Кофейная Вдова. Сердце воеводы

Глава 1.1. Дверь в зиму

Марина поправила наушник, морщась от треска помех. Связь здесь, на минус первом этаже купеческого особняка во Владимире, держалась на честном слове и одной палочке антенны.

— Нет, Алексей, — произнесла она ровно. Её голос, отточенный годами совещаний, не повышался, но на том конце провода прораб наверняка втянул голову в плечи. — Меня не интересует, что поставщик перепутал артикулы. В смете указан керамогранит «под старый дуб», а не этот линолеум для школьной столовой. Если плитки не будет к среде, неустойку я вычитаю из вашего гонорара. Это понятно?

Она остановилась, чтобы перехватить профессиональный кейс бариста. Девять килограммов хромированной стали, темперов, питчеров и весов. Ручка врезалась в ладонь даже через кожаную перчатку, оттягивала плечо, заставляя позвоночник ныть. Но Марина не поставила его на грязный пол. Это было бы непрофессионально.

Луч фонарика на айфоне выхватил из темноты низкие кирпичные своды. Кладка девятнадцатого века, крошащаяся, рыжая, местами покрытая белесым налетом соли. Под ногами хрустела строительная пыль и мелкая крошка.
​— Марина Игнатьевна, но логистика... — заныл голос в ухе.
​— Логистика — это ваша проблема, Алексей. Решайте.
​Она нажала отбой, не дожидаясь оправданий. Тишина навалилась мгновенно, густая, подвальная. Только где-то наверху, за толщей перекрытий, глухо гудел город — шум шин, далекие сирены, жизнь двадцать первого века.
​Марина вздохнула, выпуская облачко пара. Здесь было прохладно, но терпимо. Обычная сырость старого фонда, который она так любила превращать в доходные точки. Она двинулась дальше по коридору, сверяясь с планом БТИ на экране телефона. Впереди, в тупике, где по чертежу должна была быть глухая стена, темнело пятно. Марина подошла ближе, прищурив глаза. ​Дверь.
​Не стандартная металлическая противопожарная заглушка и не фанерная времянка. Это была тяжелая, сбитая из широких, потемневших от времени досок створка. Древесина казалась почти черной, словно пропиталась копотью или смолой. Никакой ручки — только кованое кольцо, пропущенное через пасть железного льва, стертого тысячами прикосновений до гладкого блеска.

— Так, — прошептала Марина, освещая находку. — Этого в экспликации нет.

Она провела пальцем по экрану, увеличивая PDF-файл. На схеме — сплошная линия фундамента. В реальности — дверь, от которой веяло чем-то странным. Не сыростью, нет. От щелей тянуло сухим, колючим холодом.
​«Бойлерная? Старый выход во двор? Если там не несущая стена, можно обыграть в интерьере. Зона для фотосессий...»
Она потянула за кольцо. Железо обожгло пальцы ледяным холодом. Петли не скрипнули — дверь подалась на удивление легко, беззвучно и мягко, будто была смазана маслом только вчера.
​Марина шагнула через высокий порог, ожидая увидеть нагромождение труб, старый хлам или кирпичную кладку соседнего здания.
​Телефон в её руке моргнул. Экран погас на долю секунды и вспыхнул снова, но значок сети в углу исчез. Исчезла и «одна палочка», и надпись LTE. Вместо них загорелась надпись: Нет сети.
​А потом её ударило.
​Не током. Ударило абсолютной, ватной тишиной.
​Звук города — гул машин, вибрация стен — исчез, словно кто-то выдернул аудиокабель из разъема.
​Марина замерла. Луч фонарика дрогнул, выхватывая из темноты не кирпич, а дерево.
​Грубые, огромные бревна, покрытые инеем. Они были повсюду — стены, низкий потолок, который, казалось, давил на макушку. Воздух здесь был другим. Он не пах мокрой штукатуркой. Он был плотным, острым, как лезвие ножа. Пахло промерзшей насквозь древесиной, старой овчиной, дымом и чем-то неуловимо сладковатым — то ли воском, то ли сушеными травами.
​— Эй? — позвала она. Голос прозвучал плоско и тут же увяз в бревнах.
​Холод.
​Это был не прохладный сквозняк подвала. Это был лютый, звериный мороз, который мгновенно, за секунду пробил её кашемировое пальто, дизайнерский пиджак и тонкую шелковую блузку. Он вцепился в кожу ледяными зубами.
​Марина резко обернулась, чтобы выйти назад, в коридор, к теплу и понятному бетонному полу.
​Двери не было.

