Клятва, скреплённая плотью

Глава I: Истариэ

А’келеб эльдиэ вар, а’иста мен-тар.

(Кристалл души сияет в предначертанной тьме.)

— Что? Ты просишь, чтобы я отдала руку свою этому… чащобному отродью?

Впервые за все двести восемьдесят семь вёсен своей жизни — а для эльфа Айлиндора это лишь первый росчерк зрелости — голос Исилмель сорвался с хрустальных высей и наполнился жгучим металлом. Её поза, всегда подобная замершему в вечности кристаллу, дрогнула. Черты, отточенные будто грани онисфорума, исказила тень неподдельного, почти варварского отвращения. В её огромных очах цвета лунного света вспыхнул не холодный отсвет, а живое пламя гнева.

Она предстала перед троном не в доспехах, а в платье — воплощении айлиндорского идеала о нетленной, возвышенной красоте. Её волосы, серебристо-белые и прямые, словно нити судьбы, сплетённые богиней, тяжёлым потоком струились по плечам. На челе её покоился не тяжёлый венец власти, а иста-келеб — венец судьбы, сплетённый из ветвей светлого дерева с листьями-кристаллами. Он излучал тихий, внутренний свет, отмечая её кровь, но без намёка на войну. Само платье было множеством слоёв струящегося эльфийского газа цвета неба перед рассветом. Но сердцем наряда был лиф — тор-келебрин, грудница-кристалл. Он был отлит из золота, ажурного, как зимний узор, и в его плетение были вплетены осколки души Келеб-Дин, тихо светившиеся в такт её дыханию. Её запястья украшали нор-тили — браслеты-напоминания, сегодня безмолвные.

Перед ней, непоколебимый как скала в Пещерах Молчания, восседал король Элрондор Айлинви. Две с половиной тысячи лет лежали на нём мудростью и не были бременем. Его серебряные волосы ниспадали строгими линиями, а в глазах цвета зимнего неба мерцали целые звёздные россыпи.

— А’маэле… — голос его звучал как отдалённый звон хрустальных колоколов. — Сие не желание, а истариэ. Во благо народа нашего. Ветра с востока несут песню перемен, и даже вечный камень ищет опору в корнях древних. Союз с Таур-Варан — щит от грядущей бури.

У высокого окна, купаясь в холодном свете, резвился принц Келебримбор. Его сто два года делали его келеб-мин — кристальным дитятей, полным жизни, чуждым спокойствию веков. Его взъерошенные белые волосы метались, а рядом, мелодично звеня, порхал детёныш груфокрыла, чешуя которого переливалась как осколки самой пещеры богини.

— Но что, если в сырых дебрях, среди… племени, что не ведает полировки души, свет Элентильмы во мне угаснет? — голос её снова стал ровным, но в нём зазвучала ледяная трещина страха. — Связь моя с камнем… Лот-тили а’нор…

— Дар богини, а’маэле, даётся навек, — голос короля приобрёл твёрдость стали. Его рука поднялась в умиротворяющем жесте. — От первого вздоха и до последнего. Прими судьбу свою, дочь моя. Ты — кровь Айлинви, и я не позволю, чтобы ты уподобилась ветру, что мечет пыль. Мы — народ лучезарный. Роли наши отполированы с рождения. Ночь Души не только даёт силу. Она ткёт судьбу. Твоя — быть оплотом.

Взгляд его отплыл в воспоминания. — Эленвир, — обратился он к строгой эльфийке в серебристо-сером. — Подготовь её. Пусть узнает путь, что ей предстоит. И… — Лёгкая, едва уловимая тень смущения коснулась его черт. — И поведай, что должна дарить меле́т женщина… чтобы сердце супруга обрело покой.

Исилмель почувствовала, как холод стыда сковал её горло. Спор был окончен. Склонив голову в безупречном поклоне, она прошептала:

— Анн-нэ, адо́р. Да будет так, отец.

Повернувшись, она пошла прочь, и слои газа заструились, а кристаллы на лифе тихо вздохнули. Проходя мимо брата, она коснулась его волос — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

И тогда по её щеке, безупречной как слоновая кость, скатилась слеза. Она не была водой. Она была сильма-нор — слезой-звездой, упавшей и рассыпавшейся светящейся пылью.

Келебримбор замер. Его глаза, яркие как летнее небо, наполнились болью. Он бросился к ней, обвив руками, не боясь смять изысканные ткани.

— Исиль… Сестра, не уезжай, — прошептал он, и в его голосе звучала вся боль мира.

Она присела, сравняв их взгляды. Маска растаяла, и в её взоре вспыхнуло солнце мелет — безграничной любви, что она хранила лишь для него.

— Не печалься, келеб-мин, — голос её стал тёплым, как первый луч после долгой ночи. — Возвращаться буду чаще, чем сменяются фазы луны. Ты и заметить не успеешь.

Он кивнул, сжав губы. Затем, помня уроки, они совершили леб-эст — Жест Сердца. Два пальца к виску — обители мысли, к груди — источнику чувства, и лёгкий, глубокий поклон друг другу.

— Храни свет свой, но́ро-мин, — тихо молвила она, поднимаясь.

— А ты — свой, и́силь-аэ, — ответил он, и в его взоре горела непоколебимая вера.

Она выпрямилась, и бесстрастная, кристальная маска вновь легла на её черты, обрамлённые сиянием венца. И пошла за Эленвир, навстречу своей истариэ, оставляя в зале лишь эхо света и тихую, детскую печаль, что звенела как хрустальный звон.

Тяжёлые, резные двери из бледного эбенового дерева, инкрустированные серебряными рунами молчания, бесшумно сомкнулись за Исилмель, отсекая мир тронного зала с его неотвратимыми решениями. Она оказалась в Галерее Вечных Отражений — главной артерии Дворца Айлинви, воплощении философии своего народа.

Дворец был взращён и высечен. Стены из слившегося белого мрамора и светлого песчаника струились плавными арками, подобными застывшим волнам. Они стремились ввысь, поддерживая своды, украшенные фресками из самоцветов: ляпис-лазури для неба, изумрудной крошки для лесов, алой огненной опалесценции для восходов. Пол являл собой зеркальную мозаику из отполированного оникса, яшмы и молочного кварца, в котором, как в спокойной воде, отражались идущие и мерцающие своды.

Истали были вплавлены в самые стены, словно в живую плоть. Внутри них, усмирённые волями магов-светотворцев, дремали источники ровного, холодного сияния, подобного лунному, бестеменного. Этот свет рождался из самой материи. В нишах стояли изваяния прежних королей и героев, высеченные из цельных глыб алебастра и оникса, их черты настолько идеальны, что казались лишь уснувшими на миг.