убраться в камере, если в этот день была его очередь. Не ныл по поводу того, что он невиновен и слишком строго наказан, что ему не хватает Интернета и прочих благ. Но мог и в морду дать, если на то был действительно веский повод. Словом, он вёл себя, как взрослый, а не как малолетка-беспредельщик. Зуев видел в нём мужика, но никак не вора, а человека, который хочет отсидеть свой срок и забыть об этом, как о плохом сне. Вот он и решил взять Фёдора под крыло, чтобы тот не наделал глупостей, не попадался на обманы со стороны других заключённых и, может быть, вышел из колонии почти чистым и умнее по сравнению с тем, каким попал туда. Да и Зуеву был нужен мозговитый и надёжный человек по кое-каким мелким делам для себя – его выбор пал на Фёдора.

При этом в ту пору из новичков в той колонии был не только он. За несколько недель на должность старшего надзирателя был назначен Семёнов Сергей Ильич. Относительно молодой для такой должности, принципиальный перфекционист, соблюдающий букву закона строже, чем мусульмане табу на свинину.

Заступив на должность, он жестоко наказывал в первую очередь заключённых. Не досдал материал или иголку после рабочего дня – значит, украл. В карцер. Удержание из зарплаты. Передачи запрещались на определённый, но максимально возможный срок. Свидания тоже. Драки пресекались охраной чуть ли не более жестоким образом, чем во второсортных фильмах о беспределе тюремщиков. Торговля наркотиками, азартные игры, татуировки (не набивка, а просто её наличие), даже мужеложство – всё это попало под строгий запрет и контроль. Притом пассивных он наказывал даже жёстче, чем тех, кто себя гомосексуалистами не признавал, но силой заставлял других ублажать их. Впоследствии на суде Семёнов говорил, что хотел воспитать таким образом у притесняемых чувство уважения к себе: мол, под страхом наказания они должны были активнее отстаивать свою честь.

А когда он узнал, что среди заключённых есть так называемые «воры в законе», он впал в ступор. Говорил:

– Как? Почему? И вы допускаете, чтобы их содержали наравне с обычными осужденными? Они же их всех под себя подомнут. И будут вольготно жить за их счёт.

Вот тогда начался беспредел. Воров гоняли за всё. Кто-то на этаже недосчитался буханки хлеба – виноват главный вор этажа. Он точно главный организатор. В карцер. Без передачек, свиданий. Почти всё нажитое (честным путём и не очень) имущество изымалось, как краденное. Воры не вылезали из карцера. Всегда было, за что их туда отправить, ведь они хотели и привыкли жить лучше, чем средний заключённый. А иначе как нарушая какие-то правила поведения – это было невозможно устроить.

И вот, в какой-то момент назрел бунт. Воры еле-еле смогли втайне сговорится друг с другом не нарушать ни единого правила, пока всё не будет готово к «операции». Они практически никому не доверяли, не говорили об этом ни с кем. И потом, заранее обсудив день и час, каждый вор завёл других заключённых, подбивал их на бунт. Один в рабочем бараке, во время шитья простыней, другой в столовой, третий на прогулке. Одни убеждали красивыми речами. Другие – авторитетом. Третьи – посулами. Но у всех получилось сделать то, что нужно. Поскольку были заранее подготовлены обращения, прощупаны все ниточки, что нужно было затронуть в каждом отдельном случае, даже контингент на который нужно воздействовать определённым образом, подбирался под определённого вора-зачинщика. Но больше всего на руку бунту сыграла сама новая система жёсткой власти в колонии. Осужденным уже самим всё это надоело. Им было нужно только разрешение воров и небольшая искра с их же стороны.

К вечеру колония «пылала». Не буквально, конечно. Было несколько небольших поджогов со стороны отдельных беспредельщиков, но воры, поднявшие это восстание, дали команду не устраивать ничего подобного и пресекать такие вещи. Ведь иначе бунт будет выглядеть не как попытка улучшить условия своего существования, а как дебош головорезов, затеянный только ради того, чтобы посеять хаос.

Колония находилась не далеко от областного центра, так что весть о бунте разошлась быстро и привлекла внимания СМИ, а затем и государства.

