Клыки Дикой Природы

1. "Однажды на рассвете"

Время — странная кисть. Древние говорили, что она стирает всё, оставляя лишь белый лист… но они ошибались. Да, время чистит холст, но не окончательно. Просто… накладывает слои пыли, мха, слой забвения, слой новой крови. Если знать, куда смотреть, можно увидеть мельчайшие мазки, каждый штрих, сделанный лапой зверя на полотне вечности.

Прошло много лет, и я больше не чувствую холода. Снег, лежащий на пике Белой Горы, проходит сквозь меня, словно тело — лишь воспоминание. Никто не заметит, произнеся: «Просто ветер…»

И вот, сижу на самой высокой точке мира — там, где когда-то одна любовная пара отыскали вход в некую «Долину», но теперь её нет. Более я не чувствую ничего хорошего в здешних скалах и пещерах. Но смотря вниз, вглубь веков, когда прошлое почти исчезло из памяти, мне вновь открывались картины…

Часть 1. «Галерея первых»

Как давно это было? Век? Может, два или три? Память бывает такой короткой, если проводить время в центре вечности. Столько жизней, столько судеб я запечатлил глазами, сохранив картины… Я закрываю глаза и вижу их, мои первые «картины».

Пусть меня там и не было, но слова передают истинный смысл, даже если кто-то пытается солгать или преувеличить. Самовлюбленный лис, который научил этот мир гордости, произнеся: «Я существую, и это важно!» Эгоизм сыграл свою роль, придав миру новые краски, новые образы. Например, его сын, Кип, ставший как наследником характера своего отца, так и светлым пятном новых идей. Будущим…

Я вижу тьму подземелий. Чёрный кот, прошедший сквозь ад, чтобы понять цену того комфорта, что он однажды потерял. Его картина учит, что благородство — это не чистая шкура, а стальной стержень, выработанный силой духа и опыт, выбитым на душе.

Я вижу бескрайнюю воду. Где три полосатых брата стали «повелителями берега». Они доказали, что границы, расстояние и предрассудки существуют только в голове. Так много пережили в своих жизнях, своих умах. Я вижу смерть… жаль…

Тогда мир был прост, словно Ночь и День. Мы искали себя, были детьми, играющими в большой песочнице, названной ласково «мир». Приятное время, такое беззаботное и свободное…

Часть 2. «Тени несбывшихся мечтаний»

К сожалению, мир не стоит на месте, как и его жители. Старые законы на месте, но мы уже выяснили, что на свет рождаются «личности». Жаль, что не все так беззаботны и просты. Каждый раз, когда я смотрю на леса севера, мне становится грустно. Там, где небо всегда затянуто свинцом, клубится тьма.

Ох Скалл… Я часто думаю о нём. Не как о враге, а как о трагической ошибке естественного хода вещей, неудачного стечения обстоятельств. Что, если бы высокомерный Ярл не нашёл ту проклятую книгу? Что если бы Скалл не был предан названным братом? Возможно, его сила, его неукротимая воля стали бы крепкой опорой для этого мира, а не клыками, готовыми порвать его жителей. Стоя вершине горы, я долго думал о нашей последней встрече…

«Ты проповедуешь невмешательство. Говоришь: «Пусть растут цветы». Вот только сорняки растут быстрее. Без контроля, без твёрдой лапы, их станет слишком много, ведь где один — там и сотни…»

Я помню их — жертвы познания, искушения, трагедии… Тени прошлого отражались на мире… и в его алых глазах.

«…Это цена твоей «свободы», цена «случайностей»…»

Видя их, я винил во всём себя: «Не доглядел. Не успел. Не смог направить…» Хотя, какая теперь разница…

Зиф. Маленький фенек, мечтавший зажечь солнце. Я помню его восторг, когда луч маяка разрезал туман, словно маленькое солнце, пойманное в клетку. Это был чистейший акт заинтересованности, изобретательности. К сожалению, сказки имеют и несчастливые концы. Теперь его гениальный ум служит мрачному господину, запертый в механизмах, лишённый души. Если бы я вмешался… Если бы ветром подхватил его в падении… Но стоило ли?

