Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 1.1. Дверь в зиму

Марина поправила наушник, морщась от треска помех. Связь здесь, на минус первом этаже купеческого особняка во Владимире, держалась на честном слове и одной палочке антенны.

— Нет, Алексей, — произнесла она ровно. Её голос, отточенный годами совещаний, не повышался, но на том конце провода прораб наверняка втянул голову в плечи. — Меня не интересует, что поставщик перепутал артикулы. В смете указан керамогранит «под старый дуб», а не этот линолеум для школьной столовой. Если плитки не будет к среде, неустойку я вычитаю из вашего гонорара. Это понятно?

Она остановилась, чтобы перехватить профессиональный кейс бариста. Девять килограммов хромированной стали, темперов, питчеров и весов. Ручка врезалась в ладонь даже через кожаную перчатку, оттягивала плечо, заставляя позвоночник ныть. Но Марина не поставила его на грязный пол. Это было бы непрофессионально.

Луч фонарика на айфоне выхватил из темноты низкие кирпичные своды. Кладка девятнадцатого века, крошащаяся, рыжая, местами покрытая белесым налетом соли. Под ногами хрустела строительная пыль и мелкая крошка.
​— Марина Игнатьевна, но логистика... — заныл голос в ухе.
​— Логистика — это ваша проблема, Алексей. Решайте.
​Она нажала отбой, не дожидаясь оправданий. Тишина навалилась мгновенно, густая, подвальная. Только где-то наверху, за толщей перекрытий, глухо гудел город — шум шин, далекие сирены, жизнь двадцать первого века.
​Марина вздохнула, выпуская облачко пара. Здесь было прохладно, но терпимо. Обычная сырость старого фонда, который она так любила превращать в доходные точки. Она двинулась дальше по коридору, сверяясь с планом БТИ на экране телефона. Впереди, в тупике, где по чертежу должна была быть глухая стена, темнело пятно. Марина подошла ближе, прищурив глаза. ​Дверь.
​Не стандартная металлическая противопожарная заглушка и не фанерная времянка. Это была тяжелая, сбитая из широких, потемневших от времени досок створка. Древесина казалась почти черной, словно пропиталась копотью или смолой. Никакой ручки — только кованое кольцо, пропущенное через пасть железного льва, стертого тысячами прикосновений до гладкого блеска.

— Так, — прошептала Марина, освещая находку. — Этого в экспликации нет.

Она провела пальцем по экрану, увеличивая PDF-файл. На схеме — сплошная линия фундамента. В реальности — дверь, от которой веяло чем-то странным. Не сыростью, нет. От щелей тянуло сухим, колючим холодом.
​«Бойлерная? Старый выход во двор? Если там не несущая стена, можно обыграть в интерьере. Зона для фотосессий...»
Она потянула за кольцо. Железо обожгло пальцы ледяным холодом. Петли не скрипнули — дверь подалась на удивление легко, беззвучно и мягко, будто была смазана маслом только вчера.
​Марина шагнула через высокий порог, ожидая увидеть нагромождение труб, старый хлам или кирпичную кладку соседнего здания.
​Телефон в её руке моргнул. Экран погас на долю секунды и вспыхнул снова, но значок сети в углу исчез. Исчезла и «одна палочка», и надпись LTE. Вместо них загорелась надпись: Нет сети.
​А потом её ударило.
​Не током. Ударило абсолютной, ватной тишиной.
​Звук города — гул машин, вибрация стен — исчез, словно кто-то выдернул аудиокабель из разъема.
​Марина замерла. Луч фонарика дрогнул, выхватывая из темноты не кирпич, а дерево.
​Грубые, огромные бревна, покрытые инеем. Они были повсюду — стены, низкий потолок, который, казалось, давил на макушку. Воздух здесь был другим. Он не пах мокрой штукатуркой. Он был плотным, острым, как лезвие ножа. Пахло промерзшей насквозь древесиной, старой овчиной, дымом и чем-то неуловимо сладковатым — то ли воском, то ли сушеными травами.
​— Эй? — позвала она. Голос прозвучал плоско и тут же увяз в бревнах.
​Холод.
​Это был не прохладный сквозняк подвала. Это был лютый, звериный мороз, который мгновенно, за секунду пробил её кашемировое пальто, дизайнерский пиджак и тонкую шелковую блузку. Он вцепился в кожу ледяными зубами.
​Марина резко обернулась, чтобы выйти назад, в коридор, к теплу и понятному бетонному полу.
​Двери не было.

Позади неё была стена из таких же, потемневших, покрытых серебристой изморозью бревен. Сплошная. Глухая. Сердце пропустило удар, потом второй, и забилось где-то в горле, гулко и больно.
​— Спокойно, — скомандовала она себе. Голос дрогнул. — Это... розыгрыш? Квест? Алексей, если это ваши шутки, вы уволены без выходного пособия!
​Тишина. Только пар вырывался изо рта густыми белыми клубами, оседая на воротнике пальто.
​Марина посветила телефоном вокруг. Луч метался по углам. Пусто. Земляной пол, утоптанный до твердости камня. В углу — нагромождение каких-то ящиков или ларей. И дверь — другая, напротив той стены, через которую она вошла. Массивная, обитая войлоком или шкурой, с тяжелым засовом.
​Она бросилась к той стене, где должен был быть выход. Ударила кулаком по бревну. Дерево было твердым, как камень, и шершавым. Заноза вонзилась в перчатку.
​— Это невозможно, — прошептала она, прижимаясь лбом к ледяному дереву. — Я же только что...
​Снаружи, за толстыми стенами, что-то завыло. Протяжно, тоскливо и страшно. Не сирена. Не собака. Звук был живым, голодным и поднимался, казалось, от самой земли к черному небу. Ветер? Или волк?
​Марину накрыло осознанием. Она одна. В чужом месте. И здесь смертельно холодно.
​Инстинкты, дремавшие под слоем корпоративной этики и бизнес-планов, проснулись быстрее разума.
​Она отпрянула от стены. Осмотрелась. В углу стояла тяжелая, грубо сколоченная лавка.
​Марина поставила кейс на пол — бережно, но быстро. Подхватила лавку. Тяжелая, зараза. Дуб. Она потащила её к двери — единственной, что вела наружу, к воющему звуку. Ножки лавки прочертили борозды в полу.
​Она уперла край лавки в дверь, забаррикадировав её.
​Только после этого Марина позволила себе сползти по стене вниз, на свой драгоценный кейс. Ноги в модных ботильонах уже начали неметь. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась носом в воротник, пытаясь сохранить остатки тепла.
​На экране телефона светилось: 18:04. Вторник.
Заряда оставалось 42%.

Глава 1.2. Тест на реальность

Заряд аккумулятора таял быстрее, чем лед в виски. 34%.
Марина выключила фонарик, погружаясь в густую, давящую темноту. Сберегательный режим. В голове автоматически включился калькулятор ресурсов: если не трогать телефон, он проживет еще часов восемь. Если пытаться ловить сеть — умрет за час.
​Холод уже не кусал — он грыз. Он пробрался под пальто, сковал икры, заставил пальцы потерять чувствительность.
​— Ладно, — сказала она в темноту. Зубы стукнули, сбив ритм дыхания. — Допустим. Бюджет у вас хороший. Декорации — пять баллов.
​Она снова включила свет, но теперь направила луч не в пространство, а в упор на стену.
​Марина подошла к бревнам. Вблизи они казались чудовищно грубыми. Никакой шлифовки, никаких аккуратных фасок, как в модных шале на Рублевке. Она сняла перчатку. Кожа ладони коснулась дерева. Ледяное. Шершавое.

Она достала из сумочки маникюрный набор. Стальная пилочка с алмазным напылением вгрызлась в древесину. Марина ожидала увидеть под слоем краски серый пластик, монтажную пену или пенополистирол. Но пилка сняла стружку. Тонкую, янтарную, пахнущую смолой и временем.
​— Не пластик, — констатировала она.
​Она подцепила ногтем серое волокно, торчащее из щели между венцами. Мох. Сухой, ломкий, настоящий лесной мох, а не джутовая лента из "Леруа Мерлен".
​Марина почувствовала, как внутри закипает злость. Страх пытался поднять голову, но она привычно забила его гневом.
​— Эй! — крикнула она, задирая голову к потолку, выискивая камеры или динамики. — Я знаю, что вы меня слышите! Это нарушение статьи 127 УК РФ! Незаконное лишение свободы! Если вы сейчас же не включите свет и отопление, мои юристы вас уничтожат! Вы слышите? Алексей!

Тишина ответила ей скрипом осевшего сруба. И ветром. Звук был неправильным. В городе ветер всегда свистит в проводах, гудит в вентиляционных шахтах, бьется о плоские поверхности. Здесь ветер выл, как живое существо, запутавшееся в кронах. Низкий, утробный звук.
​— Газ? — прошептала Марина, потирая виски. — В подвале была утечка? Галлюцинации? Или меня вывезли? Пока я была в отключке... Куда? В этно-парк? В Сибирь?
​Она снова поежилась. Дрожь стала неконтролируемой. Организм плевать хотел на теории заговора, он требовал тепла. Задача номер один: терморегуляция. Задача номер два: разведка.
​Марина направила луч в угол, где громоздился массивный деревянный ящик — ларь. Крышка была тяжелой, неподъемной. Марина навалилась плечом, сдвигая ее.
​Внутри лежало что-то объемное, темное.
​Она протянула руку и тут же отдернула её.
Запах.
Он ударил в нос резко, без предупреждения. Запах прогорклого сала, старой овчины, давно не мытого тела и дыма. Запах нищеты и дикости.
​Марина брезгливо подцепила вещь двумя пальцами. Тулуп. Огромный, грубой выделки, с проплешинами на меху. Кожа задубела и стояла колом.
​— Я это не надену, — сказала она вслух. — Это антисанитария. Там могут быть вши.
​Прошла минута. Холод сжал грудную клетку так, что стало больно дышать.
​— Черт с вами. Химчистка за ваш счет.
​Она скинула пуховик, натянула тулуп поверх пиджака. Он был тяжелым, как могильная плита. Плечи сразу просели. Вонючий воротник коснулся щеки, и Марину передернуло от отвращения. Но тепло — живое, плотное тепло — мгновенно начало окутывать тело.
​Марина застегнула пуговицу — деревянный чурбачок на кожаной петле.
​— Так. Теперь выход.
​Она подошла к забаррикадированной двери. Сил прибавилось, злость давала адреналин. Она оттащила лавку.
Она ожидала увидеть парковку. Забор стройплощадки. Охранника в будке. Лес, в конце концов, но с просекой под ЛЭП.
​Марина толкнула дверь.
​Свет полоснул по глазам — яркий, белый, беспощадный. Она зажмурилась, прикрываясь рукавом вонючего тулупа.
​Когда зрение вернулось, Марина застыла.
​Мир был белым.
Снег лежал сугробами по пояс — чистый, искрящийся, нетронутый реагентами и сажей. Никакой серой каши под ногами.
Перед ней было не поле и не парк. Это была улица, если так можно назвать колею между двумя рядами вросших в землю изб.
​Марина шагнула на крыльцо. Доски под ногами скрипнули высоко и звонко.
​Она подняла голову, ища провода.
Небо было пронзительно синим, высоким и пугающе пустым.
Ни линий электропередач. Ни инверсионного следа от самолета. Ни вышки сотовой связи на горизонте.
​Справа, над крышей соседней избы, поднимался дым. Он шел вертикально вверх, густой и белый.
Ветер донес запах.
Марина жадно втянула носом воздух, пытаясь уловить хоть одну знакомую молекулу: бензин, выхлопные газы, жареное масло из фастфуда, нотки канализации.
​Ничего.
Только запах горящей березы. Только запах снега. Только запах лошадиного навоза.