Позади неё была стена из таких же, потемневших, покрытых серебристой изморозью бревен. Сплошная. Глухая. Сердце пропустило удар, потом второй, и забилось где-то в горле, гулко и больно.
​— Спокойно, — скомандовала она себе. Голос дрогнул. — Это... розыгрыш? Квест? Алексей, если это ваши шутки, вы уволены без выходного пособия!
​Тишина. Только пар вырывался изо рта густыми белыми клубами, оседая на воротнике пальто.
​Марина посветила телефоном вокруг. Луч метался по углам. Пусто. Земляной пол, утоптанный до твердости камня. В углу — нагромождение каких-то ящиков или ларей. И дверь — другая, напротив той стены, через которую она вошла. Массивная, обитая войлоком или шкурой, с тяжелым засовом.
​Она бросилась к той стене, где должен был быть выход. Ударила кулаком по бревну. Дерево было твердым, как камень, и шершавым. Заноза вонзилась в перчатку.
​— Это невозможно, — прошептала она, прижимаясь лбом к ледяному дереву. — Я же только что...
​Снаружи, за толстыми стенами, что-то завыло. Протяжно, тоскливо и страшно. Не сирена. Не собака. Звук был живым, голодным и поднимался, казалось, от самой земли к черному небу. Ветер? Или волк?
​Марину накрыло осознанием. Она одна. В чужом месте. И здесь смертельно холодно.
​Инстинкты, дремавшие под слоем корпоративной этики и бизнес-планов, проснулись быстрее разума.
​Она отпрянула от стены. Осмотрелась. В углу стояла тяжелая, грубо сколоченная лавка.
​Марина поставила кейс на пол — бережно, но быстро. Подхватила лавку. Тяжелая, зараза. Дуб. Она потащила её к двери — единственной, что вела наружу, к воющему звуку. Ножки лавки прочертили борозды в полу.
​Она уперла край лавки в дверь, забаррикадировав её.
​Только после этого Марина позволила себе сползти по стене вниз, на свой драгоценный кейс. Ноги в модных ботильонах уже начали неметь. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась носом в воротник, пытаясь сохранить остатки тепла.
​На экране телефона светилось: 18:04. Вторник.
Заряда оставалось 42%.

Глава 1.2. Тест на реальность

Заряд аккумулятора таял быстрее, чем лед в виски. 34%.
Марина выключила фонарик, погружаясь в густую, давящую темноту. Сберегательный режим. В голове автоматически включился калькулятор ресурсов: если не трогать телефон, он проживет еще часов восемь. Если пытаться ловить сеть — умрет за час.
​Холод уже не кусал — он грыз. Он пробрался под пальто, сковал икры, заставил пальцы потерять чувствительность.
​— Ладно, — сказала она в темноту. Зубы стукнули, сбив ритм дыхания. — Допустим. Бюджет у вас хороший. Декорации — пять баллов.
​Она снова включила свет, но теперь направила луч не в пространство, а в упор на стену.
​Марина подошла к бревнам. Вблизи они казались чудовищно грубыми. Никакой шлифовки, никаких аккуратных фасок, как в модных шале на Рублевке. Она сняла перчатку. Кожа ладони коснулась дерева. Ледяное. Шершавое.

Она достала из сумочки маникюрный набор. Стальная пилочка с алмазным напылением вгрызлась в древесину. Марина ожидала увидеть под слоем краски серый пластик, монтажную пену или пенополистирол. Но пилка сняла стружку. Тонкую, янтарную, пахнущую смолой и временем.
​— Не пластик, — констатировала она.
​Она подцепила ногтем серое волокно, торчащее из щели между венцами. Мох. Сухой, ломкий, настоящий лесной мох, а не джутовая лента из "Леруа Мерлен".
​Марина почувствовала, как внутри закипает злость. Страх пытался поднять голову, но она привычно забила его гневом.
​— Эй! — крикнула она, задирая голову к потолку, выискивая камеры или динамики. — Я знаю, что вы меня слышите! Это нарушение статьи 127 УК РФ! Незаконное лишение свободы! Если вы сейчас же не включите свет и отопление, мои юристы вас уничтожат! Вы слышите? Алексей!

