Клятва на крови и шёлке

Пролог

Тишина реставрационной мастерской — моя религия. Здесь время замедляется, подчиняясь неторопливому танцу кисти, растворителя и вековой краски. Здесь нет места долгам, страхам, крикливой реальности за толстыми стенами особняка. Здесь только я и взгляд женщины с портрета, написанного за сто лет до моего рождения.

Именно в этой тишине его голос прозвучал как выстрел.

— Мисс Соколова.

Я вздрогнула, и капля лака упала на защитную плёнку, а не на холст. Чудо. Обернуться не хотелось. Я знала, кто там. Не по лицу — я видела его лишь однажды, мельком, на фотографии в деле отца. Но по тому, как сгустился воздух, как замолчали даже пылинки, танцующие в луче лампы.

— Вы нарушаете правила, — сказала я, не отрываясь от портрета. Голос, к моему удивлению, не дрогнул. — В мастерскую посторонним вход запрещён. Это губительно для живописи.

— Я многое губил в своей жизни, Лея. Картины — вряд ли самое страшное, — он произнёс моё имя с какой-то странной, грубой нежностью, как будто пробуя на вкус.

Я медленно повернулась на вращающемся стуле.

Он заполнил собой дверной проём. Не просто высокий. Массивный. Широкие плечи в идеально сидящем тёмно-сером пиджаке, руки, сложенные на груди. Руки, на которых даже через дорогую ткань угадывалась сила, привыкшая ломать, а не создавать. Но лицо… Оно не было злым. Оно было пустым. Как чистый холст, на котором кто-то углём набросал только самое необходимое: твёрдый подбородок, прямой нос, и глаза. Серые, холодные, как лед в стакане виски. В них не читалось ни злорадства, ни гнева. Только расчёт.

Артем Ворон. Тот, кому мой отец должен был целое состояние. Тот, чьи проценты съедали мою жизнь, даже после того, как папы не стало.

— У меня нет денег, — сказала я, снимая увеличительные очки. Ладони были липкими. — Вы и так это знаете. Следующий платёж только через две недели. И он будет, как всегда, неполным.

— Я знаю, — кивнул он. Сделал шаг вперёти. Запах — дорогого мыла, свежего снега с улицы и чего-то ещё, тёмного и металлического, как оружие. — Я не за деньгами.

Он подошёл к моему рабочему столу, к стеллажам с банками и кистями. Его взгляд скользнул по инструментам с любопытством хищника, изучающего незнакомую добычу.

— Вы любите своё дело, — констатировал он. Не вопрос.

— Это не дело. Это часть меня.

— Тогда вам будет сложно с ним расстаться. — Он повернулся ко мне. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Долг вашего отца, с учётом процентов, пени и моих… издержек на его взыскание, составляет сумму, которую вы не заработаете за три жизни, Лея. Даже с вашим талантом.

В груди похолодело. Так вот оно как. Конфискация оборудования. Продажа мастерской. Конец всему.

— Мастерская не в залоге, — выдохнула я. — Её оформляла я.

— Меня не интересует мастерская, — отрезал он. Его взгляд упал на меня, медленный, изучающий, с ног до головы. Так смотрят на лот перед аукционом. Оценивая сохранность, потенциал, возможную прибыль. — Меня интересуете вы.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и невыносимое.

— Я… не понимаю.

— Всё просто. Вы становитесь моей. На определённых условиях. На год. Ваш долг будет считаться выплаченным. — Он говорил ровно, как зачитывает пункты контракта. — Вы будете доступна, когда я захочу. Вы будете сопровождать меня на мероприятиях, когда это потребуется. Вы будете выполнять мои просьбы. Без вопросов. Без возражений. Без… лишних эмоций.

Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Я слышала о таких «сделках». В тёмных кулуарах арт-мира шептались о богачах, покупающих не только картины, но и натурщиц, балерин, студентов консерватории. Но чтобы это касалось меня…

— Это противозаконно, — прошептала я, отступая, пока спиной не уперлась в стол.

— Закон, — усмехнулся он, и это было первое проявление чего-то живого на его лице, — это то, что я диктую. У вас есть младшая сестра. Вера. Шестнадцать лет. Хорошо учится. Мечтает о медицинском.

Лёд сменился адреналиновым ужасом.