На коньке крыши напротив сидела ворона. Огромная, взъерошенная. Она склонила голову, посмотрела на Марину черным глазом-бусинкой и хрипло каркнула.
​Этот звук был единственным во всей вселенной. Ни гула машин, ни далекого шума трассы. Абсолютная, первобытная акустика.
​Марина медленно достала телефон. Руки в рукавах тулупа казались чужими, неуклюжими.
Экран загорелся тусклым светом.
Нет сети.
GPS: Поиск спутников...
​— Этого не может быть, — прошептала она. Голос сорвался. — Такой масштаб... Это невозможно построить ради розыгрыша. Здесь нет горизонта.
​Она стояла на крыльце, маленькая фигурка в чужой шкуре посреди бескрайней русской зимы, и впервые за много лет её безупречный план действий выдал ошибку: Данные отсутствуют.

Глава 1.3. Ледяная походка

Ступени крыльца были похожи на застывший водопад. Округлые, бугристые наплывы льда, присыпанные обманчиво мягким снежком.
​Марина посмотрела вниз, на свои ноги.

Ботильоны из коллекции «Осень-Зима» стоили восемьсот евро. Тончайшая телячья кожа, изящный носок, устойчивый — для офисного паркета — каблук в пять сантиметров. Сейчас они выглядели как насмешка. Игрушечная обувь для кукольного домика.
​— Логистика, — выдохнула она, выпуская облако пара. — Оценка рисков.
​Она вцепилась в перила. Дерево было выщербленным, ледяным и скользким.

Первый шаг.
Подошва, рассчитанная на сухой асфальт Садового кольца, мгновенно потеряла сцепление. Нога поехала вперед. Марина судорожно сжала перила, чувствуя, как в ладонь через шерсть перчатки впивается заноза. Тулуп, этот вонючий монстр, качнулся по инерции, пытаясь опрокинуть её в сугроб.
​Она устояла. Но сердце забилось где-то в ушах.
​Второй шаг. Третий. Она спустилась на землю, как спускаются старики — боком, приставляя ногу к ноге.

Земля оказалась еще хуже крыльца. Это был не ровный тротуар. Это была замерзшая, исковерканная колеями грязь, скрытая под настом.
Марина сделала шаг от крыльца. Наст хрустнул — сухой, звонкий звук, как выстрел. Каблук провалился в пустоту, нога подвернулась. Ледяной холод, до этого только покусывающий, теперь вцепился в лодыжку мертвой хваткой.
​— Черт... — прошипела она сквозь зубы.

Холод шел снизу. Он пробивал тонкую подошву за секунду. Казалось, она стоит босиком на металле. Пальцы ног начали неметь, теряя связь с мозгом.
​Впереди, метрах в тридцати, из трубы соседней избы валил дым. Тридцать метров. В обычной жизни — двадцать секунд ходьбы. Здесь — полярная экспедиция.

Марина двинулась вперед. Походка антикризисного менеджера исчезла. Она шла, широко расставляя ноги, балансируя руками, отягощенными длинными, свисающими рукавами тулупа. Каждый шаг — тест на устойчивость. Нога едет вправо — корпус влево.

Слева, из-под навеса, вылетело что-то огромное и лохматое. Цепь натянулась со звоном, от которого заложило уши. Собака — не породистый алабай, а кудлатое, грязно-рыжее чудовище размером с теленка — встала на дыбы. Лай бил по нервам, как удары молотка. Из пасти летела пена. Марина шарахнулась. Каблук снова поехал. Она взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Тулуп распахнулся, открыв на секунду вишневый бархат пиджака и белую блузку.
«Главное не упасть. Если упаду — я больше не встану. Этот тулуп меня придавит».
​Она выровнялась. Собака хрипела, душа себя ошейником, но не могла достать до тропинки.

Марина подняла глаза. У ворот соседнего дома стоял человек. Мужик. Широкий, как шкаф, в таком же, как у неё, тулупе, только подпоясанном веревкой. На голове — бесформенная шапка. В руках — деревянная лопата, похожая на весло. Он перестал кидать снег. Он стоял и смотрел. Марина сделала еще шаг. И еще. Ноги уже не чувствовали поверхности, они просто переставлялись, как деревянные протезы. Она подошла ближе. Теперь их разделяло пять шагов.
​Мужик смотрел на неё не как на женщину. И не как на человека. Он смотрел на неё как на лешего, вышедшего из леса.

Его взгляд скользил по ней: по безумной прическе (укладка сбилась), по гигантскому, не по размеру тулупу, из-под которого торчали тонкие ноги в синей джинсе (ткань, которой здесь не существовало) и по этим нелепым, блестящим, черным копытцам на ногах. В его глазах, глубоко посаженных под кустистыми бровями, не было сочувствия. Было тупое, тяжелое недоумение и страх. Он перехватил лопату поудобнее. Как оружие. Марина остановилась.
Её трясло. Крупной, унизительной дрожью. Зубы выбивали чечетку. Ей нужно было сказать: «Добрый вечер, у меня авария, мне нужно позвонить». Или: «Где здесь администрация?».
Но мозг, замороженный ужасом и холодом, выдал: «Здесь прошлый век. Здесь нет администрации».
​Горло перехватило спазмом. Ледяной воздух обжег легкие. Она смотрела на мужика. Он смотрел на неё.

Марина разлепила побелевшие губы. Голос вышел скрипучим, жалким, совсем не похожим на её собственный:
​— Тепло... — выдохнула она. И добавила, чувствуя, как колени подгибаются: — Пусти.

Мужик перехватил лопату, выставляя черенок вперед, как рогатину на медведя.
​— Чур меня! — выплюнул он, пятясь к воротам. Глаза у него были белые от страха, зрачки расширены. — Изыди, окаянная! Не пущу!
​Собака рвалась с цепи так, что будка ходила ходуном. Хрип, смешанный с лаем, глушил мысли.

Марина стояла, чувствуя, как холод просачивается сквозь подошвы, поднимается по голеням, превращая ноги в ледяные столбы. У неё оставалось, может быть, минут десять до того, как она просто упадет в сугроб и заснет. Она подняла руку — тяжелую, неповоротливую в рукаве тулупа — и указала на поленницу, присыпанную снегом у стены сарая.
​— Дрова... — прохрипела она. Язык еле ворочался. — Мне нужны... дрова.
​— Прочь! — рявкнул мужик. Он махнул лопатой, рассекая воздух в полметре от её лица. — Прочь пошла, Мара! Нет тебе тут места!
​Марина поняла: он не слышит. Для него она — не женщина, которой нужна помощь. Она — беда. Чудище из леса.
​«Нужно платить. Сейчас. Или я сдохну».

Она поднесла правую руку ко рту. Зубы вцепились в кончик кожаной перчатки. Кожа была мерзлой, соленой. Марина дернула головой, стягивая перчатку.
Воздух ударил по обнаженной кисти, как кипяток. Пальцы мгновенно покраснели, потом начали белеть.
​Она потянулась к левому уху. Мелкая моторика умерла первой. Пальцы были как чужие, ватные сосиски. Она нащупала серьгу. Золотая дорожка с фианитами. Подарок самой себе на закрытие квартала. Английский замок — надежный, тугой. Слишком тугой.

Она давила на швензу. Палец соскальзывал. Ногтей она не чувствовала. Марина зарычала от бессилия и боли. Она рванула серьгу вниз, не расстегнув.
Острая боль в мочке уха отрезвила. Что-то теплое — капля крови — потекло по шее и тут же остыло. Щелк. Замок поддался.

Марина шагнула к мужику, вытянув вперед красную, дрожащую ладонь. На ней, в лучах холодного зимнего солнца, горело золото. Это было не то тусклое, мягкое золото, к которому привыкли здесь. Это было фабричное золото 585-й пробы, идеально отполированное, гладкое, как ртуть. Камни — искусственные кристаллы машинной огранки — вспыхнули нестерпимым алмазным блеском.