Однако, прежде, чем переговоры начались, произошло кое-что ещё. Прибывшая на место группа спецназа, по негласному указанию Семёнова, проникла в один из захваченных бараков с целью изловить и вытащить оттуда зачинщиков мятежа. И первым им попался именно Зуев. Он, конечно, отбивался как мог, но куда ему одному, хоть молодому и горячему, хоть с ломом наперевес, против четырёх матёрых мужиков с дубинками, шокерами и резиновыми пулями (только обезвредить, но не убивать – таков был приказ). Его подстрелили из травматического пистолета резиновой пулей – попали в лоб. Он завалился на пол. У него случилось сотрясение мозга. Дыхание сделалось поверхностным, пульс – слабым. Быстро его осмотрев, спецназовцы не нашли признаков жизни и решили, что Виталий погиб. Они бросили его и отправились дальше за остальными авторитетами.

Часть 2. Глава 3

И сейчас Зуев решил для себя – если сын Громова в первые несколько дней не ударит в грязь лицом, то возьмёт его под свою крыло, как в своё время его отца. Просто Голливудская история какая-то!

Громов плохо скрывал своё волнение – Зуев быстро это приметил. Глаза вора вообще обязаны замечать всё, всегда и везде. Зуев решил немного разрядить обстановку:

– Ну, что скубздился, как будто на сосульку сел?! Выбирай шконку[1], располагайся.

Про себя Зуев подумал:

«Пусть посидит да переварит то, что попал на зону. Хотя, думаю, до него уже дошло, что теперь происходит в его жизни».

Громов не знал, что ему делать. Вроде начал он неплохо, потом попал впросак, а теперь вообще какие-то чудеса в решете. Старший по камере знал его отца. Но Громов не припоминал, чтобы отец что-то рассказывал из своей тюремной жизни. Просто для Фёдора это была закрытая тема и уж тем более её не стоило обсуждать со своими детьми.

«И не поймёшь его. Вроде сначала оглядел, как прощупывал, с пренебрежением что ли, потом удивился слегка, а теперь щурится да ухмыляется, глаза блестят – точно открытую инкассаторскую машину увидел. Кажись батю знает, а каким макаром они знакомы? И в каких отношениях? Может, он на отца зуб точит? И если да – почему? Что делать? И чего он хочет? Что заулыбался? Неужели к пидорам посадили?! Сука! Даваться нельзя. Уж лучше вскрыться[2] ночью, пока не опетушили[3]. Иначе – конец. Уже не жизнь будет».

Громов выбрал себе нары внизу, под местом Никиты. Он приступил к обустройству в камере. Но как только начал разворачивать своё постельное бельё, ему захотелось показать своим сокамерникам, что он правильный человек. И это была уже вторая его ошибка, совершённая менее чем за полчаса. В тюрьме не следует выпячивать себя без надобности – это явный признак того, что ты просто рисуешься перед остальными и нужно тебе далеко не то, о чём говоришь:

– Если нужно сделать прописку, то я готов.

Третья ошибка – неопределённость обращения. «Если нужно» явно говорит о полной растерянности человека. В тюрьме либо делай, либо нет. А лучше – вообще сиди да молчи. Четвёртая ошибка – прописка это ритуал для дураков, которые хотят стать авторитетными, или выдают себя за таковых. Фактически Громов прописался в камере после того, как вытер ноги об лежащее на полу полотенце. Только сам он этого не понял. Просто знал о том, что брать в руки полотенце – не принято.

Никита сразу оживился.

– Да – ну, снимай рубаху, заверни тромбон в простыню и ложись…

«А парень не без странностей. Надеюсь, что это не глупость» – подумал Зуев, но в этот раз всё-таки решил вытащить Громова из им же самим созданной ситуации.

– Сергеич – не шуми. Понял? – Зуев сказал первую часть легко, как говорят другу, когда тот громко говорит, а у тебя самого голова свинцовая с похмелья. А вот уже в «понял» прозвучала лёгкая, но явная повелительная нотка.

– Хорошо, будь по-вашему, – ответил Никита и включил для себя телевизор.

Не то, чтобы Никита был каким-то изувером, которому нравилось причинять кому-то боль или издеваться. Да и сел он не за что-то страшное, а за вполне воровское преступление, хоть и было его дело не без подковырки. Но до чего же он любил подшучивать над людьми. Особенно когда они сами ставили себя в неловкую ситуацию. А здесь – на зоне при строгом режиме подобные развлечения кажутся человеку глотком холодной воды в жаркий день. Потому что сейчас для заключённых тюрьма содержит в себе очень и очень много скуки. Одни находят для себя времяпрепровождение – рисуют, делают фигурки из хлеба, получают образование. Другие же развлекаются за счёт окружающих.