Рикс — хорёк с умом, достойным великих свершений, и хитростью, подобной лисьей. Его горе было таким огромным, непреодолимым, что исказило его светлый мир, полный радости и семейного тепла. Так хотел справедливости, но нашёл лишь… Малыш посчитал себя судьёй, но забыл об ответственности, о будущем, о старых законах. Рикс мог бы стать великим кем-то поистине великим, помогая своему брату и подруге строить большие плоты, а после — целые корабли. Вместо этого он стал «инженером смерти»: опустошённым, одиноким, «падшим». До сих пор помню ту сцену, когда такое безобидное создание решило избавить мир от себя, дабы более не навредить.

Сильвер, друг мой, прости, что забросил тебя теми водами в Союз… Серебряный Лис. Рыцарь, чьё сердце было слишком большим для этого жестокого мира. Помню их с нежной Акеми на обрыве. Я видел любовь, которая могла бы примирить хищников, связать извечных врагов. Чёртова… земля со своими непредсказуемыми толчками. Если бы камень задержался хоть на секунду… Всё было бы хорошо. Они бы жили у моря, как и мечтали. Сильвер не злой, правда. Отчаявшийся «принц», желавший лишь «быть». Как жаль, что его «идея» исчезла вместе с его Акеми.

Я вижу эти альтернативные линии. Мир, где Зиф освещает путь кораблю, на котором Рикс следует к причалу, выкрикивая слова благодарности маленькому инженеру. Мир, где Сильвер и Акеми растят щенков, в которых течет кровь двух враждующих кланов. Но история не знает альтернативы. Картина написана маслом, а не акварелью. Смыть невозможно, слой не отодрать, не повредив холст. Можно лишь нанести новый поверх…

Часть 3. «Вирус Разума»

В своих размышлениях я спускаюсь с горы, лечу над лесами, над реками, над руинами городов, однажды сияющих, словно день. Прошло много лет, и мне хотелось бы видеть иное, но альтернативы нет, как уже было сказано. Я вижу то, о чём предупреждал Скалл. Я называю это «взрослением», но взросление — болезненный процесс.

Мир меняется стремительно. Слишком стремительно. Раньше было так: «Я волк и я ем зайца»; «Я заяц и я бегу от волка». Жизненный танец, жестокий и честный. Старые законы… Теперь всё иначе.

2. "Тень и Изгнанник"

Часть 1. «Наверх»

Я поднимаюсь по ржавой лестнице, и каждый скрип металла под лапами звучит как стон. Эти руины, забытые всеми, скованные природой, навевали самые страшные мысли. Стены внутри покрыты слоем пыли и плесени, а через разбитые окна проникает холодный ветер, неся с собой запах мокрого бетона, гниющих листьев и далёкого дождя. Лестница изогнута, ступени прогнуты под весом сотен лет, ржавчина осыпается мелкой рыжей пылью, цепляясь за мою шёрстку. Я лезу наверх, потому, что только там, на «крыше мире», можно на миг почувствовать нечто… Вернее, хоть что-то почувствовать. Казалось, вся эта серая каменная масса внизу тянулась бесконечно: заросшие травой улицы, деревья, пробивающиеся сквозь асфальт, как зелёные когти, рвущиеся на свободу. Нет никого и ничего… Лишь ветер…

«Зачем я это делаю?» — спрашиваю я сама себя с ноткой горечи, — «Стоит ли оно того? Правдивы ли легенды и сказания?»

Ступень. Ещё ступень. Лапы скользят по гладкому металлу, когти царапают поверхность, дабы не сорваться в тёмную пропасть лестничного пролёта. В воздухе висит запах плесени и старой бумаги… И они снова приходят. Голоса. Такие живые, будто всё было вчера, будто я могу повернуть назад и всё изменить…

Часть 2. «Тогда мы были вместе…»

— Ксандра, не лазай так высоко! Упадёшь и разобьёшься! — кричала моя мать, пока её серая с белыми лапками шёрстка топорщилась от беспокойства, когда я прыгала по высоким полкам склада. Каждая скрипела под моим весом, как сейчас эта лестница.