Тишина ответила ей скрипом осевшего сруба. И ветром. Звук был неправильным. В городе ветер всегда свистит в проводах, гудит в вентиляционных шахтах, бьется о плоские поверхности. Здесь ветер выл, как живое существо, запутавшееся в кронах. Низкий, утробный звук.
​— Газ? — прошептала Марина, потирая виски. — В подвале была утечка? Галлюцинации? Или меня вывезли? Пока я была в отключке... Куда? В этно-парк? В Сибирь?
​Она снова поежилась. Дрожь стала неконтролируемой. Организм плевать хотел на теории заговора, он требовал тепла. Задача номер один: терморегуляция. Задача номер два: разведка.
​Марина направила луч в угол, где громоздился массивный деревянный ящик — ларь. Крышка была тяжелой, неподъемной. Марина навалилась плечом, сдвигая ее.
​Внутри лежало что-то объемное, темное.
​Она протянула руку и тут же отдернула её.
Запах.
Он ударил в нос резко, без предупреждения. Запах прогорклого сала, старой овчины, давно не мытого тела и дыма. Запах нищеты и дикости.
​Марина брезгливо подцепила вещь двумя пальцами. Тулуп. Огромный, грубой выделки, с проплешинами на меху. Кожа задубела и стояла колом.
​— Я это не надену, — сказала она вслух. — Это антисанитария. Там могут быть вши.
​Прошла минута. Холод сжал грудную клетку так, что стало больно дышать.
​— Черт с вами. Химчистка за ваш счет.
​Она скинула пуховик, натянула тулуп поверх пиджака. Он был тяжелым, как могильная плита. Плечи сразу просели. Вонючий воротник коснулся щеки, и Марину передернуло от отвращения. Но тепло — живое, плотное тепло — мгновенно начало окутывать тело.
​Марина застегнула пуговицу — деревянный чурбачок на кожаной петле.
​— Так. Теперь выход.
​Она подошла к забаррикадированной двери. Сил прибавилось, злость давала адреналин. Она оттащила лавку.
Она ожидала увидеть парковку. Забор стройплощадки. Охранника в будке. Лес, в конце концов, но с просекой под ЛЭП.
​Марина толкнула дверь.
​Свет полоснул по глазам — яркий, белый, беспощадный. Она зажмурилась, прикрываясь рукавом вонючего тулупа.
​Когда зрение вернулось, Марина застыла.
​Мир был белым.
Снег лежал сугробами по пояс — чистый, искрящийся, нетронутый реагентами и сажей. Никакой серой каши под ногами.
Перед ней было не поле и не парк. Это была улица, если так можно назвать колею между двумя рядами вросших в землю изб.
​Марина шагнула на крыльцо. Доски под ногами скрипнули высоко и звонко.
​Она подняла голову, ища провода.
Небо было пронзительно синим, высоким и пугающе пустым.
Ни линий электропередач. Ни инверсионного следа от самолета. Ни вышки сотовой связи на горизонте.
​Справа, над крышей соседней избы, поднимался дым. Он шел вертикально вверх, густой и белый.
Ветер донес запах.
Марина жадно втянула носом воздух, пытаясь уловить хоть одну знакомую молекулу: бензин, выхлопные газы, жареное масло из фастфуда, нотки канализации.
​Ничего.
Только запах горящей березы. Только запах снега. Только запах лошадиного навоза.

На коньке крыши напротив сидела ворона. Огромная, взъерошенная. Она склонила голову, посмотрела на Марину черным глазом-бусинкой и хрипло каркнула.
​Этот звук был единственным во всей вселенной. Ни гула машин, ни далекого шума трассы. Абсолютная, первобытная акустика.
​Марина медленно достала телефон. Руки в рукавах тулупа казались чужими, неуклюжими.
Экран загорелся тусклым светом.
Нет сети.
GPS: Поиск спутников...
​— Этого не может быть, — прошептала она. Голос сорвался. — Такой масштаб... Это невозможно построить ради розыгрыша. Здесь нет горизонта.
​Она стояла на крыльце, маленькая фигурка в чужой шкуре посреди бескрайней русской зимы, и впервые за много лет её безупречный план действий выдал ошибку: Данные отсутствуют.

Глава 1.3. Ледяная походка

Ступени крыльца были похожи на застывший водопад. Округлые, бугристые наплывы льда, присыпанные обманчиво мягким снежком.
​Марина посмотрела вниз, на свои ноги.

Ботильоны из коллекции «Осень-Зима» стоили восемьсот евро. Тончайшая телячья кожа, изящный носок, устойчивый — для офисного паркета — каблук в пять сантиметров. Сейчас они выглядели как насмешка. Игрушечная обувь для кукольного домика.
​— Логистика, — выдохнула она, выпуская облако пара. — Оценка рисков.
​Она вцепилась в перила. Дерево было выщербленным, ледяным и скользким.

Первый шаг.
Подошва, рассчитанная на сухой асфальт Садового кольца, мгновенно потеряла сцепление. Нога поехала вперед. Марина судорожно сжала перила, чувствуя, как в ладонь через шерсть перчатки впивается заноза. Тулуп, этот вонючий монстр, качнулся по инерции, пытаясь опрокинуть её в сугроб.
​Она устояла. Но сердце забилось где-то в ушах.
​Второй шаг. Третий. Она спустилась на землю, как спускаются старики — боком, приставляя ногу к ноге.

Земля оказалась еще хуже крыльца. Это был не ровный тротуар. Это была замерзшая, исковерканная колеями грязь, скрытая под настом.
Марина сделала шаг от крыльца. Наст хрустнул — сухой, звонкий звук, как выстрел. Каблук провалился в пустоту, нога подвернулась. Ледяной холод, до этого только покусывающий, теперь вцепился в лодыжку мертвой хваткой.
​— Черт... — прошипела она сквозь зубы.

Холод шел снизу. Он пробивал тонкую подошву за секунду. Казалось, она стоит босиком на металле. Пальцы ног начали неметь, теряя связь с мозгом.
​Впереди, метрах в тридцати, из трубы соседней избы валил дым. Тридцать метров. В обычной жизни — двадцать секунд ходьбы. Здесь — полярная экспедиция.

Марина двинулась вперед. Походка антикризисного менеджера исчезла. Она шла, широко расставляя ноги, балансируя руками, отягощенными длинными, свисающими рукавами тулупа. Каждый шаг — тест на устойчивость. Нога едет вправо — корпус влево.