— Вы не посмеете.

— Посмею, — парировал он без тени колебаний. — Её будущее, её безопасность, её невинность — всё теперь имеет цену. И эта цена — ваше согласие.

Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до нуля. Его пальцы, длинные, с идеально подстриженными ногтями, коснулись моей щеки. Прикосновение было удивительно тёплым. И от этого — ещё более кошмарным.

— Вы красивы, Лея, — сказал он тихо, почти задумчиво. — Неброско. Но в этом есть… чистота. Мне интересно, как быстро её можно запачкать. Или сохранить. Всё зависит от вас.

Я хотела плюнуть ему в лицо. Вырваться. Заорать. Но перед глазами стояло лицо Веры. Её смех. Её будущее, которое я клялась защитить после смерти родителей.

Слёзы, горячие и беспомощные, подступили к горлу. Я сглотнула их, подняв подбородок.

— А если я откажусь? Вы убьёте меня?

Он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха. Дыхание было горячим.

— Смерть — это милость, Лея. Я предложил вам не милость. Я предложил вам договор. Самый важный в вашей жизни. — Он отстранился, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде искры. Не доброе. Азартное. — Итак? Вы согласны стать моей собственностью? Или я начну собирать долг с того, что вам действительно дорого?

Тишина мастерской стала оглушительной. Я слышала биение своего сердца. Видела отражение своей бледности в его ледяных глазах. Это был не выбор. Это был приговор.

Мои губы шевельнулись беззвучно. Потом я выдохнула одно-единственное слово, которое перечёркивало всю мою прежнюю жизнь.

— Согласна.

Уголок его рта дрогнул — нечто вроде победы.

— Умная девочка. Завтра в восемь вечера за вами заедет машина. Будьте готовы. — Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся. — И, Лея? Не пытайтесь сбежать. Не прячьтесь. Вы теперь часть моего имущества. А за свою собственность я всегда плачу сполна. Или забираю с избытком.

Глава 1: Первая ночь

Ровно в восемь вечера подъехал не лимузин, как я почему-то ожидала, а чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Окна в моей квартире выходили во двор, и я видела, как из машины вышел водитель — крупный мужчина с непроницаемым лицом — и замер у подъезда, устремив взгляд на мою дверь. Он не звонил. Он ждал. Как палач ждёт приговорённого.

Вера в это время была на дополнительных занятиях по химии. Я оставила ей записку на холодильнике: «Уезжаю на срочную работу, возможна ночёвка. Деньги на карте. Не беспокойся». Ложь легла на бумагу горьким послевкусием. Я собрала небольшую сумку — минимум одежды, паспорт, ту самую расписку отца, завёрнутую в плёнку. Не знала, зачем. Наверное, как напоминание о том, с чего всё началось.

Я выглядела, как на похороны. Простое чёрное платье без украшений, туфли на низком каблуке. Ничего, что могло бы намекнуть на «сделку». Я была ничем. Пустым сосудом, который он собирался заполнить по своему усмотрению. Пусть попробует.

Водитель молча открыл дверь. Я села в салон, пахнущий кожей и каким-то дорогим, хвойным ароматизатором. Машина тронулась плавно, увозя меня от моего старого района, от знакомых вывесок, от жизни. Я не смотрела в окно. Я смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. Они не дрожали. И это было страшнее.

Мы ехали не в центр, а в противоположную сторону, к загородной черте. Район элитных закрытых посёлков. Ворота с охраной, длинные аллеи, утопающие в снегу и освещённые стильными фонарями. Дом появился неожиданно: не помпезный замок, а длинный, приземистый, современный особняк из тёмного кирпича и стекла. Он выглядел как бункер. Или тюрьма.

Машина остановилась у крыльца. Дверь открылась не водителем, а другим человеком — немолодым, в строгом костюме дворецкого.
— Мисс Соколова. Прошу. Вас ожидают.

Меня провели через холл с высокими потолками, где на стене висела одна-единственная, огромная абстрактная картина в мрачных тонах. Воздух был прохладным и стерильным. Ни звука. Ни признаков жизни. Меня привели в кабинет. Тот же стиль: массивный стол из чёрного дерева, стеллажи с книгами, которые, казалось, никогда не открывали. И он.