— Не упаду я, мам! Смотри, уже почти долезла до потолка! — кричала я, хвастаясь своей ловкостью. Чувствуя, как ветерок от моего прыжка шевелит усы.

Склад был огромным: высокие потолки с трещинами, через которые просачивался лунный свет, горы картонных коробок, набитых забытыми вещами Древних — тряпками, банками, странными пластиковыми штуками. Запах там был уютный: смесь пыли, мышиных следов и тёплого молока от кормящих матерей.

Мама только качала головой от таких деяний своей дочери. Её жёлтые глаза блестели в полумраке.

— Ты упрямая, как твой отец. Только не говори потом, что я не предупреждала. Живо спускайся!

Я спускалась, но не потому, что боялась — просто чтобы не расстраивать маму. Мы спали все вместе в большой куче меха, в углу склада, где пол был покрыт старыми тряпками, мягкими от времени. Прайд был такой огромный — целых двадцать семь кошек: котята с пушистыми хвостиками, молодые коты с блестящей шёрсткой, старейшие с седыми усами.

— Мур-мур…, — мурлыкал кто-то рядом, словно колыбельная для всех. «Кто храпит?» — шипела моя дорогая сестра Лира, её рыжая мордочка морщилась в притворном раздражении.

— Это не я! — отвечала я, толкая хорошего друга лапой в бок. Рыжик был толстым оранжевым котом, всегда сонным и ленивым.

— Я не храплю! Я… дышу громко! — оправдывался он, открывая один глаз, и мы все начинали фыркать от смеха, катаясь по тряпкам.

Тенгри заходил вечером, садился на самую высокую коробку — ту, что имела вид трона. говорил тихо, но твёрдо и гордо…

— Сегодня мы взяли много добычи. Мыши бегут к нам сами. И завтра будет так же, ведь мы вместе!

— Мы вместе! — ответили все хором.

Я тогда верила, что это навсегда. Прайд был моей крепостью: стены из бетона, полы усыпаны крошками от старых коробок, а воздух полон запахов семьи. Мы охотились на мышей, что шныряли в трещинах, играли в догонялки среди разных вещей прошлого, делились историями о мире за стенами. «Древние ушли», — говорила мне мать, — «но мы остались. И этот мир теперь наш…»

А потом та ночь. Луна была яркая, полная, светила через трещины в крыше, отбрасывая серебристые полосы. Я не могла уснуть, вышла погулять, чувствуя прохладный ветерок на шёрстке. Вдруг, заметила нашего Тенгри у границы земель — старой стены, поросшей мхом и плющом, что отмечала конец территории прайда. Он стоял в тени, большой чёрный силуэт с шрамами через плечо, и говорил с кем-то… неизвестным. Тихо, шипяще, словно змеи в траве. Я подкралась ближе, прячась за обломком бетона. Было страшно, сердце колотилось в груди.

— …Сами понимаете, это выход из ситуации, — говорил Тенгри.

— Плата будет высокой. Ты готов принять её? — поинтересовался «чужой», хриплый и холодный голос, от которого у меня мурашки по спине пробежали.

— Если это сохранит мир — да, — ответил вожак. Я замерла. Сердце стучало так громко, что я боялась — они услышат. Убежала обратно так быстро, как только могла, не сказав никому. Думала: «Это не моё дело. Вожак знает, что делает. Он всегда прав». Но внутри что-то заныло, как предчувствие бури.

Часть 3. «Мои дорогие…»

Рекс появился однажды на охоте. Мы оба целились в одну жирную крысу, что шныряла среди коробок.

— Отпусти, это моя! — зашипела я, прижимаясь к земле, мышцы напряжены для прыжка.