Слева, из-под навеса, вылетело что-то огромное и лохматое. Цепь натянулась со звоном, от которого заложило уши. Собака — не породистый алабай, а кудлатое, грязно-рыжее чудовище размером с теленка — встала на дыбы. Лай бил по нервам, как удары молотка. Из пасти летела пена. Марина шарахнулась. Каблук снова поехал. Она взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Тулуп распахнулся, открыв на секунду вишневый бархат пиджака и белую блузку.
«Главное не упасть. Если упаду — я больше не встану. Этот тулуп меня придавит».
​Она выровнялась. Собака хрипела, душа себя ошейником, но не могла достать до тропинки.

Марина подняла глаза. У ворот соседнего дома стоял человек. Мужик. Широкий, как шкаф, в таком же, как у неё, тулупе, только подпоясанном веревкой. На голове — бесформенная шапка. В руках — деревянная лопата, похожая на весло. Он перестал кидать снег. Он стоял и смотрел. Марина сделала еще шаг. И еще. Ноги уже не чувствовали поверхности, они просто переставлялись, как деревянные протезы. Она подошла ближе. Теперь их разделяло пять шагов.
​Мужик смотрел на неё не как на женщину. И не как на человека. Он смотрел на неё как на лешего, вышедшего из леса.

Его взгляд скользил по ней: по безумной прическе (укладка сбилась), по гигантскому, не по размеру тулупу, из-под которого торчали тонкие ноги в синей джинсе (ткань, которой здесь не существовало) и по этим нелепым, блестящим, черным копытцам на ногах. В его глазах, глубоко посаженных под кустистыми бровями, не было сочувствия. Было тупое, тяжелое недоумение и страх. Он перехватил лопату поудобнее. Как оружие. Марина остановилась.
Её трясло. Крупной, унизительной дрожью. Зубы выбивали чечетку. Ей нужно было сказать: «Добрый вечер, у меня авария, мне нужно позвонить». Или: «Где здесь администрация?».
Но мозг, замороженный ужасом и холодом, выдал: «Здесь прошлый век. Здесь нет администрации».
​Горло перехватило спазмом. Ледяной воздух обжег легкие. Она смотрела на мужика. Он смотрел на неё.

Марина разлепила побелевшие губы. Голос вышел скрипучим, жалким, совсем не похожим на её собственный:
​— Тепло... — выдохнула она. И добавила, чувствуя, как колени подгибаются: — Пусти.

Мужик перехватил лопату, выставляя черенок вперед, как рогатину на медведя.
​— Чур меня! — выплюнул он, пятясь к воротам. Глаза у него были белые от страха, зрачки расширены. — Изыди, окаянная! Не пущу!
​Собака рвалась с цепи так, что будка ходила ходуном. Хрип, смешанный с лаем, глушил мысли.

Марина стояла, чувствуя, как холод просачивается сквозь подошвы, поднимается по голеням, превращая ноги в ледяные столбы. У неё оставалось, может быть, минут десять до того, как она просто упадет в сугроб и заснет. Она подняла руку — тяжелую, неповоротливую в рукаве тулупа — и указала на поленницу, присыпанную снегом у стены сарая.
​— Дрова... — прохрипела она. Язык еле ворочался. — Мне нужны... дрова.
​— Прочь! — рявкнул мужик. Он махнул лопатой, рассекая воздух в полметре от её лица. — Прочь пошла, Мара! Нет тебе тут места!
​Марина поняла: он не слышит. Для него она — не женщина, которой нужна помощь. Она — беда. Чудище из леса.
​«Нужно платить. Сейчас. Или я сдохну».

Она поднесла правую руку ко рту. Зубы вцепились в кончик кожаной перчатки. Кожа была мерзлой, соленой. Марина дернула головой, стягивая перчатку.
Воздух ударил по обнаженной кисти, как кипяток. Пальцы мгновенно покраснели, потом начали белеть.
​Она потянулась к левому уху. Мелкая моторика умерла первой. Пальцы были как чужие, ватные сосиски. Она нащупала серьгу. Золотая дорожка с фианитами. Подарок самой себе на закрытие квартала. Английский замок — надежный, тугой. Слишком тугой.

Она давила на швензу. Палец соскальзывал. Ногтей она не чувствовала. Марина зарычала от бессилия и боли. Она рванула серьгу вниз, не расстегнув.
Острая боль в мочке уха отрезвила. Что-то теплое — капля крови — потекло по шее и тут же остыло. Щелк. Замок поддался.

Марина шагнула к мужику, вытянув вперед красную, дрожащую ладонь. На ней, в лучах холодного зимнего солнца, горело золото. Это было не то тусклое, мягкое золото, к которому привыкли здесь. Это было фабричное золото 585-й пробы, идеально отполированное, гладкое, как ртуть. Камни — искусственные кристаллы машинной огранки — вспыхнули нестерпимым алмазным блеском.