Только после слов Зуева Громов понял, что опять сделал что-то не так. Теперь он уже всё чётче и чётче для себя понимал тюремное правило о молчании и то, как порой трудно его соблюдать.

Поняв, что молчание сейчас для него более, чем уместно, Громов решил наконец им воспользоваться и не говорить, пока его самого о чём-нибудь не спросят. Лучше для него сейчас будет пока просто наблюдать.

Прошло несколько часов. Никита смотрел телевизор, Зуев спал, а третий сокамерник читал книгу, предварительно вставив себе в уши затычки, чтобы его ничто не отвлекало. За всё это время этот третий не сказал ни слова. И Громову это не очень нравилось. Уж лучше пусть проявит себя с худшей стороны, чем вообще не показывает, кто он такой. Непонятный это был для него человек. Громов всматривался в него довольно долго. Тот это заметил, посмотрел на Громова поверх читаемой им книги – глядел без каких-либо эмоций и, казалось, даже без каких-то мыслей. Громова смутила эта игра в гляделки – не выдержав от отвёл взгляд и принялся распаковывать вещи. А чтец вернулся к своей книге.

Звали его Павел. Он был из современных анархистов. Той породы идеалистов, которые верили в то, что плохая власть ещё хуже, чем отсутствие всякой власти. Выступал он против войны, против налогов, против какого бы то ни было правительства, когда оно непосредственно находится у власти. В итоге его поймали на приготовлении к «террористическому акту», как это обозвал в обвинительном заключении следователь.

Павел держался гордо, даже чересчур. Ему не нравилось то, что его посадили с обычными уголовниками и большую часть времени он молчал, читал, иногда смотрел телек. Павла не трогали только потому, что он хоть и верил в своё дело, но никому не прочищал мозги по поводу того, что люди в России живут неправильно. Всё это Павел держал при себе и считал, что человек должен сам прийти к тем же выводам, что и он. Иначе стать настоящим анархистом невозможно. А промывкой мозгов пусть занимается правительство. Плюс – Павел выполнял кое-какие поручения для Зуева (и только для него). Подшить одежду, выполнить мелкую тюремную работу. Стиркой он не занимался – считал это ниже своего достоинства. Дел с ним больше никто не имел, да и ему не больно-то этого хотелось.

Вскоре принесли обед.

Заключённые сошли с мест, чтобы каждый мог получить поднос. Павел разбудил Зуева. Тот попросил взять его поднос и поставить на стол. Иной вор бы ел, не сходя с нар, но Зуев не любил марать своё место отдыха.

Часть 2. Глава 4

Тюремная жизнь состоит из рутины. И ещё раз – рутины. И ещё раз – рутины. Мало кто из воспевающих уголовное заключение, и тех людей, кто его отбывает, думают об этом. Многие считают это прекрасным опытом, чтобы научиться разбираться в жизни и в людях (куда там армии). Для кого-то это шанс завести полезные знакомства и навыки. Кто-то просто не умеет себя содержать и поэтому отправляется в этот государственный «интернат для взрослых».

Некоторые уверены, что их там ждут необычайные приключения, вроде раскрытия заговоров против себя и своих друзей, дерзкого побега, шатания по дикой местности в поисках тихого угла, где не достанут правоохранители. А иногда придётся решаться идти на дело, брать большой куш, чтобы обеспечить своё существование и опять уходить от погони, которая жаждет установить справедливость и равновесие. А ты вертел на триста шестьдесят градусов справедливость и равновесие в обществе, потому что для тебя – ты сам и есть всё мировое сообщество.

Но так бывает в книгах и фильмах. А настоящая тюремная жизнь – это рутина. Слишком хороша охрана, слишком надёжны замки и стены. Постоянное наблюдение. Поговаривают даже, что при первом медосмотре, когда тебе ставят прививку, одновременно вживляют под кожу жучок для слежения, на случай побега. Всё это, конечно, отрицается властями, но некоторые заключённые горазды на выдумки всяких басен (а чем им ещё заниматься?). Порой находятся люди, принимающие это на веру.