Артем Ворон стоял у панорамного окна, за которым темнел лес. На нём были тёмные брюки и просторная тёмно-бордовая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Без пиджака. Он казался более… человечным. И от этого — более опасным.
— Вовремя, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ценю пунктуальность.
Я не ответила. Просто стояла посреди комнаты, сжимая ручку своей сумки.

Он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе.
— Чёрный. Предсказуемо. Но подходит. Подчёркивает бледность кожи. Завтра мы займёмся твоим гардеробом.
— Я не нуждаюсь в гардеробе, — выдавила я. — У меня есть своя одежда.
— Была, — поправил он холодно. — Теперь всё, что тебе нужно, будешь получать от меня. Это правило номер один. Ничего своего. Ни мыслей, ни вещей. Ты — чистый лист.

Он подошёл к бару, налил в два бокала что-то янтарное.
— Коньяк. Пригодится, — протянул он один мне.
Я не взяла.
— Я не пью с незнакомцами.
— Я не незнакомец, — он поставил бокал передо мной на стол с тихим стуком. — Я твой хозяин. И советую начать привыкать к тону и формулировкам. Это облегчит процесс.

Я молчала, глядя на жидкость, в которой играли отсветы света.
— Где я буду… жить? — спросила я наконец.
— Здесь. На втором этаже. У тебя будут свои апартаменты. Ты сможешь перемещаться по дому свободно, кроме моего кабинета и западного крыла. Выезд — только со мной или с моим сопровождающим. Телефон ты сдашь. Общение с внешним миром — через моего секретаря, и только по необходимости. Сестра может звонить на стационарный номер в доме. Раз в день. Пятнадцать минут.

Каждое слово было ударом. Изоляция. Полная. Я стала узником в золотой клетке.
— Это… ненормально.
— Это необходимо, — отрезал он. — Ты — актив. Дорогой актив. И я защищаю свои инвестиции. От внешних угроз. И от твоих возможных глупостей.

Он отпил из своего бокала, изучая меня.
— Теперь о главном. Твои обязанности. Помимо того, что уже обсудили, есть ещё одна. Ты будешь поддерживать этот дом в… приемлемом эстетическом состоянии. Я слышал, у тебя есть вкус. Докажи.
— Я реставратор, а не декоратор.
— А теперь ты — то, что я скажу. — В его голосе впервые прозвучала сталь. — Всё. Вопросы есть?

Вопросов была тысяча. Но все они застревали в горле комом бессилия. Я покачала головой.
— Отлично. Тогда приступим к первой части нашего соглашения.

Он отставил бокал и подошёл ко мне. Близко. Так близко, что я снова почувствовала его тепло и тот тёмный, опасный запах.
— Сними платье, — сказал он тихо, но так, что эти слова врезались в сознание.

Я замерла. Теоретически я была готова к этому. Практически — нет. Никакая теория не могла подготовить к леденящему душу унижению вот так, посреди кабинета, под его безразличным взглядом.
— Я… — голос предательски дрогнул.
— Лея, — он произнёс моё имя как предупреждение. — Правило номер два: выполнять просьбы без промедления. Платье. Сейчас.

Мои пальцы онемели. Я потянулась за молнию на спине, но не могла попасть. Он вздохнул, как бы устало от моей неловкости, и сам провёл рукой вдоль моего позвоночника. Лёгкое касание через ткань обожгло кожу. Молния расстегнулась с низким шелестом. Платье ослабло на плечах. Я не двигалась, не дыша.

— Всё, — сказал он. И это было не ласково. Это был приказ.

Я стянула платье, позволив ему упасть к ногам. Осталась в белье — простом, хлопковом, не предназначенном для чужих глаз. Мне хотелось скрыться, исчезнуть. Но я стояла, стиснув зубы, глядя куда-то мимо его плеча.

Он не торопился. Он смотрел. Его взгляд был тяжёлым, физическим, как прикосновение. Он изучал каждую линию моего тела с холодным любопытством коллекционера, осматривающего новое приобретение.
— Повернись, — скомандовал он.

Я повернулась, чувствуя, как горит спина под его взглядом. Стояла так, может, минуту. Может, час. Время потеряло смысл.
— Достаточно, — наконец произнёс он. — Теперь сними остальное.