Глава 1.4. Тяга

Марина ввалилась в избу, пнув дверь пяткой. Засов с грохотом упал на место.
​Она сбросила поленья прямо на земляной пол перед огромной беленой пастью печи. Руки тряслись так, что глиняный горшок едва не выскользнул. Она опрокинула его. Красные, живые угли рассыпались по холодному поду, шипя и плюясь искрами.
​— Так, — просипела Марина. — Кислород. Топливо. Реакция.
​Она действовала на инстинктах, вспоминая, как разжигали камин в лобби отеля в Куршевеле.
Она схватила самое маленькое полено, покрытое лохмотьями белой бересты. Сунула его в угли. Нагнулась и подула изо всех сил.
​Береста занялась мгновенно. Веселое, жадное пламя лизнуло древесину, перекинулось на соседние щепки.
​— Есть, — выдохнула Марина, чувствуя первый прилив триумфа. — Работаем.
​Она подкинула еще дров. Пламя взревело.
​А через секунду случилось страшное.
​Вместо того чтобы устремиться вверх, в темное жерло дымохода, густой, сизый, едкий дым ударил обратно. Он выплеснулся в комнату, как вода из прорванной плотины.
​Марина закашлялась. Дым ел глаза, драл горло.
Она отшатнулась, закрываясь рукавом.
Комната наполнялась угаром с пугающей скоростью. Белый потолок исчез в сизой мгле.
​— Вытяжка! — крикнула она, мечась в дыму. — Где чертова вытяжка?!
​Она шарила руками по кирпичам над топкой, ища шибер, ручку, кнопку — хоть что-то. Пальцы натыкались только на горячую глину.
Глаза слезились так, что она почти ослепла. В груди горело.
Огонь весело пожирал березу, превращая избу в газовую камеру.
​«Нужно тушить. Или открывать дверь. Но если открою дверь — выпущу тепло. Я умру от холода».
«Если не открою — умру от удушья».
​Марина сползла на пол, пытаясь найти слой чистого воздуха. Его не было.
​И тут, сквозь треск огня и собственный кашель, она услышала звук.
​Стук.
​Звонкий, требовательный. Будто кто-то колотил деревом по железу.
Звук шел сверху. С самой печи.
​Бум!
​Грохот был такой, словно на печи рухнула кирпичная стена. Что-то тяжелое, железное лязгнуло где-то высоко в трубе.
​А потом физика изменилась.
​Раздался низкий, мощный гул. В-у-у-ух.
Словно гигантский пылесос включили на полную мощность.
Дымное облако, уже готовое задушить Марину, дрогнуло и рванулось в устье печи.
Тяга была чудовищной силы. Пламя, которое только что хаотично лизало стены, вытянулось в струну и с ревом устремилось вверх, в трубу.
​Воздух в комнате очистился за полминуты.
​Марина сидела на полу, размазывая по лицу сажу вперемешку со слезами. Она жадно хватала ртом воздух.
Огонь гудел. Теперь это был не треск пожара, а ровный, сытый, утробный гул прирученного зверя. Самый уютный звук на свете.
​Она подняла голову.
​На шестке — выступающей полке прямо над устьем печи — кто-то сидел.
​Маленький. Размером с кошку, но округлый, как клубок шерсти. Весь серый, цвета придорожной пыли и пепла. Лохматый настолько, что не видно ни шеи, ни ушей — только два внимательных, блестящих глаза и нос пуговкой.
Ножки, похожие на мохнатые палочки, свисали вниз.
В маленькой лапке, покрытой бурой шерстью, он сжимал деревянную ложку.
​Существо смотрело на Марину сверху вниз.
В его взгляде читалось такое глубокое, такое вселенское разочарование, какого она не видела даже у председателя совета директоров при виде годового отчета с убытками.
​Оно покачало головой.
Постучало ложкой по кирпичу. Тук-тук.
Мол, «Вьюшку кто открывать будет, городская? Совсем безрукая?»
​— Ты... — прошептала Марина.
​Существо фыркнуло, дернуло носом и, невероятно быстро перебирая лапками, шмыгнуло куда-то в темноту за печную трубу.
​Тишина. Только гул огня и стук сердца.
​Марина провела ладонью по лицу, глядя на черные от сажи пальцы.
Потом протянула руку и коснулась бока печи.
Кирпич был теплым. Шершавым и теплым. Живым.
​— Галлюцинации, — твердо сказала она пустоте. — Классическое отравление продуктами горения. Гипоксия мозга.
​Она прижалась щекой к теплой стенке печи и закрыла глаза.
​— Но спасибо тебе, глюк. Ты спас мне жизнь.

