Когда цветет сакура

Пролог. Мост

Говорят, что сакура цветёт для живых. Это неправда. Она цветёт для тех, кто застрял между — кто не успел уйти, кто не смог остаться, кто держится за этот мир одним-единственным обещанием, тонким, как лепесток, и таким же недолговечным.

Я знаю это точно. Я стою на этом мосту триста лет. Триста лет назад здесь не было парка. Не было туристов, смеющихся школьников и стариков с собаками. Здесь было поле битвы. Великий Разрыв — так называют ту войну те, кто помнит. Расы, которые не должны были встречаться, столкнулись: Небожители, что управляли погодой и жили сотни лет; Тени, что крали чужие воспоминания и рассыпались в прах при смерти; и мы — Смертные, у которых не было ни долгой жизни, ни магии иллюзий. Только страх. И упрямство.

Я был воином клана Белой Сакуры. Одним из немногих, кто владел артефактом «Лезвие границы» — я мог видеть разрыв между мирами. Это не делало меня бессмертным. Это делало меня свидетелем.

Мост Тысячи Слёз — так он назывался тогда. Здесь пролилась последняя кровь. Здесь она умерла. Рин. Она не была воином. Она была целительницей — останавливала кровь травами и заговорами, вытаскивала раненых с поля боя, когда маги уже сдались. Я прикрывал её. Думал, что успею. Думал, что если вижу границу, то смогу её отодвинуть.

Я не успел. Она закрыла собой ребёнка — чужого, не своего, просто ребёнка Теней, который не должен был погибнуть в этой войне взрослых. И когда я добежал до неё, её глаза уже смотрели в небо. А сакура вокруг зацвела посреди зимы. Это был знак — мир сломался. Границы смешались. Мост стал не просто мостом, а дверью между живыми и мёртвыми.

Я проклял себя на этом мосту. Своими руками. Своими словами. Я сказал:

«Я не уйду, пока не увижу её снова. Хотя бы тень. Хотя бы миг. Я буду стоять здесь, пока сакура цветёт и облетает, пока мост не вспомнит, чьи слёзы падали в эту воду».

Мост услышал. Потому что мост — это граница. А границы умеют слушать. Теперь я Страж Сакурового моста. Уже 300 лет не могу уйти в покой — не потому, что меня держат силой. Я сам себя запер. Я жду человека, которому должен передать долг. Или того, кто напомнит мне, зачем я здесь.

Каждую весну, когда деревья начинают цвести, я сажусь на перила и смотрю, как лепестки падают в воду. Они такие же, как триста лет назад. Розовые. Почти прозрачные. И я думаю об одном и том же: В этом году. Может быть, в этом году. В этом году мост наконец закроется. Долг будет выплачен. И я смогу уйти.

Но сначала — я должен её вспомнить. Потому что Хранитель сказал: она переродилась. И теперь носит чужую память внутри себя. И не знает об этом.

Её я увидел в первый день цветения. Она сидела прямо на земле — не на скамейке, не на подстеленной куртке, прямо на холодных каменных плитах дорожки — и рисовала. Альбом на коленях, волосы выбились из пучка и падали на щёку, кончик носа покраснел от утреннего холода. Она не замечала ни холода, ни лепестков, которые садились ей на плечи, ни того, что парк уже начал наполняться людьми.

Она рисовала меня. Я не сразу понял. Сначала просто смотрел — как смотришь на живых, когда позволяешь себе чуть больше, чем нужно. Потом увидел альбом.

Там был я. Мост. Рассвет. И я на перилах — именно так, как сидел час назад, когда парк был пустым и смотреть было некому. Час назад она здесь не была. Я проверил. Я всегда проверяю. Страж не может позволить себе не заметить живого человека на мосту — это первое правило, самое старое, вбитое в меня ещё тогда, когда я только принял этот пост и ещё помнил своё имя не как обязанность, а как что-то своё.

Час назад в парке не было никого. Она нарисовала то, чего не видела.

Я сделал шаг к ней. Просто один шаг — из любопытства, сказал я себе, только посмотреть. Живые меня не замечают, если я сам того не хочу, это удобно и правильно, это защищает их от лишних вопросов.

Но она подняла голову. И посмотрела прямо на меня.

Глава первая. Тот, кого не должно быть

Юи всегда знала, что с ней что-то не так. Не в плохом смысле — по крайней мере, она так говорила себе по утрам, глядя в зеркало ванной своей крошечной квартиры на четвёртом этаже дома без лифта. Просто немного не так. Чуть-чуть наискосок от остального мира.

Например: она никогда не могла объяснить, откуда берутся лица. Когда ей было пять лет, она утонула. Нет, это слишком громко сказано. Она просто упала в пруд в парке — весной, когда родители отвлеклись на секунду, а она увидела лепесток сакуры на воде и захотела его достать. Вода была холодной, течение — сильнее, чем казалось. Её вытащили через минуту. Может, через две. Сердце остановилось. Врачи сказали: «Клиническая смерть, повезло, что быстро».

Она не помнила, что видела в ту минуту. Но после этого случая начала рисовать. Сначала — просто каракули. Потом — лица. Лица людей, которых она никогда не встречала. Когда ей было восемь, она нарисовала старика с длинными усами и родинкой над левой бровью. Показала маме. Мама побледнела и спросила, где Юи его видела. Юи сказала — нигде, просто нарисовала, из головы. Оказалось, что это был прадедушка, умерший за двенадцать лет до её рождения. Фотографию нашли в старом альбоме только потом, после разговора.

Мама больше никогда не просила показывать рисунки. Юи научилась не показывать. Но рисовать не перестала — потому что, если не рисовала, лица всё равно приходили. Во сне. За закрытыми веками в метро. В случайных тенях на стене. Она просто научилась выпускать их на бумагу тихо, без лишних объяснений, и складывать альбомы в коробку под кроватью. Коробок было уже одиннадцать.