Глава 1.4. Тяга

Марина ввалилась в избу, пнув дверь пяткой. Засов с грохотом упал на место.
​Она сбросила поленья прямо на земляной пол перед огромной беленой пастью печи. Руки тряслись так, что глиняный горшок едва не выскользнул. Она опрокинула его. Красные, живые угли рассыпались по холодному поду, шипя и плюясь искрами.
​— Так, — просипела Марина. — Кислород. Топливо. Реакция.
​Она действовала на инстинктах, вспоминая, как разжигали камин в лобби отеля в Куршевеле.
Она схватила самое маленькое полено, покрытое лохмотьями белой бересты. Сунула его в угли. Нагнулась и подула изо всех сил.
​Береста занялась мгновенно. Веселое, жадное пламя лизнуло древесину, перекинулось на соседние щепки.
​— Есть, — выдохнула Марина, чувствуя первый прилив триумфа. — Работаем.
​Она подкинула еще дров. Пламя взревело.
​А через секунду случилось страшное.
​Вместо того чтобы устремиться вверх, в темное жерло дымохода, густой, сизый, едкий дым ударил обратно. Он выплеснулся в комнату, как вода из прорванной плотины.
​Марина закашлялась. Дым ел глаза, драл горло.
Она отшатнулась, закрываясь рукавом.
Комната наполнялась угаром с пугающей скоростью. Белый потолок исчез в сизой мгле.
​— Вытяжка! — крикнула она, мечась в дыму. — Где чертова вытяжка?!
​Она шарила руками по кирпичам над топкой, ища шибер, ручку, кнопку — хоть что-то. Пальцы натыкались только на горячую глину.
Глаза слезились так, что она почти ослепла. В груди горело.
Огонь весело пожирал березу, превращая избу в газовую камеру.
​«Нужно тушить. Или открывать дверь. Но если открою дверь — выпущу тепло. Я умру от холода».
«Если не открою — умру от удушья».
​Марина сползла на пол, пытаясь найти слой чистого воздуха. Его не было.
​И тут, сквозь треск огня и собственный кашель, она услышала звук.
​Стук.
​Звонкий, требовательный. Будто кто-то колотил деревом по железу.
Звук шел сверху. С самой печи.
​Бум!
​Грохот был такой, словно на печи рухнула кирпичная стена. Что-то тяжелое, железное лязгнуло где-то высоко в трубе.
​А потом физика изменилась.
​Раздался низкий, мощный гул. В-у-у-ух.
Словно гигантский пылесос включили на полную мощность.
Дымное облако, уже готовое задушить Марину, дрогнуло и рванулось в устье печи.
Тяга была чудовищной силы. Пламя, которое только что хаотично лизало стены, вытянулось в струну и с ревом устремилось вверх, в трубу.
​Воздух в комнате очистился за полминуты.
​Марина сидела на полу, размазывая по лицу сажу вперемешку со слезами. Она жадно хватала ртом воздух.
Огонь гудел. Теперь это был не треск пожара, а ровный, сытый, утробный гул прирученного зверя. Самый уютный звук на свете.
​Она подняла голову.
​На шестке — выступающей полке прямо над устьем печи — кто-то сидел.
​Маленький. Размером с кошку, но округлый, как клубок шерсти. Весь серый, цвета придорожной пыли и пепла. Лохматый настолько, что не видно ни шеи, ни ушей — только два внимательных, блестящих глаза и нос пуговкой.
Ножки, похожие на мохнатые палочки, свисали вниз.
В маленькой лапке, покрытой бурой шерстью, он сжимал деревянную ложку.
​Существо смотрело на Марину сверху вниз.
В его взгляде читалось такое глубокое, такое вселенское разочарование, какого она не видела даже у председателя совета директоров при виде годового отчета с убытками.
​Оно покачало головой.
Постучало ложкой по кирпичу. Тук-тук.
Мол, «Вьюшку кто открывать будет, городская? Совсем безрукая?»
​— Ты... — прошептала Марина.
​Существо фыркнуло, дернуло носом и, невероятно быстро перебирая лапками, шмыгнуло куда-то в темноту за печную трубу.
​Тишина. Только гул огня и стук сердца.
​Марина провела ладонью по лицу, глядя на черные от сажи пальцы.
Потом протянула руку и коснулась бока печи.
Кирпич был теплым. Шершавым и теплым. Живым.
​— Галлюцинации, — твердо сказала она пустоте. — Классическое отравление продуктами горения. Гипоксия мозга.
​Она прижалась щекой к теплой стенке печи и закрыла глаза.
​— Но спасибо тебе, глюк. Ты спас мне жизнь.

Адреналин, державший её на ногах последний час, схлынул так же внезапно, как и дым.
На его место пришла свинцовая тяжесть. Руки дрожали уже не от холода, а от слабости.
Но страшнее всего была жажда. Горло, обожженное едким дымом и морозным воздухом, превратилось в сухую наждачную бумагу. Язык прилип к небу.
​Марина обвела взглядом избу. В углу — пустые кадки, рассохшиеся от времени. У печи — закопченный горшок, уже остывший. Ни крана, ни кулера, ни забытой пластиковой бутылки.
​— Вода, — прошептала она. Голос был похож на хруст сухой ветки.
​Она подтянула к себе кейс. Щелкнули замки — звук был слишком громким, механическим в этой тишине.
Внутри, в мягком ложементе, лежали инструменты. Её гордость.
Марина достала питчер — молочник на 600 миллилитров. Полированная нержавеющая сталь, идеальный носик, лазерная гравировка логотипа. Вещь из мира, где есть эспрессо-машины и горячая вода из бойлера.
​Она встала. Ноги были ватными.
Подошла к двери. Отодвинуть засов стоило невероятных усилий.
​Дверь приоткрылась, впуская полосу холода.
Марина не стала выходить. Она просто опустилась на колени на пороге и зачерпнула питчером снег с наметенного сугроба. Снег был рыхлым, чистым, рассыпчатым.
Сталь мгновенно запотела.
​Она вернулась к печи. Поставила питчер на шесток, поближе к устью, где гудело пламя.
​Снег начал оседать.
Марина смотрела, как белая пушистая шапка превращается в серую кашицу, а затем — в прозрачную воду. На дне плавали соринки — кусочки коры или золы. Ей было плевать.
​Она взяла питчер за ручку (сталь нагрелась, но терпимо).
Поднесла к губам.
​Первый глоток.
Вода была ледяной. Она обожгла воспаленное горло, упала в желудок тяжелым холодным камнем.
Вкуса не было.
Это была «мертвая» вода. Дистиллят. В ней не было солей, минералов, жизни. Она была пустой, как вакуум, с легким привкусом железа и дыма. Она не утоляла жажду так, как обычная вода, но она тушила пожар внутри.
​Марина пила жадно, давясь, чувствуя, как по подбородку течет струйка.
​— Voss отдыхает, — выдохнула она, вытирая губы рукавом блузки.
​Питчер опустел.
Теперь навалился сон. Не просто усталость, а черная яма, в которую она сползала.
​Искать спальню или перину сил не было.
Марина посмотрела на лавку у стены. Широкая, выструганная из цельного бревна, отполированная чьими-то штанами за сотню лет.
Она подтащила свой пуховик, скомкала его, создавая подобие подушки.
Легла. Жесткое дерево тут же впилось в ребра и бедро.
«Синяки будут страшные», — мелькнула вялая мысль.
​Она натянула на себя тулуп.
Сейчас, когда тяжелая овчина накрыла её, придавила к лавке своим весом, Марина почувствовала не отвращение, а благодарность. Запах старого сала и дыма показался запахом безопасности. Это был кокон. Броня.
​Печь ровно гудела. Тепло шло волнами.
Марина закрыла глаза и провалилась в темноту без сновидений.
​Она проснулась от света.
​Он бил прямо в лицо — не яркий, солнечный луч, а мутное, желтоватое свечение.
Марина резко открыла глаза.
Секунду мозг, еще не загрузившийся, рисовал спасительную картину: белый потолок номера, хруст накрахмаленных простыней, гул кондиционера.
​Реальность ударила под дых.
Над ней нависали темные, закопченные балки потолка, проконопаченные паклей.
Свет пробивался сквозь маленькое, кривое оконце, затянутое чем-то мутным и слоистым. Не стекло. Слюда? Или бычий пузырь? Сквозь него мир снаружи казался размытым пятном.
​Тишина.
Ни машин. Ни голосов. Ни звука лифта.
Только далекий, едва слышный звон церковного колокола. Бом... Бом...
​Желудок скрутило спазмом такой силы, что Марина застонала. Голод был звериным.
​Она села на лавке, сбрасывая тулуп. Тело затекло, шея не поворачивалась, каждый сустав ныл от ночевки на досках.
Она посмотрела на свои руки. Грязные, в саже, с обломанными ногтями. На запястье — дорогие часы Cartier, которые продолжали равнодушно отсчитывать секунды чужого времени.
​— Окей, — сказала она вслух. Голос окреп, хотя и хрипел. — Я проснулась. Я здесь. Это не кома и не сон.
​Она спустила ноги на земляной пол.
​— План антикризисного управления. Пункт первый: инвентаризация активов. Пункт второй: гигиена. Пункт третий: поиск еды.
​Она встала, пошатнулась, но удержалась.
​— И пункт нулевой: разведка. Кто здесь власть и с кем договариваться.

