Код Фауны: Четыре Лика Апокалипсиса

ПРОЛОГ

Мир за стенами «Робыни» дышал. Он не был мёртвым, как казалось из-за толстого бронированного стекла иллюминаторов, — он был чудовищно, неумолимо живым. Воздух, густой и влажный, обжигал лёгкие не холодом, а тёплой, сладковатой гнильцой, смешанной с терпким ароматом незнакомых цветов. Небо, то самое ядовито-жёлто-зелёное полотно, висело низко, разорванное в клочья чёрными ветвями гигантских, мутировавших деревьев, чьи стволы больше походили на сплетения окровавленных мышц и блестящего хитина, чем на древесину.
Лиам шёл, почти не поднимая ног, продираясь сквозь стену буйной, агрессивной зелени. Каждый шаг давался с трудом; корни, толстые, как удавы, оплетали землю, норовя зацепить за стоптанные ботинки, а лианы, усеянные ядовито-алыми шипами, свисали с крон, цепляясь за одежду и белые, теперь грязные и спутанные, волосы. Он шёл и смотрел. Смотрел по сторонам широко открытыми, затуманенными болью и усталостью глазами. Его взгляд скользил по извращённой красоте этого нового мира, но не видел её — он искал в каждом движении тени, в каждом шорохе листвы — знакомый абрис, намёк на разум в безумных глазах. Он искал мать. Он искал стражей. Он искал хоть какую-то связь с кошмаром, который теперь казался единственной доступной правдой.
На его шее, под рваной майкой, тяжело лежали два металлических кулона. Один, холодный и гладкий, с выгравированным «ЛИАМ». Второй — грубый, с заусенцами, покрытый тёмными, въевшимися пятнами, которые уже не отчистить «АРТИ». Этот кулон жёг кожу, как раскалённое железо, напоминая не о побеге, а о цене, которую за него заплатили. Каждый стук металла о ключицу был тихим эхом последнего вздоха мальчика, чьё тело осталось там.
Впереди, рассекая заросли словно ножом, двигалась Лола. Её движения, всегда резкие и уверенные, теперь были отточены до автоматизма, до механической эффективности, за которой скрывалась та же пустота, что и у Лиама. Она не оглядывалась, не говорила, вся её воля была сконцентрирована на том, чтобы проложить путь, выбрать направление, вести их куда-то, куда угодно, лишь бы дальше от чёрного монолита бункера, уходящего в землю за их спинами, как гнилой зуб.
Они шли так несколько часов. Внезапно Лола остановилась так резко, что Лиам едва не наткнулся на неё. Она замерла, напряжённая, всматриваясь в сплошную зелёную стену перед собой.
— Здесь не должно быть этого, — произнесла она голосом, хриплым от напряжения. — Здесь не должно быть джунглей.
Лиам молча подошёл к ней, следуя за её взглядом. Он не понимал.
— Когда мы шли сюда, к «Робыни», — Лола говорила медленно, словно вытаскивая воспоминание из глубин сознания, замусоренного болью и страхом. — Здесь была выжженная равнина. Сухая, потрескавшаяся земля. Серые камни. Ничего не росло. Я это отчётливо помню!
Она обернулась к Лиаму, и в её глазах, всегда таких твёрдых, читалось неподдельное, леденящее недоумение.
— А теперь посмотри. Корни. Деревья. Эта… эта липкая зелёная дрянь повсюду. Как? Как они могли вырасти так быстро?
Лиам молчал, его собственный взгляд блуждал по буйной, почти злой растительности. Он вспомнил лаборатории «Робыни», зелёные уровни, чаны с пульсирующей биомассой. Вспомнил дневник Алекса «Проект «Зелёный рассвет».
— Мы были внутри не так уж долго, — наконец сказал он, и его голос прозвучал чужим, глухим. — Месяц? Два? Но в бункере… там время текло иначе. А здесь… — Он махнул рукой, указывая на гигантский, искривлённый ствол, обвитый синеватыми грибами, светящимися тусклым фосфоресцирующим светом. — Здесь, возможно, правила другие. Возможно, пока мы сидели в клетке, мир снаружи успел не просто измениться. Он успел переродиться.
Лола с силой выдохнула, и в этом выдохе слышалось отвращение.
— Мне это не нравится, — просто сказала она, и в этой простоте была вся её сущность — прямая, ясная, непримиримая к абсурду и хаосу. — Ни старый мир, ни новый. Ни сухая смерть, ни вот эта… влажная... Ладно, идём.