«Хотя, конечно, есть тут у нас на зоне один мастак – взламывает эти чипы. Отстегнёшь мне немного – я вам организую встречу. А там глядишь, если свезёт – и воля рядом. Тут, за стеной – меньше полуметра…»

Но в основном люди, попадающие в тюрьму, конечно, понимают необходимость своего заключения и просто хотят побыстрее отбыть срок, а по возможности сделать это с пользой для себя.

Но рутину всё равно никто не отменяет. Одна камера, одни морды, одни нравы. И всё это умножается на несколько лет собственной жизни. Во многом, как и жизнь любого среднестатистического обывателя большой «свободной» Земли.

Подъём в строго отведённое время (как в казарме). Поверка. Заправка коек (некоторые камеры даже проверяют на то, как хорошо они это делают). Очередь в туалет. Завтрак. Физзарядка (но без всякого инвентаря – чтобы осужденные вдруг не оздоровели и не посворачивали лебединые шеи всей женской охране). Работа (в семьсот двадцать третьей камере, куда попал Громов, занимались шитьём). Обед. Прогулка. Поверка. Ужин. Личное время. Поверка. Сон.

Для Громова такое в тюрьме было больше похоже на дикость. Естественно, подобная элементарная правда тюремной жизни вводила его в ступор. Особенно физзарядка и работа. Он что – попал в лагерь труда и отдыха?!

Первую неделю ходил как в воду опущенный. Никита иногда его подкалывал, Зуев ознакомил с азами тюремной жизни и тем, как тут живут люди. Павел, же не обмолвился с Громовым и словом.

Но, человек так устроен, что ко всему привыкает или просто со временем свыкается (а это не одно и то же). Но чем моложе человек, тем больнее и дольше у него проходит процесс отказа от благ и розовых мечтаний. Ведь насколько трудно поверить в шестнадцать лет, что не ты – центр всей Вселенной. Не ради тебя живут люди. Что ты – не уникален. И твоя судьба не будет удивительной. А здесь, в тюрьме: вставай; заправляй; приседай; работай; оправляйся; спи. Делаешь всё то же, что и все вокруг. И всё по команде. Что же это за такая уникальная судьба?!

Зуев много наблюдал за Громовым и начал замечать то, что ему неймётся. А если молодой беспредел разбуянится, начнёт бросаться на стены и решётки, потом на людей… Кто его там знает, до чего доведёт это безделье и самого Громова и его сокамерников.

– Лёшка – чего на тебе лица нет?

– Не спрашивайте.

Из всех своих сокамерников он только к Зуеву обращался на «вы». Никита сам попросил его перейти на «ты».

– Да ладно тебе отнекиваться. Мы ведь здесь все вместе сидим. И проблемы у нас во многом общие. Брось – думаешь, что я в своё время не метался вот точно так же?

– Да, знаете, всё вот не то, кажется. И идёт всё как-то не так, и я будто не там, где думал…

– Ну, давай поговорим по душам. Подсаживайся – я знаю, что такое озноб, – каркнул своё Никита с верхних нар.

Зуев посмотрел в его сторону. Он уже понял то, что Никита хочет опетушить Громова. Зуев такого непосредственно в камере не допускает никому. Однако он не сможет всё время быть рядом. Хотя вроде как, сидя в одной камере, почти без отлучек в течение суток это кажется невозможным – потерять контроль над этой ситуацией. Но это ведь – тюрьма. Как будто для такого нужно много времени. Громов должен здесь закрепиться в определённом положении – а для этого ему нужно найти какое-нибудь общественно полезное (для других заключённых, естественно) дело.

– Да – было и такое. Могу сказать, что от этого обычно спасает какое-то дело из тех, чем ты промышлял на воле.

Зуев хотел сказать «занимался», но вырвалось это лагерное «промышлял». Он пытался искоренить феню из своего лексикона. Теперь она ему претила. Выучился по молодости, а бросить трудно. Всё равно, что завязать с выпивкой или курением.

Громов понял его намёк и воспринял это, как тест на свою воровскую профпригодность.

– Ну… у меня неплохо получалось чинить вещи. Там – какие-то механизмы, электронику некоторую…

Тут у Зуева возникла идея. Встречал он в одной из отсидок прелюбопытное устройство – коробочную зажигалку на воде и электричестве. С огнём в тюрьме всегда были проблемы.

Зуев подозвал Громова поближе к себе и говорил шёпотом – рыбий глаз висит и слушает.