Глава 1.5. Аромат будущего

Голова раскалывалась. Это была не просто мигрень, это был бунт организма, лишенного привычного топлива. Кофеиновое голодание наложилось на стресс и переохлаждение.
​Марина подтянула кейс ближе к свету, падающему из слюдяного оконца. Щелкнули замки.
Внутренности кейса сияли стерильной чистотой, чуждой этому миру сажи и дерева.
​Она начала перебирать сокровища.
Весы Acaia Lunar — бесполезны, батарейка села на морозе.
Темпер с ручкой из ореха — пока что просто красивая тяжелая штука.
Питчеры.
​И главное.
Король ручного помола. Comandante C40. Тяжелый цилиндр из оружейной стали с накаткой из шпона.
Рядом лежал пакет. «Эфиопия Иргачефф. Натуральная обработка».
​Марина прижала пакет к лицу. Даже через клапан пробивался аромат, от которого у неё задрожали руки.
Но сначала — топливо для тела.
​Она пошарила в боковом кармане кейса. Пальцы наткнулись на шуршащую упаковку.
Протеиновый батончик «Шоколад-Брауни». Заначка на случай затянувшихся переговоров. Срок годности истекал через месяц, но сейчас это не имело значения.
​Марина разорвала обертку.
Она не ела его — она его уничтожала. Сухая, вязкая масса со вкусом химического какао и сахарозаменителя показалась ей пищей богов. Она слизывала крошки с фольги, чувствуя, как глюкоза (пусть и медленная) начинает поступать в кровь.
​— Жить будем, — прошептала она. — А теперь — просыпаться.
​Она открыла кофемолку.
Засыпала зерна.
Звук падающих кофейных бобов — сухой, звонкий шорох — прозвучал в тишине избы как музыка.
​Марина надела рукоятку.
Первый оборот.
Хр-р-р-щик.
​Стальные жернова вгрызлись в твердое зерно.
Этот звук был механическим, ритмичным, агрессивным. В мире, где звуки были природными (ветер, треск дров, вой), звук немецкого механизма казался чем-то инопланетным.
Марина крутила ручку, чувствуя сопротивление. Вибрация передавалась в ладонь. Это успокаивало. Это была знакомая работа.
​Она высыпала коричневый порошок прямо в питчер. Залила остатками талой воды.
Поставила питчер на угли, придвинув его кочергой (нашлась у печи) к самому жару.
​Минута. Две.
Вода зашипела. Темная шапка кофе начала подниматься, пузырясь по краям рыжей пеной — крема.
​И тут он пришел.
Запах.
​Сначала тонкая струйка, потом — мощная волна.
Это была не просто горечь. Эфиопия раскрылась букетом: сушеная черника, бергамот, черный шоколад и немного цветов.
Этот аромат был густым, плотным. Он вступил в схватку с запахом кислой овчины, многолетней сажи и пыли. Он был агрессором. Он завоевывал пространство, вытесняя затхлость средневековья запахом дорогой московской кофейни.
​Марина сняла питчер с углей, используя полу тулупа как прихватку.
Она не стала ждать, пока гуща осядет. Она сделала маленький глоток.
​Горячая, горькая, невероятно ароматная жидкость обожгла язык.
Удар кофеина достиг мозга почти мгновенно. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, сбилось с ритма, а потом застучало ровно и сильно.
Пелена с глаз упала. Мысли, бывшие до этого вязкими, как кисель, выстроились в четкую структуру.
​— Загрузка завершена, — выдохнула Марина, прикрыв глаза от удовольствия.
​Шорох.
Тихий, но отчетливый.
​Марина открыла глаза.
За печкой, в густой тени, куда не доставал скупой свет из окна, горели два желтоватых огонька.
Кто-то шумно втягивал воздух носом. Ф-ф-ф. Ф-ф-ф.
​Вчерашний глюк выполз на свет. Не полностью — только лохматая голова и нос-пуговка.
Он смотрел на питчер в её руках так, как туземцы смотрели на бусы Кука. С опаской, но с жадным любопытством.
Его нос дергался. Он никогда, за все свои сотни лет жизни в этом срубе, не чуял ничего подобного. Это пахло не хлебом, не кашей, не мясом. Это пахло бодростью и какой-то неведомой, южной магией.
​Марина не шелохнулась. Она медленно, очень плавно взяла с пола крышку от питчера (или маленькое блюдце из кейса, если было).
Налила туда немного кофе. Густая, черная жидкость запарила.
​Она протянула блюдце к печи, поставив его на пол.
​— На, — тихо сказала она. — Попробуй. Это не зелье. Это сила.
​Домовой замер.
Потом, молниеносным движением, мохнатая лапка выхватила блюдце и утащила его в темноту.
​Оттуда послышалось громкое принюхивание. Потом — осторожное лакание.
Пауза.
И громкий, удивленный чих.
​А потом снова лакание, уже быстрое и жадное.
​Марина усмехнулась, делая второй глоток.
Кажется, первый клиент у неё уже появился. И он остался доволен.
Кофеин ударил в кровь, как хороший разряд дефибриллятора.
Мир перестал быть враждебным ледяным адом. Он стал проектом. Сложным, запущенным, но перспективным стартапом.
​Марина встала посреди избы, уперев руки в боки. Теперь, когда глаза не слезились от дыма, а мозг работал на высоких оборотах, она видела масштаб катастрофы.
Это был хлев.
Стол — массивная столешница из дуба — был покрыт черным, липким слоем жира, в который впиталась пыль веков. Пол — утрамбованная земля вперемешку с соломой, щепками и мышиным пометом. Паутина в углах висела такими плотными гардинами, что из неё можно было шить паруса.
​— Санитарная норма: отрицательная, — вынесла вердикт Марина. — Начинаем ребрендинг.
​Она закатала рукава блузки (шелк жалобно затрещал, но сейчас было не до жалости).
Химии нет. Воды мало. Тряпок нет.
​Марина подошла к печи. Зачерпнула горсть остывшей золы.
— Щелочь, — кивнула она сама себе. — Бабушкин «Пемолюкс».
​Она высыпала золу на стол. Плеснула немного драгоценной воды из питчера. Получилась серая абразивная кашица.
Марина достала из кейса нож — не столовый, а тот, которым вскрывала упаковки. Сталь была острой.
Она вонзила лезвие в культурный слой на столешнице.
​Шкряб.
Звук был мерзким, но результат — мгновенным.
Нож снял черную стружку, похожую на пластилин. Под ней показалось дерево. Не гнилое, а светло-желтое, живое, твердое как кость.
​— Отлично, — пробормотала Марина, входя в ритм. — Шкряб. Шкряб. Шкряб.
​Физический труд работал лучше любого психотерапевта. С каждым движением ножа, с каждым сантиметром отвоеванной чистоты уходила паника. Она просто чистила стол. Простая, понятная задача с видимым результатом.
​Вдруг краем глаза она заметила движение.
Серая тень метнулась по стене.
Афоня.
​Эфиопия Иргачефф подействовала на русскую нечисть непредсказуемо. Вместо бодрости домовой словил гиперактивность.
Обычно вальяжный и ленивый хранитель очага превратился в мохнатую молнию.
​Он не бегал — он телепортировался.
Вот он на печи. Бац! Он уже на балке под потолком.
Афоня чихнул — громко, раскатисто — и начал скидывать паутину вниз. Он не сметал её, он срывал её лапами, бормоча что-то быстрое и неразборчивое, похожее на пулеметную очередь. Пауки в ужасе десантировались на пол.
​Марина потянулась к ларю, где видела кусок старой ветоши, чтобы стереть грязь.
Тряпка взмыла в воздух сама.
Она пролетела через комнату и шлепнулась прямо в руку Марине. Влажная, уже смоченная водой.
​Марина подняла голову.
Афоня сидел на полке для посуды, болтая ногами с такой скоростью, что они сливались в пятно. Глаза у него горели фарами дальнего света.
Он требовательно постучал ложкой: мол, «Чего стоим? Работай, женщина! Энергия прет!»
​— Хороший сервис, — усмехнулась Марина. — Надо ввести KPI.
​Работа закипела. Это был дуэт человека и магии. Марина скребла, Афоня мел. Веник в углу плясал сам по себе, поднимая столбы пыли, которую тут же вытягивало в печь благодаря адской тяге.
​Через час стол сиял. Пол был выметен до твердой, глиняной корки.
Марина разогнулась, чувствуя приятную боль в пояснице.
​— Фух. Теперь инвентаризация склада. Афоня, что у нас есть?
​Домовой, услышав свое имя, сорвался с места.
Он нырнул под широкую лавку, в самый темный угол, куда Марина боялась даже смотреть.
Послышался грохот, звон и возмущенный писк мышей.
Из-под лавки вылетел дырявый валенок. Потом кусок сгнившей упряжи. Потом треснувшая крынка.
​Афоня вошел в раж. Он проводил генеральную зачистку территории.
​Дзынь!
​Звук был другим. Металлическим. Глухим, но благородным.
Афоня выкатил на середину комнаты что-то круглое и мятое. Следом вылетел еще один предмет, поменьше. И еще один.
​Марина подошла ближе.
Это была посуда.
Не глина и не дерево.
Зеленовато-черные от времени, покрытые патиной и копотью, но узнаваемые.
​Большой котел с ручкой. Ендова с носиком. И два глубоких ковша на длинных ручках.
​Марина подняла один ковш. Тяжелый. Холодный.
Она потерла бок ковша пальцем, смоченным слюной и золой. Нажала посильнее.
Чернота поддалась.
Под слоем окислов блеснул красный, теплый металл.
​— Медь, — выдохнула Марина. В её глазах зажегся профессиональный огонек.
​Она повертела ковш. Дно толстое, стенки добротные. Ручка приклепана намертво. Форма — идеальная для равномерного прогрева.
Конечно, это не джезва Soy из цельного листа меди с серебряным покрытием внутри. Это грубая работа местных кузнецов. Но это медь. Лучший проводник тепла после серебра.
​— Афоня, — сказала она, глядя на домового, который висел вниз головой на балке и наблюдал за ней. — Ты понимаешь, что ты нашел?
Она подняла ковш, как кубок.
— Это не утиль. Если это отчистить, отполировать песком и кислотой... Это оборудование. На этом можно варить.
​Она представила, как эти пузатые медные ковши, начищенные до зеркального блеска, будут смотреться на фоне беленой печи. Огонь, медь, запах кофе.
Это был стиль.
​— Поздравляю, коллега, — Марина улыбнулась впервые за сутки по-настоящему. — У нас есть материальная база.