Она снова повернулась и врезалась в зелень, и Лиам послушно поплёлся за ней, чувствуя, как кулоны бьются о его грудь в такт ударам сердца. Они сделали ещё, может быть, два десятка шагов, продираясь сквозь особенно густые заросли папоротников с листьями, острыми как бритвы. И вдруг Лола снова остановилась. Но на этот раз не замерла, а отшатнулась, издав короткий, сдавленный звук — не крик, а скорее удивлённый, почти детский возглас: «Ах!»
Лиам, настороженный, рывком догнал её, встал рядом, следуя направлению её вытянутой руки. И увидел.
Сквозь зелёную кисею лиан и ползучих растений, словно призрак из другого времени, проступал контур дома. Не лачуги, не временного убежища, а настоящего, двухэтажного дома. Когда-то, наверное, он был белым или светло-жёлтым, теперь же его стены были почти полностью поглощены плющом необычайной толщины, чьи листья отливали тёмным, маслянисто-зелёным блеском. Крыша, некогда черепичная, частично обрушилась, и в проёме, как в чёрной глазнице, виднелось грозовое небо. Окна были выбиты, и из них, словно щупальца, вырывались наружу побеги каких-то вьющихся растений с мелкими фиолетовыми цветами. Но каркас стоял. Стены держались. В нём была незыблемая, упрямая твердыня, сопротивление, которое этот новый мир пока не смог до конца сломить.
Они молча смотрели на него несколько долгих минут. Никто из них не видел настоящего дома, не тронутого катастрофой, очень-очень давно. Это был образ из снов, из тех самых иллюзий, которые навязывали капсулы Малл. Только здесь не было виртуального глянца. Здесь была суровая, заросшая реальность.
Лола медленно повернула голову к Лиаму. На её лице, испачканном грязью и потом, не было улыбки. Была только крайняя степень усталости и крохотная, едва теплящаяся искра чего-то, что не было надеждой. Скорее, вызовом.
— Может… — начала она, и голос её дрогнул, выдавая напряжение. — Может, это и есть шанс? Не бежать, не выживать кое-как, а… остановиться? Хотя бы на время.
Лиам смотрел на дом, а видел другое. Видел тёмные коридоры «Робыни», заброшенный спортзал, где Арти учил их драться, пропасть, разделившую их навсегда. Видел мёртвые глаза Майкла и решительный взгляд Марты перед тем, как она шагнула навстречу своей гибели. Шанс? Каждый их шанс оборачивался новой потерей. Каждый клочок безопасности оказывался ловушкой.
Он повернулся к Лоле. И вдруг, сквозь тяжесть в душе и онемение в теле, на его губах дрогнуло что-то. Не радость. Не облегчение. Горькая, усталая усмешка, полная цинизма и странной нежности к этой женщине, которая, как и он, прошла сквозь ад и всё ещё была здесь, всё ещё смотрела вперёд.
— Шансов у нас было уже выше крыши, — произнёс он тихо, и его голос звучал почти естественно. — И каждый из них пах дерьмом. — Он махнул рукой в сторону заросшего особняка. — Так что, я думаю, мы уже эксперты. Привыкли. Пойдём разгребать это дерьмо!
В глазах Лолы что-то мелькнуло. Что-то вроде признания. Солидарности. Она не ответила словами. Вместо этого её рука, сильная, с ободранными костяшками пальцев, потянулась к его руке, застывшей в бессилии у бедра. Их пальцы сплелись — цепко, отчаянно. Это был акт взаимной поддержки, подтверждение того, что они всё ещё двое. Последние. Осколки разбитого отряда, связанные кровью, грязью и памятью.
Они не разговаривали, шагая по заросшей тропинке, ведущей к парадной двери, которая висела на одной петле, приоткрывшись в тёмный, пахнущий сыростью и землёй зев. Они просто шли. Вместе. И в этом молчаливом, тяжёлом шаге было больше решимости, чем в любых громких словах. Они решили не просто войти. Они решили попробовать прожить. Нормально. Хотя бы один день. В этом дерьме, которое стало их единственным миром. Дверь скрипнула, пропуская их во тьму, а сзади, в ядовитых джунглях, что выросли за считанные недели, что-то невидимое и древнее зашелестело листьями, наблюдая.