– Ну, смотри. Нам здесь без огня туго – сам видел. Спички и зажигалки отбирают, а покурить хочется всегда. У охраны просить – не с руки. Но я знаю, как можно сделать одну штуку, которую и спрятать можно легко и работает она как часы. Я тебе её опишу, расскажу как она действует, и достану материалы. Сделал бы сам, но не мастак я в технике и в точности как её нужно сделать, чтобы она работала, не помню. А ты, если разбираешься в физике или механике, должен сделать всё как надо. Ну, как – согласен?

Часть 2. Глава 5

Приближался Новый год. Время довольно странное для тюрьмы, поскольку каждый нет-нет, да старается провести его весело и приятно. Ну, может, за исключением охраны. Они всегда должны держать себя в строгости и быть начеку. Хотя даже охрана иногда даёт себе послабление.

В камере Зуева он сам и Никита старались запастись хорошими продуктами – мясными изделиями, фруктами и овощами, даже сладостями. Использовались для этого разные способы – возврат старых долгов от других заключённых, бартер между камерами, потрошение передачек, покупка в тюремном ларьке. Павел, будучи немного нигилистом, не очень тяготел к чревоугодию во имя языческого праздника, поэтому он некоторое время оставался в стороне. Но не долго.

Громов же был очень занят – он пытался соорудить духовку. За неделю до тридцать первого декабря на общем собрании семьсот двадцать третьей камеры все сошлось на мысли, что справить надо как следует – новое десятилетие, как-никак. Зуев предложил приготовить пирог. Он утверждал, будто знает, как его можно заделать в тюремных условиях. Это непросто, но вполне возможно. Все ингредиенты он достанет, при условии, что остальные согласятся помочь. Никита будет стоять на контрабанде, как обычно, Громов сварганит печь, а Павел замешает все ингредиенты и достанет посуду.

Последнему нужно было временно пожертвовать свою миску для этого, а также поработать над тюремной ложкой – проделать пять-шесть горизонтальных прорезов, шириной три-пять миллиметров. Венчика достать никому в Карзолке не удалось, а тесто нужно замесить как следует, не то получится чёрт-те что. Прорезы пришлось делать обломком полотна от ножовки по металлу в те часы, когда камера не под наблюдением. Вообще, Павел не очень-то хотел соглашаться на весь этот кипишь. Для него Новый Год – обычный день, когда старый календарь приходит в негодность. Но его уговорил Зуев. Как ни крути, а он под крыло его взял – надо помочь.

Громов же, наоборот, загорелся отметить праздник с размахом. Так что новость о гулянии и пироге воспринял хорошо. Взялся за дело с душой – даже чертёж нарисовал – это был куб из стекла, без дна с двойной нагревательной спиралью на подставке. Состояла духовка из пяти небольших листов стекла, двух кипятильников, куска кирпича или камня (только плоского) и чего-нибудь, чтобы заделать стыки между стёклами. На это Зуев дал ему рецепт тюремного клея из хлебного мякиша. Громов возразил, что при использовании хлеба клей может разбухнуть – и тогда привет стеклу. Но Зуев его успокоил – клей этот выдерживает практически всё. Рецепт придуман давно, но используется по сей день. Значит, вещь хорошая.

Самым трудным было достать стекло. Зуеву пришлось поднять все свои контакты на тюремном складе. Повезло, что куски стекла нужны были небольшого размера. Не то бы их не вынесли на себе те добрые люди, что там работали. Кирпич взяли там же. Всё остальное прислали соседи по камерам, которых попросили об одолжении.

Пластиковые ручки с кипятильников Громов снял – не то расплавятся. Откусил вилку у одного из них и оголённые контакты просто намотал на штифты другого штепселя. Свободная розетка-то в камере одна. Трудно было склеить листы стекла между собой. Для этого Громов выстраивал подпорки из книг, чтобы зафиксировать стёкла. Притом вся конструкция строилась под его нарами, чтобы скрыть всё действие от камеры, которая рано или поздно включится. Склеивание и сушка длились весь день. Каждый стык клеился отдельно, чтобы обеспечить качество работы. Громову даже понравилось этим заниматься. Ощущение причастности к общему делу, на радость всей камере заряжало. Своей работой он действительно гордился, когда закончил печь.