Глава 1.6. Ликвидация активов

Голод перестал быть просто ощущением пустоты в желудке. Он стал вибрирующей, тошной болью, от которой темнело в глазах. Кофеин дал энергию мозгу, но телу нужны были калории.
​Марина подошла к выходу, но замерла.
Она посмотрела на себя.
На ней был грязный, вонючий мужской тулуп. Под ним — тонкая шелковая блузка цвета слоновой кости и дизайнерские брюки. На ногах — изящные ботильоны, уже поцарапанные ледяной коркой.
​— Иностранная шлюха, которую ограбили разбойники, — мрачно констатировала она. — Или городская сумасшедшая. В таком виде меня либо камнями закидают, либо изнасилуют в первом же переулке. Нужна мимикрия.
​Она вернулась к ларю.
Афоня уже выпотрошил его содержимое. На дне, вперемешку с трухой, валялось какое-то тряпье.
Марина вытащила длинные, грубые полосы ткани. Серые, жесткие, пахнущие пылью. Онучи. Или просто ветошь.
​Она села на лавку.
— Прости, Prada, — прошептала она, наматывая грубую ткань прямо поверх кожи ботильонов.
Она плотно забинтовала щиколотки, скрыв каблуки и блестящую фурнитуру. Теперь её ноги выглядели как два бесформенных чурбака. Тепло, уродливо и безопасно.
Голову она замотала старым дырявым платком, надвинув его на самый лоб, чтобы скрыть чистую кожу и современную стрижку.
​Теперь — финансы.
Марина стянула перчатку.
На запястье тускло блеснули Cartier Tank.
— Нет, — она одернула рукав. — Слишком сложно. Механизм примут за колдовство. Меня сожгут раньше, чем я объясню принцип автоподзавода.
​Она потрогала мочку уха. Оставшаяся серьга.
— Неликвид. Кому нужна одна? Только на лом, за копейки.
​Палец коснулся безымянного правой руки.
Кольцо.
Белое золото, платина, бриллиант 0.8 карат. Подарок бывшего на помолвку, которая так и не закончилась свадьбой. Она носила его как трофей, как напоминание о том, что свобода стоит дорого.
​Марина с трудом стянула кольцо с отекшего от холода пальца.
Камень поймал скупой луч света и вспыхнул холодным, злым огнем.
— Ирония судьбы, — усмехнулась она. — Ты говорил, что это инвестиция в наше будущее. Ты был прав, Дима. Только будущее оказалось в пятнадцатом веке.
​Она сжала кольцо в кулаке. Это был её стартовый капитал. Оборотные средства.
Она понимала: её обманут. Дадут десятую часть цены. Но этой части хватит, чтобы не умереть с голоду в первую неделю.
Прошлая жизнь оплачивает будущую. Справедливый курс.
​Марина сунула кольцо в самый глубокий карман джинсов, под тулуп.
Затем взяла со стола нож. Убрала лезвие. Спрятала нож в рукав тулупа, так, чтобы рукоятка упиралась в ладонь. Это, конечно, не меч, но полоснуть по глазам или руке хватит.
​Она повернулась к печи. Афоня сидел на шестке, свесив ножки. Он жевал кусок протеинового батончика и смотрел на неё с тревогой. Его кормилица, жрица кофейного зерна, уходила.
​— Я за едой, — четко сказала Марина, глядя ему в глаза. — Вернусь с добычей.
​Она указала пальцем на дверь, а потом обвела рукой комнату.
— Твоя задача — периметр. Охраняй дом. Никого не пускать.
​Афоня перестал жевать. Он важно кивнул и воинственно поднял свою ложку.
«Принято».
​Марина выдохнула. Поправила грязный платок.
— Ну, с богом. Или кто тут у вас за главного.
​Она толкнула тяжелую дверь и шагнула в морозный день.

После тишины избы город ударил по ушам, как кузнечный молот.

Верхний Узел не был картинкой из учебника истории. Он был запахом.
Густым, плотным, почти твердым запахом навоза, мокрой шерсти, жареного лука, дыма и человеческого пота. Этот запах забил нос, осел на языке привкусом железа.
​Шум оглушил. Где-то мычала корова, визжала свинья, ругались возчики, скрипели полозья. Гвалт стоял такой, что Марина инстинктивно вжала голову в плечи.
​Она шла, глядя под ноги.
Её «лабутены», замотанные грязными тряпками, скользили по утоптанному до ледяного блеска навозу. Она шаталась. Голод скручивал желудок в тугой узел, вызывая тошноту и головокружение.
​«Идти. Не смотреть в глаза. Искать весы».
​Она прошла мимо рыбных рядов (вонь тухлой рыбы едва не заставила её вывернуть пустой желудок). Мимо мясников с красными от холода и крови руками.
В конце ряда, у самой стены кремля, она увидела вывеску: деревянная рука, сжимающая молоток.
​Лавка была крошечной, полуподвальной.
Внутри пахло воском и кислым металлом.
За низким прилавком сидел старик в кожаном фартуке. На носу — очки в толстой роговой оправе (редкость!). Перед ним — крошечные весы-коромысло.
​Марина, не говоря ни слова, выложила на прилавок кольцо.
​В полумраке лавки, освещенной только лучиной, бриллиант в 0.8 карата, огранки «Принцесса», поймал этот скудный свет.
И взорвался.
Он рассыпал по грязному прилавку веер радужных искр — синих, красных, зеленых. Идеальная геометрия, невозможная для местных мастеров.
​Старик снял очки. Поднес кольцо к самому носу.
Пошкрябал ногтем по металлу.
​— Серебро? — скрипуче спросил он. — Тяжелое... Свинцом разбавила?
​— Платина, — хрипло сказала Марина. И тут же поправилась: — Белое золото. Чистое.
​Старик хмыкнул. Он не знал таких слов. Для него белый металл был либо серебром, либо оловом.
Он ткнул пальцем в камень.
​— А стекляшка знатная. Ловко гранишь, девка. Венецианская работа? Или бесовская? Слишком уж горит. Не бывает таких камней.
​Он отодвинул кольцо.
— Не возьму. Стекло и порченое серебро. Иди отсюда.
​Марина почувствовала, как внутри всё обрывается. Если она сейчас не продаст — она упадет в голодный обморок прямо здесь.
Она схватила кольцо.
​Огляделась. На прилавке лежала стальная наковаленка для правки проволоки. Полированная, закаленная сталь.
​Марина с силой провела бриллиантом по зеркальной поверхности стали.
Скр-р-р-и-и-п.
Звук был таким противным, что у старика дернулась щека.
​Марина убрала руку.
На стали осталась глубокая, ровная царапина.
​— Стекло сталь не берет, — тихо сказала она. — Это алмаз. Тверже нет.
​Старик уставился на царапину. Потом на кольцо.
В его глазах промелькнул страх. А потом — алчность. Он понял, что девка сама не знает, что принесла. Или краденое, или она безумна.
Но камень резал сталь.
​— За вес металла дам, — буркнул он, пряча глаза. — Камень... камень Бог с ним, на поделки пущу. Но дорого не дам. Металл странный.
​Он полез в мешочек на поясе.
Зачерпнул горсть монет.
Это были не кругляши. Это были «чешуйки» — мелкие, овальные кусочки серебра, похожие на рыбью чешую или арбузные семечки, с неровными краями и едва различимой чеканкой.
​Он высыпал их на прилавок. Штук тридцать. Горстка серебряного мусора.
В современном ломбарде за это кольцо дали бы сто пятьдесят тысяч. Здесь ей давали цену лома.
​— Бери, пока не передумал, — прикрикнул ювелир.
​Марина не стала торговаться. У неё не было сил на маркетинг.
Она сгребла чешуйки ледяной, негнущейся рукой. Ссыпала их в карман.
Бриллиант остался лежать на грязной доске, сияя холодным, никому не нужным совершенством.
​Она развернулась и почти выбежала на улицу.
​Запах она почувствовала сразу.
Запах горячего хлеба. Он перекрыл вонь навоза, он был сильнее холода.
Марина пошла на него, как зомби.
​Лоточник стоял у церкви. От его короба валил пар.
Марина вытащила горсть чешуек. Протянула ему всё, что было в руке.
Мужик вытаращил глаза. Выбрал две монетки.
​— Сдачу... — начал он.
— Молока, — перебила Марина. — И хлеба. Горячего.
​Через минуту она стояла в проулке, за поленницей, спрятавшись от ветра и людей.
В одной руке — глиняная кружка с молоком (залог за посуду она отдала не глядя). В другой — горячий, тяжелый, обжигающий пальцы калач.
​Она поднесла хлеб ко рту.
Пар ударил в лицо запахом дрожжей и печи.
Марина впилась зубами в хрустящую корку.
​Хруст.
​Горячий мякиш, сладковатый, плотный, обжег небо.
Вкус хлеба был таким ярким, таким невероятным, что у неё потекли слезы. Это был не вкус еды. Это был вкус жизни.
​Она жевала быстро, жадно, глотая кусками.
Запивала ледяным молоком. Контраст обжигающего теста и холодного жирного молока вызывал почти наркотическую эйфорию.
Зубы ломило от холода, десны болели от горячего, но она не могла остановиться.
​«Пять тысяч долларов, — пронеслось в голове, пока она слизывала крошку с губы. — Я съела кольцо с бриллиантом. И это... господи... это самая вкусная инвестиция в моей жизни».
​Желудок наполнился тяжелым, сытым теплом. Дрожь утихла.
Марина вытерла рот рукавом грязного тулупа.
​— Так, — сказала она, глядя на пустую кружку. — Ресурс восполнен.

Глава 1.7. Проблемный актив

Торг гудел, но теперь этот шум не пугал. С горячим хлебом внутри и серебром в кармане Марина чувствовала себя не жертвой, а игроком.
​Первым делом — ноги.
Она нашла ряд валяльщиков по запаху мокрой шерсти.
Выбрала короткие, плотные «коты» — войлочные полусапожки, грубые, но добротные.
Спрятавшись за телегой, она совершила священнодействие: размотала грязные тряпки, сняла свои итальянские колодки и сунула ноги в войлок.
​Мягко.
Это было почти эротическое переживание. Жесткая, свалявшаяся шерсть обняла ступни, мгновенно сохраняя тепло. Никаких колодок, никаких супинаторов. Просто теплое, мягкое облако.
Ботильоны отправились на дно холщового мешка, купленного у той же торговки. Следом туда же лег пуховый плат — серый, колючий, но плотный.
​Марина накинула плат поверх головы, спрятав лицо. Теперь она ничем не отличалась от десятка других женщин на площади: просто фигура в тулупе и платке.

Марина, блаженно щурясь от тепла в новых валенках, остановилась у лотка с пирогами. Толстая, румяная торговка в трех платках ловко шлепала горячим тестом о прилавок.
​— С капустой — деньга, с мясом — две! — гаркнула она прямо в ухо Марине.
​Марина положила монетку.
— С мясом. И скажи, мать, чья изба у реки стоит? Та, что с заколоченными ставнями.
Торговка замерла с пирогом в руке. Её маленькие глазки подозрительно сузились.
— А тебе на кой, милая? — она вытерла руки о передник. — Чужая ты, видать. Нечисто там. Лихоманка там живет, да черти в подпечье воют. Окстись, девка.
​— Мне не черти интересны, а хозяин, — твердо сказала Марина, забирая пирог. — Кому налог платить?
​— Казне, кому ж еще, — буркнула баба, крестясь. — Государева она. Коли жизнь не мила — ступай в Приказную избу. К дьяку Феофану. Только он сейчас лютый, как медведь-шатун. Третьего дня купца плетьми сек за недоимки.