— Да? Ну ладно…, — ответил он спокойно, его серые глаза блестели в тусклом свете. Он был крепким, с гладкой шёрсткой, покрытой пылью от руин, и парой свежих шрамов на лапах, — могу поделиться…

— Я не делюсь, — огрызнулась я, но в голосе была нотка любопытства.

— Тогда, может… посоревнуемся. Кто быстрее поймает — тому и еда, — предложил кот, смотря мне в глаза.

—Ты проиграешь. Я всегда выигрываю!

— Посмотрим. Готова?

Он проиграл! Крыса была моей. Но потом Рекс подошёл и положил свою долю прямо к моим лапам.

— Не радуйся раньше времени, завтра я выиграю, — сказал кот.

— Завтра? Ты уже планируешь завтра? — удивилась я, чувствуя, как внутри теплеет.

— А почему нет? — его голос звучал мелодично в моих ушах.

И вот, мы вместе: охотились бок о бок, наши тени сливались в полумраке склада. Ночью он прижимался ближе:

— Ты холодна, Ксандра, — говорил он. Его дыхание такое тёплое…

А когда родилась Миа… О, это был самый яркий день. Она появилась на свет в уютном углу, на куче мягких тряпок. Маленькая, чёрно-белая, с пушистым хвостиком и огромными глазами, что открылись через неделю.

3. "Легенда"

Часть 1. «Наверх»

Я поднимаюсь по ржавой лестнице, и каждый скрип металла под лапами звучит как стон. Эти руины, забытые всеми, скованные природой, навевали самые страшные мысли. Стены внутри покрыты слоем пыли и плесени, а через разбитые окна проникает холодный ветер, неся с собой запах мокрого бетона, гниющих листьев и далёкого дождя. Лестница изогнута, ступени прогнуты под весом сотен лет, ржавчина осыпается мелкой рыжей пылью, цепляясь за мою шёрстку. Я лезу наверх, потому, что только там, на «крыше мире», можно на миг почувствовать нечто… Вернее, хоть что-то почувствовать. Казалось, вся эта серая каменная масса внизу тянулась бесконечно: заросшие травой улицы, деревья, пробивающиеся сквозь асфальт, как зелёные когти, рвущиеся на свободу. Нет никого и ничего… Лишь ветер…

«Зачем я это делаю?» — спрашиваю я сама себя с ноткой горечи, — «Стоит ли оно того? Правдивы ли легенды и сказания?»

Ступень. Ещё ступень. Лапы скользят по гладкому металлу, когти царапают поверхность, дабы не сорваться в тёмную пропасть лестничного пролёта. В воздухе висит запах плесени и старой бумаги… И они снова приходят. Голоса. Такие живые, будто всё было вчера, будто я могу повернуть назад и всё изменить…

Часть 2. «Тогда мы были вместе…»

— Ксандра, не лазай так высоко! Упадёшь и разобьёшься! — кричала моя мать, пока её серая с белыми лапками шёрстка топорщилась от беспокойства, когда я прыгала по высоким полкам склада. Каждая скрипела под моим весом, как сейчас эта лестница.

— Не упаду я, мам! Смотри, уже почти долезла до потолка! — кричала я, хвастаясь своей ловкостью. Чувствуя, как ветерок от моего прыжка шевелит усы.

Склад был огромным: высокие потолки с трещинами, через которые просачивался лунный свет, горы картонных коробок, набитых забытыми вещами Древних — тряпками, банками, странными пластиковыми штуками. Запах там был уютный: смесь пыли, мышиных следов и тёплого молока от кормящих матерей.

Мама только качала головой от таких деяний своей дочери. Её жёлтые глаза блестели в полумраке.

— Ты упрямая, как твой отец. Только не говори потом, что я не предупреждала. Живо спускайся!

Я спускалась, но не потому, что боялась — просто чтобы не расстраивать маму. Мы спали все вместе в большой куче меха, в углу склада, где пол был покрыт старыми тряпками, мягкими от времени. Прайд был такой огромный — целых двадцать семь кошек: котята с пушистыми хвостиками, молодые коты с блестящей шёрсткой, старейшие с седыми усами.