Громов даже устроил небольшое испытание для неё. Поставил дном вниз и налил внутрь немного воды. Потом взял печь в руки и принялся вертеть её, просматривая каждый стык – нет ли где течи. Обнаружилась парочка прорех, которые были тщательно замазаны клеем. Зуев и сам начал больше уважать Громова за всё это.

Казалось бы – такому человеку, как Зуев должны были сделать одолжение и пропустить в тюрьму обычный пирог, заказанный с воли или как часть передачки. Но он не слишком любил обращаться к охране с подобными просьбами. Нет-нет, да надуют. Заберут по формальному поводу себе или прорежут его насквозь несколько раз, чтобы проверить – нет ли внутри чего-нибудь запрещённого. Тогда это будет не пирог, а бисквитно-кремовый паштет с разным мелким мусором вроде пыли или волос. Да и к тому же – хоть Зуев был вор авторитетный, но для тюремного начальства это мало что значило. Не положено, значит – не положено. Плюс, взамен на подобную услугу охрана могла потребовать от Зуева ответной любезности. А это, по большому счёту могло быть всё что угодно – от стукачества до провокации. Он, естественно, не хотел ничего такого. Приходилось выкручиваться своими силами.

Весь кипишь начался с самого утра тридцать первого числа. В начале дня двери всех камер постоянно хлопали – то открывались, то закрывались. Шум, хлопоты с уже подвыпившими и кайфовавшими. Обыски, крики, ругательства.

Для пирога была в наличии мука, дрожжи, сахар, немного сухофруктов. Одна из камер подогнала даже тёртую корицу. Но не было яичного порошка (а настоящие яйца сейчас даже на воле достать было не так просто и дёшево).

Семьсот двадцать третья пустила просьбу найти для них яичный порошок по всей тюрьме. Но приходили только ответы: «Не видели. Не знаем где есть. Попробуем найти». Искали долго. Ничего не нашли. Тогда Зуев отослал письмо вольнонаёмным в столовой, чтобы порошок нашли они и принесли его к нему в камеру вместе с едой. В столовой тоже никак не могли помочь. На воле с подобным шиком дело обстояло немногим лучше, чем в тюрьме. Война – как-никак. Дефицит всего.

С ранья в камеру начали стучаться контрабандные посылки и письма с последними донесениями. Никита был на взводе:

– Мало того что проспаться не дали – ещё и работать погнали. Максимыч – отпусти, бля, народ мой.

Ему было не по нраву рвать задницу из-за какого-то там чёртового пирога. Жили и без него хорошо.

Часть 3 Глава 1

Тюрьма, бесспорно, меняет людей. Любое наказание, будь то штраф или заключение преобразует человека. И нередко в худшую сторону.

В Америке у заключённых, приговорённых к смертной казни во время интервью часто задают вопросы из разряда: чувствуете ли вы, что приговор в отношении вас справедлив? И все как правило отвечают, что нет. Что им было бы лучше отсидеть пожизненное заключение. Что они озлоблены из-за того, что горстка людей без их согласия росчерком пера решила всю их судьбу окончательно и бесповоротно. Что приговорённые не видят, как их казнь может сделать мир лучше. И уж тем более не понимают, как их смерть поможет пострадавшим от их рук или родственникам погибших.

Однако в ином случае единственное и лучшее, что можно сделать для человека – это отправить его в тюрьму или в сумасшедший дом. Не стоит забывать о справедливой каре, но для кого-то кара превращается в пытку. Другие же умудряются получать во время заключения определённые навыки и даже наслаждения. Часто тюрьма портит людей. Хороший там становиться плохим или униженным. Плохой не исправляется, а наоборот, вскоре возвращается в бетонное лоно.

Но все заключённые, за очень редким исключением жалуются на бессмысленность. Бессмысленность своего заключения, бессмысленность приговора, бессмысленность насилия над духом и телом, бессмысленность улетающих тюремных будней, недель, месяцев и годов.

Из-за самой разнообразной бессмысленности у людей болеет разум. Необязательно чем-то опасным, вроде помешательства, шизофрении или паранойи. Часто верх берёт самая обыкновенная скука или глупость.

Спустя несколько недель после празднования Нового года камера семьсот двадцать три давно перешла в рутинный режим существования.

Павел читал. Никита «плевал в потолок», развалившись на нарах, и вперился в ящик.