​Приказная изба встретила Марину не запахом чернил, а вонью.
Густой, тяжелый дух немытых тел, мокрой овчины, чеснока и безнадежности выплескивался на крыльцо.
​Перед низкими дверями бурлила толпа.
Здесь были все: оборванные вдовы, воющие в голос; угрюмые мужики в серых зипунах, мнущие шапки; приказчики купцов, пытающиеся пролезть вперед.
Кого-то тащили под руки — видимо, с правежа. Мужик хрипел, волоча ноги.
​— Куда прешь! — кто-то больно ткнул Марину локтем в бок. — Тут с утра стоим!
​Марина сжала зубы. Очередь. Советский ЖЭК, помноженный на средневековое бесправие. Если стоять здесь — она замерзнет или потеряет сознание от духоты раньше, чем попадет внутрь.
​Она начала работать локтями.
— Пропустите. По личному делу.
​Она пробилась к крыльцу.
Дверь преграждал детина в потертом красном кафтане. Лицо рябое, взгляд наглый, пустой. Он грыз орехи, смачно сплевывая шелуху себе под ноги.

Заметив Марину, он лениво опустил поперек прохода тяжелый бердыш. Лезвие с глухим стуком уперлось в косяк.

— Куда лезешь, рвань? — процедил он, скользнув взглядом по её грязному тулупу. — Дьяк занят. Дела государевы решает. Не до бабьих слез.
​— Куда лезешь, рвань? — лениво процедил он, скользнув взглядом по её грязному тулупу. — Дьяк занят. Дела государевы решает. Не до бабьих слез.
​Марина медленно подняла голову. Она убрала руку с палки, словно это была грязная ветка.
Внутри неё включился режим «Генеральный директор». Спина выпрямилась, взгляд стал холодным и жестким.
​— Ты не понял, служивый, — сказала она тихо, но так, что мужик перестал жевать. — Я не просить пришла. Я принесла.
​Рука Марины скользнула из рукава.
На ладони тускло блеснула серебряная чешуйка. Крупная.
Она поднесла монету к самому носу стражника, глядя ему в глаза.
​— Дело государственной важности. Убыток казне предотвратить надо. Или ты хочешь, чтобы Дьяк узнал, что ты серебро в воротах разворачиваешь?
​Стражник моргнул. Сглотнул. Жадность боролась с ленью.
Он ловким движением смахнул монету с её ладони.
Убрал палку.
​— Живо, — буркнул он, толкая дверь плечом. — Только если погонит — я не виноват.
В низкой горнице, заваленной свитками до самого потолка, чадили сальные свечи. За огромным столом, похожим на плаху, сидел Феофан.
Он был монументален. Красное, потное лицо, борода в хлебных крошках, глаза-буравчики. Сейчас он орал на какого-то щуплого купчишку, который трясся мелкой дрожью.
— Где пошлина за воск?! — ревел Феофан. — В яму посажу! Сгною!
​Марина поняла: сейчас или никогда. Ждать паузы нельзя — выгонят. Нужно перехватить инициативу. Агрессивные переговоры.
Она шагнула к столу, оттесняя купчишку бедром.
И с размаху хлопнула ладонью по столешнице.
Под её ладонью звякнуло серебро. Горсть.
Звук металла разрезал крик Дьяка, как нож масло.
Феофан поперхнулся на полуслове. Он уставился на серебро, потом медленно поднял налитые кровью глаза на Марину.

— Ты кто такая?.. — просипел он угрожающе. — Стража!
​— Вдова Марина Игнатьева, — четко, без дрожи ответила она. — Из Твери.
Она говорила громко, чтобы слышали писцы в углах. Легенда рождалась прямо сейчас.
— Муж мой, купец Игнат, вез товар на Нижний. Под Угличем лихие люди налетели. Обоз сожгли, мужа посекли. Я одна лесами ушла.
— Документы? — рявкнул Феофан, не глядя на деньги, но накрыв их своей ручищей. — Подорожная где? Грамота проезжая?
— Сгорело всё, — Марина смотрела ему прямо в переносицу. — В телеге осталось. Я в чем была, в том и спаслась.
​Дьяк прищурился.
— Значит, беспаспортная. Бродяжка. В городе жить не дозволено. По закону — батогов тебе и за ворота. Или в холопки продать, как беглую.
— Я не бродяжка. У меня есть средства. И я хочу осесть здесь. Платить налоги в твою казну.
Она разжала пальцы второй руки. Там лежала еще одна монета.

​Феофан посмотрел на серебро. Потом на Марину. Потом на своих писцов, которые тут же уткнулись в бумаги, делая вид, что оглохли.
Сделка была рискованной, но выгодной. Баба при деньгах, не похожа на беглую крепостную, больно дерзкая. Скорее уж и правда купчиха.
— Игнатьева, говоришь... — проворчал он, сгребая монеты в ящик одним неуловимым движением. — Из Твери... Ну, бывает. Дело житейское. Разбойников нонче много...
Он повернулся к тощему подьячему в углу.
— Семён! Пиши. Вдова Марина, Игнатова жена. Прибыла... — он глянул на Марину, — ...с обозом. Встала на постой. Пошлину внесла. Выдай ей вид на жительство.
​— И еще, — Марина не отходила от стола. — Жить мне негде.
Она подвинула к нему горсть серебра.
— Старая изба, бывшая мытня у реки. Стоит пустая третий год. Гниет. Казне — прямой убыток. Я беру её в наем.
Дьяк поперхнулся.
— Мытня? Проклятая?
— Она самая.
— Белены объелась, баба? Там же черти в подпечье воют! Кто ни заедет — через три ночи сбегает.
— Я с чертями договорюсь. Мне тишина нужна. Плачу вперед за полгода. Ремонт — за мой счет.
Дьяк посмотрел на неё с суеверным уважением. Деньги за документы, серебро за проклятый дом. Странная баба. Бедовая. Но платит.
— Гривна в год, — буркнул он для проформы.
— Полтина, — отрезала Марина. — Дом — рухлядь. И ты это знаешь.
— Ладно. Твои похороны.
Он махнул рукой Семёну.
— Пиши вторую грамоту. Мытню старую... вдове этой... сдать. До Петрова дня. Без права переуступки.
Скр-р-и-и-п.
Звук пера по бумаге был самым сладким звуком в мире. Бюрократическая машина скрипела, но работала.
​Семён, шмыгая носом, протянул ей два свитка.
Первый — «Выпись из книги», её новый паспорт. Теперь она не пришелец из будущего, а легальная налогоплательщица.
Второй — «Договор найма».
— На, — Феофан уже потерял к ней интерес, пересчитывая прибыль. — Владей. Если жива к утру останешься — свечку поставь. И смотри мне, налоги не задерживай. Я, если что, и с того света достану.
— Не сомневаюсь, — кивнула Марина.
​Она вышла на крыльцо. Ветер ударил в лицо, но ей было жарко.
В рукаве грели руку две грамоты.
Она купила себе жизнь. И крышу над головой.
— Марина Игнатьева, — прошептала она, пробуя новое имя на вкус. — Тверская вдова. Что ж, будем соответствовать легенде.
Она поправила мешок на плече и зашагала в сторону своего дома. Теперь — законно своего.