Адреналин, державший её на ногах последний час, схлынул так же внезапно, как и дым.
На его место пришла свинцовая тяжесть. Руки дрожали уже не от холода, а от слабости.
Но страшнее всего была жажда. Горло, обожженное едким дымом и морозным воздухом, превратилось в сухую наждачную бумагу. Язык прилип к небу.
​Марина обвела взглядом избу. В углу — пустые кадки, рассохшиеся от времени. У печи — закопченный горшок, уже остывший. Ни крана, ни кулера, ни забытой пластиковой бутылки.
​— Вода, — прошептала она. Голос был похож на хруст сухой ветки.
​Она подтянула к себе кейс. Щелкнули замки — звук был слишком громким, механическим в этой тишине.
Внутри, в мягком ложементе, лежали инструменты. Её гордость.
Марина достала питчер — молочник на 600 миллилитров. Полированная нержавеющая сталь, идеальный носик, лазерная гравировка логотипа. Вещь из мира, где есть эспрессо-машины и горячая вода из бойлера.
​Она встала. Ноги были ватными.
Подошла к двери. Отодвинуть засов стоило невероятных усилий.
​Дверь приоткрылась, впуская полосу холода.
Марина не стала выходить. Она просто опустилась на колени на пороге и зачерпнула питчером снег с наметенного сугроба. Снег был рыхлым, чистым, рассыпчатым.
Сталь мгновенно запотела.
​Она вернулась к печи. Поставила питчер на шесток, поближе к устью, где гудело пламя.
​Снег начал оседать.
Марина смотрела, как белая пушистая шапка превращается в серую кашицу, а затем — в прозрачную воду. На дне плавали соринки — кусочки коры или золы. Ей было плевать.
​Она взяла питчер за ручку (сталь нагрелась, но терпимо).
Поднесла к губам.
​Первый глоток.
Вода была ледяной. Она обожгла воспаленное горло, упала в желудок тяжелым холодным камнем.
Вкуса не было.
Это была «мертвая» вода. Дистиллят. В ней не было солей, минералов, жизни. Она была пустой, как вакуум, с легким привкусом железа и дыма. Она не утоляла жажду так, как обычная вода, но она тушила пожар внутри.
​Марина пила жадно, давясь, чувствуя, как по подбородку течет струйка.
​— Voss отдыхает, — выдохнула она, вытирая губы рукавом блузки.
​Питчер опустел.
Теперь навалился сон. Не просто усталость, а черная яма, в которую она сползала.
​Искать спальню или перину сил не было.
Марина посмотрела на лавку у стены. Широкая, выструганная из цельного бревна, отполированная чьими-то штанами за сотню лет.
Она подтащила свой пуховик, скомкала его, создавая подобие подушки.
Легла. Жесткое дерево тут же впилось в ребра и бедро.
«Синяки будут страшные», — мелькнула вялая мысль.
​Она натянула на себя тулуп.
Сейчас, когда тяжелая овчина накрыла её, придавила к лавке своим весом, Марина почувствовала не отвращение, а благодарность. Запах старого сала и дыма показался запахом безопасности. Это был кокон. Броня.
​Печь ровно гудела. Тепло шло волнами.
Марина закрыла глаза и провалилась в темноту без сновидений.
​Она проснулась от света.
​Он бил прямо в лицо — не яркий, солнечный луч, а мутное, желтоватое свечение.
Марина резко открыла глаза.
Секунду мозг, еще не загрузившийся, рисовал спасительную картину: белый потолок номера, хруст накрахмаленных простыней, гул кондиционера.
​Реальность ударила под дых.
Над ней нависали темные, закопченные балки потолка, проконопаченные паклей.
Свет пробивался сквозь маленькое, кривое оконце, затянутое чем-то мутным и слоистым. Не стекло. Слюда? Или бычий пузырь? Сквозь него мир снаружи казался размытым пятном.
​Тишина.
Ни машин. Ни голосов. Ни звука лифта.
Только далекий, едва слышный звон церковного колокола. Бом... Бом...
​Желудок скрутило спазмом такой силы, что Марина застонала. Голод был звериным.
​Она села на лавке, сбрасывая тулуп. Тело затекло, шея не поворачивалась, каждый сустав ныл от ночевки на досках.
Она посмотрела на свои руки. Грязные, в саже, с обломанными ногтями. На запястье — дорогие часы Cartier, которые продолжали равнодушно отсчитывать секунды чужого времени.
​— Окей, — сказала она вслух. Голос окреп, хотя и хрипел. — Я проснулась. Я здесь. Это не кома и не сон.
​Она спустила ноги на земляной пол.
​— План антикризисного управления. Пункт первый: инвентаризация активов. Пункт второй: гигиена. Пункт третий: поиск еды.
​Она встала, пошатнулась, но удержалась.
​— И пункт нулевой: разведка. Кто здесь власть и с кем договариваться.