Зуева вызвали на свидание с дочерью. Он очень любил и всегда ждал её визитов. Единственная не осуждала его образ жизни, что «бросил семью, навлёк стыд и позор». Хотя эта мысль Зуеву и претила, казалось, дочь его понимает. Вот только он совершенно не желал ей подобной судьбы.

Громов же решил перестелить нары. Постель вконец сбилась набок, да и бельё пора было стирать. Он расстелил скрутку, разложил её по отдельности на соседних пустующих лежанках и принялся ровнять матрас, когда в коридоре послышались шаги. Кто-то остановился около двери. Все были уверены, что это Зуев вернулся. Но в камеру ввели нового жильца. То был Арсен Харлов – попутчик Громова по этапу.

И стоило последнему признать Харлова, ему сразу захотелось довести того до белого каления. Не совсем даже от злости, а больше от скуки и самое главное – от бессмысленности. Как ни крути: тюрьма – это стресс. А что может быть приятнее для среднестатистического человека в стрессовой ситуации, чем видеть, что кому-то в этом мире хуже, чем ему самому?!

Громов считал, что именно так и поступают взрослые люди с теми, кто над ними когда-то посмеялся. Ему казалось, что только дети должны терпеть такое и не отвечать обидчику.

Харлов же давно забыл про тот случай, когда он прыснул со смеху из-за того, что надзирательница ударила какого-то левого парня просто за то, что он задал ему вполне нормальный вопрос. Харлов, естественно, не посчитал свой смех за личное оскорбление своего попутчика. Он был уверен в том, что любой смех в любой ситуации не является оскорблением для другого человека. Хотя если бы в похожей ситуации кто-то посмеялся над ним самим, то этого человека Харлов запомнил.

Подростковая глупость, несдержанность, их фаворитизм и максимализм всегда приводят к плохим последствиям. И в тюрьме это страшнее, чем в обычной жизни в десятки раз. В первую очередь потому что у человека уже нет ограничения в голове.

«А что со мной ещё могут сделать?! Посадить в тюрьму в тюрьме? Казнь уже давно отменили. Ничего мне из-за этого не будет».

– Ну, здравы будьте, – Никита поприветствовал Харлова. – Откуда к нам, и сам, кем будешь?

– Сергеич, – не дожидаясь ответа, встрял Громов, – давай я встречу парня.

Никите напустил на себя недовольную мину, но недолго думая, вернулся к телеку – шла программа с симпатичной ведущей.

– Ну, давай – прими по всем законам, – ответил он и повернулся к экрану.

Громов же воспринял ответ Никиты, как полный карт-бланш. Это его только подстегнуло. Он уже придумал, как приколоть этого зверя-фраера.

– Ну, здорова, – сказал Громов не протягивая Харлову руки.

Тот немного замялся.

– Здарова. Меня Арсен зовут.

– А кликуха у тебя какая?

Харлов снова тормознул.

– Не получил ещё.

– Ну, всё впереди. Я Лёха. Технарь. На шконке Никита…

– Сергеевич, – назидательно прибавил тот.

– За столом Павел. Он у нас анархист, так что поаккуратнее с ним.

Павел даже ухом не повёл. Он с головой ушёл в Ницше. Что же ещё читать такому, как он?

– С нами ещё живёт Зуев Виталий Максимыч – старшой по хате, но он щас на свиданке[1]. Ну – чё стоишь? Падай на шконку.

Видимо Харлов счёл, что всё идёт вполне нормально. Он осмотрел камеру. Свободно было только три места. Два у унитаза и одно в стороне от него. Естественно он выбрал место Громова.

Тот понял, что Харлов у него на крючке. Стоило ему бросить свои вещи на его нары и начать распаковывать их, как Громов начал действовать.

– А ну-ка стапэ, – он подошёл к Харлову впритык. – Ты чё, попутал, что ли? Тебе кто сказал, что здесь свободно?

Харлов растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Здесь не было ничьих вещей.

– А это всегда значит, что шконка свободна? Не – тут всё сложнее, чем ты объясняешь. Шконка эта моя.

– Да я не знал.

– А поинтересоваться было трудно? Ты чё – рот зашил себе, чтоб на допросе куму лишка не сболтнуть?!

– Нет.

– Тогда с хуя ли ты чужие нары занял? Только для того, чтоб наехать на меня?! Чё, думаешь, что эта шконка для меня слишком хороша и я должен сидеть у параши?!