Глава 2.1. Хозяин города

Вечер опустился на Верхний Узел синий, морозный и тихий.
Внутри бывшей мытни, однако, было тепло. Печь, «накормленная» правильными дровами и отрегулированная Афоней, гудела ровно, отдавая жар кирпичам.
​Марина расставила на отскобленном столе свои трофеи: кувшин с молоком, каравай хлеба, мешочек с остатками серебра.
Афоня, выбравшись из подпечья, деловито обошел покупки. Ткнул пальцем в хлеб (мягкий), понюхал молоко (свежее). Одобрительно хмыкнул и утащил кусок корки в свою нору.
​— Мир восстановлен, — прошептала Марина.
​Она снова взялась за кофемолку.
Второй раз за день. Это была роскошь, но ей нужно было закрепить успех.
Звук перемалываемых зерен — хр-р-р-щик — успокаивал.
Вода в медном ковше (она уже успела отчистить его золой до красного блеска) закипала.
Аромат Эфиопии поплыл по избе, смешиваясь с запахом теплого хлеба и чистого дерева.
​В этот момент дверь не просто открылась.
Она с грохотом ударилась о стену, впустив клуб морозного пара и высокую, темную фигуру.
​Марина не вздрогнула. Она спокойно сняла ковш с огня, чтобы кофе не убежал. Только сердце больно ударило в ребра.
​Человек в дверях был огромен.
Он заполнил собой всё пространство. Медвежья шуба мехом наружу, запорошенная снегом, делала его еще шире. Шапка надвинута на брови. На поясе, в кожаных ножнах, висела сабля и тяжелый нож.
От него пахло холодом, лошадиным потом и опасностью.
​Глеб Волков, воевода Верхнего Узла, смотрел на горящий свет в окнах «проклятого дома» с дороги и ожидал увидеть бродяг, воров или беглых холопов.
Он шагнул внутрь. Половицы жалобно скрипнули под тяжелыми сапогами.
​— А ну! — рявкнул он. Голос был низким, рычащим. — Чья душа?! Кто дозволил?! Вон пошли!
​Его рука легла на рукоять ножа.
​Марина медленно повернулась.
В руках она держала дымящийся медный ковш. На голове — простой вдовий плат, на ногах — валенки. Но спина была прямой, как струна.
​— Доброго вечера, — произнесла она. Голос не дрогнул (спасибо годам тренировок перед советом директоров). — Не шуми, воевода. В доме чисто.
​— Ты кто? — Глеб замер. Он ожидал увидеть оборванку, а увидел женщину, которая смотрела на него не снизу вверх, а прямо.
​— Вдова Марина, — она поставила ковш на стол. — Арендатор сей избы.
​Она полезла за пазуху. Глеб напрягся, чуть выдвинув нож из ножен.
Но вместо оружия она достала свиток.
Развернула его на столе, прижав край тяжелой глиняной кружкой.
​— Грамота, — сказала она сухо. — Подписана дьяком Феофаном сегодня пополудни. Уплочено вперед за полгода. Печать казенная. Всё по закону.
​Глеб подошел к столу. Снег с его шубы падал на чистый, скобленый пол, превращаясь в грязные лужицы.
Он глянул на бумагу. На сургуч.
Потом обвел взглядом избу.
Он видел не развалину. Он видел порядок. Выметенный пол. Заткнутые ветошью щели. Сияющую медь на столе. И женщину, которая не билась в истерике.
​— Феофан сдал мытню? — хмыкнул он. Гнев уступал место тяжелому недоумению. — Жадный боров... Тут же черти водятся, баба. Не боишься?
​— С кем угодно можно договориться, — ответила Марина. — Даже с чертями. Садись, воевода. В ногах правды нет.
​Глеб прищурился. Он втянул носом воздух.
— Чем пахнет? — спросил он подозрительно. — Горелым? Травой жженой? Отравить хочешь?
​Марина взяла ковш. Тонкая, темная струйка полилась в глиняную чашку. Густой пар поднялся вверх.
​— Не отрава, — сказала она мягче. — Это кофе. Заморское снадобье. Бодрость дает и мысли проясняет. Лекарство от тяжких дум, Глеб... как тебя по батюшке?
​— Силыч, — буркнул он машинально, глядя на черную жидкость.
​— Угощайся, Глеб Силыч. За знакомство. И за новоселье.
​Марина придвинула чашку к краю стола.
Глеб стоял секунду, раздумывая. Инстинкт воина говорил: «Уйди, здесь странно». Инстинкт мужчины говорил: «Интересно».
​Он стянул шапку, бросил её на лавку. Рыжие, с проседью волосы были примяты. Лицо — усталое, жесткое, иссеченное ветром.
Он грузно опустился на скамью напротив неё. Скамья скрипнула, но выдержала.
​Глеб взял чашку. Его огромная ладонь почти скрыла её.
Он поднес напиток к лицу.
Марина наблюдала. В её голове щелкнул невидимый тумблер.
​«Целевая аудитория: Власть. Потребность: Снятие стресса, безопасная территория. Статус сделки: Контакт установлен. Клиент №1 — в разработке».
​Он не стал дуть, остужая. Просто опрокинул содержимое в рот, как привык пить водку или холодный квас — залпом.
​Марина, наблюдавшая за ним поверх своего питчера, едва не крикнула «Стой!», но сдержалась.
Это был тест. И он пошел не по плану.
​Глеб замер.
Его густые, с проседью брови сошлись на переносице. Лицо исказилось, будто он раскусил гнилой орех.
Он с шумом выдохнул через нос, и этот выдох был полон разочарования.
​— Тьфу ты, пропасть... — прохрипел он, с стуком ставя чашку на стол. Звук удара глины о дерево прозвучал как приговор. — Полынь! Чистая полынь с сажей.
​Он вытер губы тыльной стороной ладони, глядя на Марину тяжелым, злым взглядом.
— Ты что мне подсунула, вдова? Деготь разведенный? В рот не взять. Горько, вяжет... Гадость.
​Марина сохранила лицо, хотя внутри «менеджер по продукту» панически чертил график падения продаж.
— Это не сладость, воевода, — спокойно ответила она. — Это топливо. Не суди по первому глотку. Послушай себя.
​Глеб хотел было встать и уйти, хлопнув дверью, но остановился.
Горечь во рту стояла невыносимая, но...
Что-то изменилось.
​Тяжелый чугунный обруч, который сдавливал виски последние три часа (последствия спора с боярами и долгой скачки на морозе), вдруг лопнул.
По затылку пробежала горячая волна. Глаза, слипавшиеся от усталости, распахнулись.
Сердце, до этого глухо стучавшее в ребра, дало сильный, уверенный толчок. Кровь побежала быстрее, согревая пальцы и мысли.
​Глеб моргнул. Мир вокруг стал четче. Он увидел каждую трещину на бревне стены, услышал, как мышь шуршит за печкой.
Усталость не ушла, но она отступила в тень, освобождая место для действия.
​— Хм, — буркнул он, глядя на пустую чашку уже без злобы, но с опаской. — Забирает. Кровь гонит, как конь в галопе.
​Он потер висок. Боли не было.
​— Странное пойло. На язык — смерть, а нутру — жизнь. Но пить это... — он поморщился, вспоминая вкус. — Не всякий сдюжит.
​— Это чистое зерно, — быстро сказала Марина, переходя в контратаку. — С непривычки сурово, согласна.
​Она подалась вперед, ловя его взгляд.
— С медом будет мягче. Или со сливками. Я сварю иначе. Заходи завтра, Глеб Силыч. Угощу по-царски, горечи не почувствуешь. Только силу.
​Это был классический upsell — продажа следующего визита до завершения текущего.
​Глеб хмыкнул. Он встал, нависая над столом как гора. Подхватил свою шапку.
Сила в нем бурлила. Ему захотелось не спать, а проверить караулы, а то и объехать дозоры.
​Он шагнул к двери, но у порога остановился. Обернулся через плечо.
Взгляд его снова стал ледяным, воеводским.
​— Смотри, Марина, — голос прозвучал тихо, но от этого стало страшнее. — Грамота у тебя есть, это верно. Но если кто в моем городе животом замается от твоего варева... Или если дурь на людей найдет...
Он выразительно похлопал по рукояти ножа.
— Я тебя без суда на дыбу вздерну. И дьяк не поможет. Поняла?
​— Предельно ясно, — кивнула Марина. — Контроль качества гарантирую.
​Глеб кивнул и вышел в ночь. Дверь захлопнулась, отрезая избу от воя ветра.
​Марина медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.
Она взяла чашку Воеводы. На дне осталась густая кофейная гуща.
​— Customer Experience — два балла из десяти, — прошептала она в тишину. — Продукт не летит. Русскому мужику этот ваш «спешелти» — как серпом по... горлу.
​Она посмотрела на Афоню, который выглянул из-за печки.
​— Нужен сахар, мохнатый. Или мед. Много меда. И молоко. Жирное, настоящее. Иначе мы разоримся. И нас вздернут.
​Она взяла уголек из печи и на куске бересты написала:
• ​МЁД (ОПТ)
• ​МОЛОКО (ПОСТАВЩИК)
• ​ПЕРСОНАЛ (Спина не казенная)
​— Завтра будет трудный день, — сказала она, гася лучину.

Марина открыла глаза в темноте. В избе было тепло — Афоня, видимо, всю ночь подкармливал печь, отрабатывая вчерашнее угощение. Но во рту было сухо, как в пустыне.
Она заглянула в питчер. Пусто.
В медном котле. Пусто.
В кадке. Сухое дно.
​— Водоснабжение отключено за неуплату, — прохрипела она.
​Чтобы отмыть вчерашнюю посуду, сварить свежий кофе, умыться и (о боги!) помыть пол, нужно было ведер пять. Минимум.
​Марина нашла в сенях ведра.
Это были не пластиковые легкие ведерки из «Ашана». Это были бондарные изделия. Толстые дубовые клепки, железные обручи. Каждое ведро даже пустым весило килограмма три.
Рядом висело коромысло — изогнутая, отполированная руками многих поколений дуга.
​Марина примерила его на плечо. Дерево легло на ключицу жестко, как тюремная колодка.
​— Фитнес-тур «Русь изначальная», — мрачно пошутила она, толкая дверь плечом.
​На улице было еще темно, но небо на востоке уже серело. Мороз был злее, чем вчера, — сухой, колючий, хватающий за нос.

Глава 2.2. Сладкое золото

Короткий онбординг прошел на кухне. Марина отрезала от каравая ломоть толщиной в три пальца, щедро посолила и налила кружку кипятка.
— Заправляйся, — сказала она. — Это аванс.
​Дуняша ела не как человек, а как механизм по переработке биомассы. Быстро, молча, сметая крошки в рот ладонью. В её глазах, устремленных на хлеб, читался священный ужас перед тем, что еда может исчезнуть.
С печи за ней наблюдали два желтых глаза. Афоня не вылез, но деревянная ложка в его лапке постукивала по кирпичу. Он ревновал, но понимал: Хозяйке нужны руки, а у него лапки.
​— Поела? — спросила Марина, когда кружка опустела. — Теперь работаем. Ты — отдел логистики. Я — закупки. Твоя задача: молчать, нести, не ронять.

​Медовый ряд на Торгу встретил их густым, сладким духом, который перебивал даже запах навоза. Здесь пахло летом, цветами и воском. Марина шла вдоль прилавков, где стояли кадки, бочки и туеса.
​— Доброго здоровья, красавица! — гаркнул пузатый торговец с рыжей бородой. — Мед липовый, от всех хворей! Бери, не пожалеешь!
​Марина подошла.
— Дай пробовать.
​Торговец протянул ей деревянную палочку, обмакнутую в янтарную массу.
Марина лизнула.
Вкус был мощный, душистый, с явной ментоловой ноткой липы.
— Слишком ярко, — покачала она головой. — Он перебьет зерно.
​Она перешла к следующему.
— Гречишный?
Попробовала. Темный, тягучий мед ударил по рецепторам горчинкой.
— Нет. Горечь на горечь даст минус. Мне нужно смягчать.
​Торговец смотрел на неё, как на умалишенную. Баба пробует мед не чтобы сладко было, а ищет какие-то изъяны.
— Ты чего ищешь-то, привередливая? — обиделся он. — Мед как мед. Сладкий.
​— Мне нужен нейтральный, — сказала Марина, пробуя третий образец. — Цветочный. Разнотравье. Легкий, как сироп, но чтобы текстура была... Она замерла. На языке таяла золотистая капля. Вкус был мягким, обволакивающим, без резких нот. Просто чистая, солнечная сладость.
— Вот этот. Луговой?
​— Разнотравье, — буркнул купец. — Самый простой.
​— Беру, — Марина кивнула. — Туес.
​Она расплатилась. Дуняша молча, одним движением подхватила тяжелый берестяной бочонок. Для неё это был не вес. Для неё это была работа, за которую дают хлеб. ​Дальше — молочный ряд. Здесь пахло кислым творогом и сырой коровой. Марина шла мимо крынок с молоком.
— Вода, — сканировала она взглядом голубоватую жидкость. — Жирность 2-3%. Для капучино не пойдет. Пену не удержит. Вкус не раскроет.
​Она искала желтизну. У одной бабки, закутанной в шали, стояли маленькие горшочки, накрытые тряпицами. Марина приподняла край. Внутри было густое, кремовое, почти желтое нечто. Сливки. Вершки. ​Марина попросила ложку. Опустила её в горшок. Ложка вошла с усилием и осталась стоять вертикально, даже не качнувшись.
​— Жирность тридцать плюс, — прошептала Марина с профессиональным восторгом. — Кето-бомба. Это даже не сливки, это жидкое масло.
​Она попробовала. Жирная, сливочная нежность обволокла язык, мгновенно смывая остатки рыночной пыли. Это было оно. Идеальный пластификатор вкуса.
​— Забираю всё, — сказала она бабке. — Вместе с горшками.
​Дуняша крякнула, но подхватила связку горшков другой рукой. Теперь она напоминала вьючного мула, но лицо её оставалось блаженно-спокойным. Она служила богатой госпоже, которая скупает еду бочками. Значит, голода не будет.
​