Глава 1.5. Аромат будущего

Голова раскалывалась. Это была не просто мигрень, это был бунт организма, лишенного привычного топлива. Кофеиновое голодание наложилось на стресс и переохлаждение.
​Марина подтянула кейс ближе к свету, падающему из слюдяного оконца. Щелкнули замки.
Внутренности кейса сияли стерильной чистотой, чуждой этому миру сажи и дерева.
​Она начала перебирать сокровища.
Весы Acaia Lunar — бесполезны, батарейка села на морозе.
Темпер с ручкой из ореха — пока что просто красивая тяжелая штука.
Питчеры.
​И главное.
Король ручного помола. Comandante C40. Тяжелый цилиндр из оружейной стали с накаткой из шпона.
Рядом лежал пакет. «Эфиопия Иргачефф. Натуральная обработка».
​Марина прижала пакет к лицу. Даже через клапан пробивался аромат, от которого у неё задрожали руки.
Но сначала — топливо для тела.
​Она пошарила в боковом кармане кейса. Пальцы наткнулись на шуршащую упаковку.
Протеиновый батончик «Шоколад-Брауни». Заначка на случай затянувшихся переговоров. Срок годности истекал через месяц, но сейчас это не имело значения.
​Марина разорвала обертку.
Она не ела его — она его уничтожала. Сухая, вязкая масса со вкусом химического какао и сахарозаменителя показалась ей пищей богов. Она слизывала крошки с фольги, чувствуя, как глюкоза (пусть и медленная) начинает поступать в кровь.
​— Жить будем, — прошептала она. — А теперь — просыпаться.
​Она открыла кофемолку.
Засыпала зерна.
Звук падающих кофейных бобов — сухой, звонкий шорох — прозвучал в тишине избы как музыка.
​Марина надела рукоятку.
Первый оборот.
Хр-р-р-щик.
​Стальные жернова вгрызлись в твердое зерно.
Этот звук был механическим, ритмичным, агрессивным. В мире, где звуки были природными (ветер, треск дров, вой), звук немецкого механизма казался чем-то инопланетным.
Марина крутила ручку, чувствуя сопротивление. Вибрация передавалась в ладонь. Это успокаивало. Это была знакомая работа.
​Она высыпала коричневый порошок прямо в питчер. Залила остатками талой воды.
Поставила питчер на угли, придвинув его кочергой (нашлась у печи) к самому жару.
​Минута. Две.
Вода зашипела. Темная шапка кофе начала подниматься, пузырясь по краям рыжей пеной — крема.
​И тут он пришел.
Запах.
​Сначала тонкая струйка, потом — мощная волна.
Это была не просто горечь. Эфиопия раскрылась букетом: сушеная черника, бергамот, черный шоколад и немного цветов.
Этот аромат был густым, плотным. Он вступил в схватку с запахом кислой овчины, многолетней сажи и пыли. Он был агрессором. Он завоевывал пространство, вытесняя затхлость средневековья запахом дорогой московской кофейни.
​Марина сняла питчер с углей, используя полу тулупа как прихватку.
Она не стала ждать, пока гуща осядет. Она сделала маленький глоток.
​Горячая, горькая, невероятно ароматная жидкость обожгла язык.
Удар кофеина достиг мозга почти мгновенно. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, сбилось с ритма, а потом застучало ровно и сильно.
Пелена с глаз упала. Мысли, бывшие до этого вязкими, как кисель, выстроились в четкую структуру.
​— Загрузка завершена, — выдохнула Марина, прикрыв глаза от удовольствия.
​Шорох.
Тихий, но отчетливый.
​Марина открыла глаза.
За печкой, в густой тени, куда не доставал скупой свет из окна, горели два желтоватых огонька.
Кто-то шумно втягивал воздух носом. Ф-ф-ф. Ф-ф-ф.
​Вчерашний глюк выполз на свет. Не полностью — только лохматая голова и нос-пуговка.
Он смотрел на питчер в её руках так, как туземцы смотрели на бусы Кука. С опаской, но с жадным любопытством.
Его нос дергался. Он никогда, за все свои сотни лет жизни в этом срубе, не чуял ничего подобного. Это пахло не хлебом, не кашей, не мясом. Это пахло бодростью и какой-то неведомой, южной магией.
​Марина не шелохнулась. Она медленно, очень плавно взяла с пола крышку от питчера (или маленькое блюдце из кейса, если было).
Налила туда немного кофе. Густая, черная жидкость запарила.
​Она протянула блюдце к печи, поставив его на пол.
​— На, — тихо сказала она. — Попробуй. Это не зелье. Это сила.
​Домовой замер.
Потом, молниеносным движением, мохнатая лапка выхватила блюдце и утащила его в темноту.
​Оттуда послышалось громкое принюхивание. Потом — осторожное лакание.
Пауза.
И громкий, удивленный чих.
​А потом снова лакание, уже быстрое и жадное.
​Марина усмехнулась, делая второй глоток.
Кажется, первый клиент у неё уже появился. И он остался доволен.
Кофеин ударил в кровь, как хороший разряд дефибриллятора.
Мир перестал быть враждебным ледяным адом. Он стал проектом. Сложным, запущенным, но перспективным стартапом.
​Марина встала посреди избы, уперев руки в боки. Теперь, когда глаза не слезились от дыма, а мозг работал на высоких оборотах, она видела масштаб катастрофы.