— Мур-мур…, — мурлыкал кто-то рядом, словно колыбельная для всех. «Кто храпит?» — шипела моя дорогая сестра Лира, её рыжая мордочка морщилась в притворном раздражении.

— Это не я! — отвечала я, толкая хорошего друга лапой в бок. Рыжик был толстым оранжевым котом, всегда сонным и ленивым.

— Я не храплю! Я… дышу громко! — оправдывался он, открывая один глаз, и мы все начинали фыркать от смеха, катаясь по тряпкам.

Тенгри заходил вечером, садился на самую высокую коробку — ту, что имела вид трона. говорил тихо, но твёрдо и гордо…

— Сегодня мы взяли много добычи. Мыши бегут к нам сами. И завтра будет так же, ведь мы вместе!

— Мы вместе! — ответили все хором.

Я тогда верила, что это навсегда. Прайд был моей крепостью: стены из бетона, полы усыпаны крошками от старых коробок, а воздух полон запахов семьи. Мы охотились на мышей, что шныряли в трещинах, играли в догонялки среди разных вещей прошлого, делились историями о мире за стенами. «Древние ушли», — говорила мне мать, — «но мы остались. И этот мир теперь наш…»

А потом та ночь. Луна была яркая, полная, светила через трещины в крыше, отбрасывая серебристые полосы. Я не могла уснуть, вышла погулять, чувствуя прохладный ветерок на шёрстке. Вдруг, заметила нашего Тенгри у границы земель — старой стены, поросшей мхом и плющом, что отмечала конец территории прайда. Он стоял в тени, большой чёрный силуэт с шрамами через плечо, и говорил с кем-то… неизвестным. Тихо, шипяще, словно змеи в траве. Я подкралась ближе, прячась за обломком бетона. Было страшно, сердце колотилось в груди.

— …Сами понимаете, это выход из ситуации, — говорил Тенгри.

— Плата будет высокой. Ты готов принять её? — поинтересовался «чужой», хриплый и холодный голос, от которого у меня мурашки по спине пробежали.

— Если это сохранит мир — да, — ответил вожак. Я замерла. Сердце стучало так громко, что я боялась — они услышат. Убежала обратно так быстро, как только могла, не сказав никому. Думала: «Это не моё дело. Вожак знает, что делает. Он всегда прав». Но внутри что-то заныло, как предчувствие бури.

Часть 3. «Мои дорогие…»

Рекс появился однажды на охоте. Мы оба целились в одну жирную крысу, что шныряла среди коробок.

— Отпусти, это моя! — зашипела я, прижимаясь к земле, мышцы напряжены для прыжка.

— Да? Ну ладно…, — ответил он спокойно, его серые глаза блестели в тусклом свете. Он был крепким, с гладкой шёрсткой, покрытой пылью от руин, и парой свежих шрамов на лапах, — могу поделиться…

— Я не делюсь, — огрызнулась я, но в голосе была нотка любопытства.

— Тогда, может… посоревнуемся. Кто быстрее поймает — тому и еда, — предложил кот, смотря мне в глаза.

—Ты проиграешь. Я всегда выигрываю!

— Посмотрим. Готова?

Он проиграл! Крыса была моей. Но потом Рекс подошёл и положил свою долю прямо к моим лапам.

— Не радуйся раньше времени, завтра я выиграю, — сказал кот.

— Завтра? Ты уже планируешь завтра? — удивилась я, чувствуя, как внутри теплеет.

— А почему нет? — его голос звучал мелодично в моих ушах.

И вот, мы вместе: охотились бок о бок, наши тени сливались в полумраке склада. Ночью он прижимался ближе:

— Ты холодна, Ксандра, — говорил он. Его дыхание такое тёплое…

А когда родилась Миа… О, это был самый яркий день. Она появилась на свет в уютном углу, на куче мягких тряпок. Маленькая, чёрно-белая, с пушистым хвостиком и огромными глазами, что открылись через неделю.