У самого выхода с Торга Марина заметила лавку «Зелейника». Там торговали травами и редкостями.
Она подошла, принюхиваясь. Сушеная мята, чабрец, зверобой. Но ей нужно было другое.
​— Корица есть? — тихо спросила она.
​Старик-зелейник посмотрел на неё с уважением.
— Заморский товар. Дорого.
Он достал крошечный мешочек. Развязал шнурок.
Запах корицы — сухой, теплый, праздничный — коснулся носа.
​— И имбирь, — добавила Марина. — Корень.
​— Ты лекарь, что ли? — спросил старик, взвешивая драгоценную пыль на аптекарских весах.
​— Вроде того, — усмехнулась она. — Души лечу.
​Это была инвестиция. Рискованная, дорогая. Но Марина знала: если смешать этот мед, эти жирные сливки, добавить щепотку корицы и влить туда шот крепкого эфиопского кофе... Получится «Сбитень-Латте». Или «Боярский Раф». Бомба, которая взорвет этот город.
​

Они шли домой. Дуняша шагала размеренно, неся на себе килограммов пятнадцать провизии. Мед, сливки, крупы. Её широкая спина даже не согнулась. Марина шла рядом. Её руки были пусты. Плечи расправлены. Спина, освобожденная от ведер и коромысла, пела осанну. ​Она посмотрела на свою помощницу. Грязная, в лохмотьях, молчаливая. Но как она тащила этот груз!
​«Три монеты серебром на закупки, — подсчитала в уме Марина. — И буханка хлеба в день на зарплату сотруднику. А взамен — моя свободная голова и здоровая спина».
​Она вдохнула морозный воздух, в котором теперь мешался запах корицы из кармана.
​— Лучшая инвестиция в моей жизни, — сказала она вслух. — Дуняша, ты — мой золотой актив.
​Дуняша не поняла слов, но поняла тон. И впервые за день, из-под грязного платка, робко улыбнулась щербатым ртом.

За окном выла вьюга, швыряя снег в слюдяное оконце, но внутри избы царила атмосфера секретной лаборатории. ​Дуняша, отмытая в лохани, в чистой, хоть и великоватой ей рубахе, сидела на краю лавки. Она старалась не дышать, глядя на Хозяйку. В её понимании сейчас происходило чистое колдовство.
​Марина стояла у печи. Перед ней, на шестке, в ряд были выстроены ингредиенты. Медный ковш, отчищенный до зеркального блеска, сиял в свете лучины.
​— Ну что, коллеги, — тихо произнесла Марина, обращаясь к Афоне и Дуняше. — Начинаем этап прототипирования. Проект «Боярский Раф».
​Она зачерпнула ложкой густые, желтоватые сливки. Они плюхнулись в нагретый медный ковш тяжело, лениво.

Марина поставила ковш на угли. ​Сливки начали плавиться, превращаясь в жидкое золото.
Марина взяла туес с медом. Зачерпнула щедрую ложку — прозрачную, янтарную субстанцию. Опустила мед в горячие сливки. Он начал таять, распускаясь золотыми нитями, смешиваясь с молочным жиром в единую, плотную эмульсию.
​— База готова, — прокомментировала она. — Теперь — магия.
​Она достала крошечный мешочек с пряностями. На кончике ножа она взяла коричневую пыль корицы. И совсем немного — натертого на камне имбиря. Бросила в кипящую сливочную массу.
​Пш-ш-ш.
​Запах изменился мгновенно.

Глава 2.3. Пятьдесят чашек

В избе было тихо, если не считать богатырского храпа Дуняши.
Девка спала на сундуке, укрывшись старым тулупом. Она спала так, как спят только сытые, согретые люди, уверенные в том, что завтра их снова накормят.
​Марина сидела за столом перед угасающим в печи огнем.
Перед ней стоял пакет Ethiopia Yirgacheffe.
Красивая, матовая упаковка с клапаном дегазации. Пришелец из будущего.
​Марина взяла пакет в руки.
Легкий. Пугающе легкий.
​— Инвентаризация, — прошептала она.
​Она встряхнула пакет. Зерна шуршали сухо и глухо. Звук уходящего времени.
— Было килограмм. Мы сварили... ну, грамм сто на тесты и угощение Воеводы. Плюс просыпанное, плюс настройка помола.
Она взвесила пакет на руке.
— Грамм восемьсот. Может, восемьсот пятьдесят.
​Она взяла остывший уголек из печи.
На чистом, отскобленном дереве стола она вывела цифру.
​50
​— Пятьдесят порций, — сказала она темноте. — При стандартной закладке 18 грамм. Если экономить и варить «синглы» — сто.
​Она достала ежедневник, привычно щелкнула ручкой.
— Так, логистика... — пробормотала она и замерла.
​Ручка зависла над бумагой. Холодный пот прошел по спине.
Какая, к черту, логистика? На дворе, судя по одежде и говору, век пятнадцатый, максимум шестнадцатый. Марина прикрыла глаза, вспоминая курс истории кофе, который им читали в школе бариста.
​— Дуня! — позвала она, не оборачиваясь.
Девушка, развешивавшая пучки полыни, вздрогнула:
— Да, матушка?
— Слушай, а купцы заморские... скажем, голландцы или португальцы... часто к нам заезжают? С зерном таким черным, твердым?
​Дуняша посмотрела на нее как на умалишенную.
— Гол... кто, матушка? Немцы, что ль? Так они токмо сукно возят да железо. А зерно черное... — она опасливо покосилась на открытый кейс. — Бают люди, есть такое у басурман. Только они его пуще глаза берегут. Сказывали, один купец хитрый пытался вывезти, так ему голову и отсекли.
— Не отсекли, — машинально поправила Марина. — Он их в поясе спрятал. Питер ван ден Брук его звали, кажется... Или это позже было?
​Она осеклась. В её мире, в том, откуда она пришла с айфоном и кейсом, кофе украдут и вывезут в Европу только в 17 веке. Если здесь сейчас 15-й, то кофе просто не существует на рынке. Его нет. Вообще. Даже за золото.
​Марина посмотрела на свои запасы. Три килограмма. Это не стартовый капитал. Это исчезающий артефакт.
— Значит, ван ден Брук еще не родился, — тихо сказала она. — Или здесь его вообще не будет.

​Марина почувствовала холодок под лопаткой.
— Я сегодня напоила Дуняшу напитком, который стоит дороже, чем вся её деревня. Я вылила в её луженый желудок золотой запас. Идиотка.
​Она провела пальцем по цифре 50.
— Если я открою кофейню на этом зерне, я закроюсь через неделю. И меня линчуют разъяренные клиенты, подсевшие на кофеин.
​Нужно другое. Разворот бизнес-модели.
​— Что мы продаем на самом деле? — спросила она себя, глядя на спящую Дуняшу. — Мы продаем не зерно. Мы продаем ощущение. Тепло. Сладость. Жир. Пенку. Иллюзию роскоши.
​Дуняше понравился не кофеин. Ей понравился «жидкий пряник». Сливки, мед, специи.
База напитка может быть другой.
​Марина закрыла глаза, вспоминая полки отдела «Здоровое питание» в московском супермаркете.
Что там стоит рядом с кофе для тех, кому нельзя кофеин?
Ячменный напиток.
И...
Цикорий.
​— Петров батого, — вспомнила она народное название. — Синий цветок. Растет у каждой дороги как сорняк. У него мощный корень.
​Если этот корень выкопать, вымыть, нарубить, обжарить до черноты и смолоть... Он даст горечь. Он даст темный цвет.
А если залить это жирными сливками, добавить мед и корицу...
Мужик с мороза не поймет разницы. Ему будет горячо, сытно и вкусно.
​— Плацебо, — усмехнулась Марина. — Мы будем продавать эффект плацебо. А настоящий кофеин...
​Она плотно свернула пакет с эфиопским зерном. Выдавила из него лишний воздух.
Спрятала на самое дно своего кейса, под инструменты.
Щелкнула замками.
​— Это — стратегический резерв. Только для Глеба. И для тех, кто решает вопросы жизни и смерти. Валюта высшей пробы.
​Марина стерла рукавом цифру 50.
Вместо неё она размашисто написала углем новое слово:
​СУРРОГАТ
​Она посмотрела на него и криво усмехнулась.
— Добро пожаловать в мир жесткого импортозамещения, Марина Игнатьевна. Завтра идем копать корешки.

Наутро «бизнес-план» разбился о суровую русскую действительность. Марина стояла на крыльце, сжимая в руках лопату, найденную в сарае. Лопата была деревянной, с кривоватой железной окантовкой, и доверия не внушала. Но еще меньше доверия внушал сугроб, под которым, теоретически, скрывалась земля.

Дуняша, вышедшая следом с ведром помоев, жалостливо вздохнула.

— Матушка, ты чего удумала? Земля ж каменная. Лом не возьмет, не то что заступ. До Пасхи теперь не оттает.

​Марина с досадой воткнула лопату в сугроб. Она вошла со скрипом и уперлась в ледяную корку.

— Черт, — выдохнула она, выпуская пар изо рта. — Я забыла. У нас же зона рискованного земледелия.

— Чего? — не поняла Дуняша.

— Холодно, говорю. А корни нужны сейчас.

Марина повернулась к служанке.

— Слушай, Дунь. Трава такая. Растет вдоль дорог, цветки синие, как васильки, только жесткие. Стебель высокий, прут прутом. А корень длинный, белый. Знаешь такую?

Дуняша наморщила лоб, вспоминая лето.

— Синие? Вдоль дорог? Так это ж Петров батог. Сорняк и есть. Скотина его, правда, любит, но чтоб люди ели...

— Петров батог, — Марина покатала название на языке. — Ну, пусть будет батог. Главное, что это цикорий. Если мы не можем его выкопать, мы должны его купить. У кого в городе могут быть запасы сушеных кореньев?

​Дуняша пожала плечами.

— Так вестимо у кого. У зелейника. Он всё лето по лесам шастает, каждую травинку в дом тащит. Только он, матушка, нелюдимый. И цену ломит.