Это был хлев.
Стол — массивная столешница из дуба — был покрыт черным, липким слоем жира, в который впиталась пыль веков. Пол — утрамбованная земля вперемешку с соломой, щепками и мышиным пометом. Паутина в углах висела такими плотными гардинами, что из неё можно было шить паруса.
​— Санитарная норма: отрицательная, — вынесла вердикт Марина. — Начинаем ребрендинг.
​Она закатала рукава блузки (шелк жалобно затрещал, но сейчас было не до жалости).
Химии нет. Воды мало. Тряпок нет.
​Марина подошла к печи. Зачерпнула горсть остывшей золы.
— Щелочь, — кивнула она сама себе. — Бабушкин «Пемолюкс».
​Она высыпала золу на стол. Плеснула немного драгоценной воды из питчера. Получилась серая абразивная кашица.
Марина достала из кейса нож — не столовый, а тот, которым вскрывала упаковки. Сталь была острой.
Она вонзила лезвие в культурный слой на столешнице.
​Шкряб.
Звук был мерзким, но результат — мгновенным.
Нож снял черную стружку, похожую на пластилин. Под ней показалось дерево. Не гнилое, а светло-желтое, живое, твердое как кость.
​— Отлично, — пробормотала Марина, входя в ритм. — Шкряб. Шкряб. Шкряб.
​Физический труд работал лучше любого психотерапевта. С каждым движением ножа, с каждым сантиметром отвоеванной чистоты уходила паника. Она просто чистила стол. Простая, понятная задача с видимым результатом.
​Вдруг краем глаза она заметила движение.
Серая тень метнулась по стене.
Афоня.
​Эфиопия Иргачефф подействовала на русскую нечисть непредсказуемо. Вместо бодрости домовой словил гиперактивность.
Обычно вальяжный и ленивый хранитель очага превратился в мохнатую молнию.
​Он не бегал — он телепортировался.
Вот он на печи. Бац! Он уже на балке под потолком.
Афоня чихнул — громко, раскатисто — и начал скидывать паутину вниз. Он не сметал её, он срывал её лапами, бормоча что-то быстрое и неразборчивое, похожее на пулеметную очередь. Пауки в ужасе десантировались на пол.
​Марина потянулась к ларю, где видела кусок старой ветоши, чтобы стереть грязь.
Тряпка взмыла в воздух сама.
Она пролетела через комнату и шлепнулась прямо в руку Марине. Влажная, уже смоченная водой.
​Марина подняла голову.
Афоня сидел на полке для посуды, болтая ногами с такой скоростью, что они сливались в пятно. Глаза у него горели фарами дальнего света.
Он требовательно постучал ложкой: мол, «Чего стоим? Работай, женщина! Энергия прет!»
​— Хороший сервис, — усмехнулась Марина. — Надо ввести KPI.
​Работа закипела. Это был дуэт человека и магии. Марина скребла, Афоня мел. Веник в углу плясал сам по себе, поднимая столбы пыли, которую тут же вытягивало в печь благодаря адской тяге.
​Через час стол сиял. Пол был выметен до твердой, глиняной корки.
Марина разогнулась, чувствуя приятную боль в пояснице.
​— Фух. Теперь инвентаризация склада. Афоня, что у нас есть?
​Домовой, услышав свое имя, сорвался с места.
Он нырнул под широкую лавку, в самый темный угол, куда Марина боялась даже смотреть.
Послышался грохот, звон и возмущенный писк мышей.
Из-под лавки вылетел дырявый валенок. Потом кусок сгнившей упряжи. Потом треснувшая крынка.
​Афоня вошел в раж. Он проводил генеральную зачистку территории.
​Дзынь!
​Звук был другим. Металлическим. Глухим, но благородным.
Афоня выкатил на середину комнаты что-то круглое и мятое. Следом вылетел еще один предмет, поменьше. И еще один.
​Марина подошла ближе.
Это была посуда.
Не глина и не дерево.
Зеленовато-черные от времени, покрытые патиной и копотью, но узнаваемые.
​Большой котел с ручкой. Ендова с носиком. И два глубоких ковша на длинных ручках.
​Марина подняла один ковш. Тяжелый. Холодный.
Она потерла бок ковша пальцем, смоченным слюной и золой. Нажала посильнее.
Чернота поддалась.
Под слоем окислов блеснул красный, теплый металл.
​— Медь, — выдохнула Марина. В её глазах зажегся профессиональный огонек.
​Она повертела ковш. Дно толстое, стенки добротные. Ручка приклепана намертво. Форма — идеальная для равномерного прогрева.
Конечно, это не джезва Soy из цельного листа меди с серебряным покрытием внутри. Это грубая работа местных кузнецов. Но это медь. Лучший проводник тепла после серебра.
​— Афоня, — сказала она, глядя на домового, который висел вниз головой на балке и наблюдал за ней. — Ты понимаешь, что ты нашел?
Она подняла ковш, как кубок.
— Это не утиль. Если это отчистить, отполировать песком и кислотой... Это оборудование. На этом можно варить.
​Она представила, как эти пузатые медные ковши, начищенные до зеркального блеска, будут смотреться на фоне беленой печи. Огонь, медь, запах кофе.
Это был стиль.
​— Поздравляю, коллега, — Марина улыбнулась впервые за сутки по-настоящему. — У нас есть материальная база.