Когда луна целует тьму

Глава 1.

Жара. Невыносимая, всепоглощающая, словно раскалённая печь, распахнувшая свои чугунные дверцы прямо над головой. Солнце, безжалостный белый, диск висит в белёсом, выжженном небе, будто пригвождённое туда навеки. Его лучи не просто греют, они режут, пронзают кожу, оставляя невидимые ожоги.

Песок. Он везде. Обжигает ладони, вгрызается в голые стопы, просачивается сквозь малейшие щели. Я чувствую его на зубах, в волосах, под веками. Каждый шаг как ходьба по раскалённым углям. Мои ноги давно потеряли чувствительность; кожа на ступнях потрескалась, покрылась кровавыми мозолями, но я всё иду. Или бреду. Или ползу. Уже не разобрать.

Сколько дней? Три? Пять? Семь? Время растворилось в этом бесконечном море барханов. Они сменяют друг друга, одинаковые, безликие, словно насмешка над моим отчаянием. Иногда мне кажется, что я хожу по кругу, что этот пейзаж лишь иллюзия, созданная, чтобы свести меня с ума.

Ветер. Он приходит неожиданно, резкий, порывистый, как удар кнута. Песок взлетает в воздух, превращается в колючее покрывало, которое накрывает меня с головой. Песчинки бьют по лицу, впиваются в сухие, потрескавшиеся губы, царапают глаза.

Мой левый глаз почти не видит он заплыл от ударов, полученных ещё там, в том проклятом месте. Веко тяжёлое, словно налито свинцом, а под ним тупая, пульсирующая боль, которая не прекращается ни на миг. Когда я пытаюсь приоткрыть его, мир расплывается в мутной пелене, и я снова опускаю ресницы, оставляя лишь щёлочку для правого глаза, единственного свидетеля этого бесконечного кошмара.

Облизываю губы бесполезно. Во рту ни капли влаги. Язык прилипает к нёбу, каждое движение вызывает мучительный спазм. Вода… Та жалкая капля, которую мне сунул втихомолку один из его прихвостней, давно кончилась. Наверное, в нём всё‑таки осталось что‑то человеческое или это была лишь мимолетная слабость? Теперь это не имеет значения.

Рваная ткань, которая когда‑то была платьем, наряд, предназначенный для развлечения этого изувера, теперь превратилась в грязные лохмотья. Они не греют, не защищают, лишь напоминают о том, кем я была и кем стала. Сквозь прорехи видна кожа не просто обожжённая солнцем, но испещрённая следами пыток.

На запястьях глубокие рубцы от верёвок. Они врезались в плоть так сильно, что даже сейчас, спустя дни пути, края ран воспалены, кровоточат при каждом движении. Кожа вокруг них потемнела, покрылась коркой засохшей крови, но под ней пульсирующая боль, напоминающая о каждом рывке, каждом отчаянном усилии вырваться.

А спина… О спине лучше не думать. Но она кричит. Каждая неровность песка, каждый порыв ветра, как новое прикосновение хлыста. Раны, оставленные им, не успели затянуться: кожа рассечена в нескольких местах, края рваные, воспалённые. Где‑то кровь уже запеклась, где‑то сочится, оставляя на лохмотьях бурые пятна. Эти раны не просто следы боли. Это карта моего унижения, мой личный ад, высеченный на теле.

Но хуже всего шрамы. Старые. Они покрывают тело, как жуткие письмена, рассказывающие историю, которую никто не захочет услышать. Некоторые бледные, едва заметные, другие багровые, ещё не до конца зажившие.

Их оставил он.

Этот мясник не любил пачкать руки, для грязной работы у него были они, те кто молчал. Но иногда ему хотелось «поучаствовать лично». Тогда он брал нож острый, холодный, блестящий в свете ламп. И резал. Медленно. Методично. Следил, как кожа расходится под лезвием, как выступает кровь, как я сжимаюсь от боли.

Он думает, что я мертва. Думает, что выкинул в пески полутруп. Думает, что пески сделают своё дело, высосут мою жизнь окончательно.

Меня выкинули в эту пустыню, словно сломанную куклу. Использовали, наигрались и выбросили. Как мусор. Как вещь, потерявшую ценность.

Барханы вокруг меня, словно молчаливые свидетели моего конца. Они не жалеют, не сочувствуют. Они просто есть. Как вечность, как неизбежность.

Я падаю.

Песок обжигает грудь. Я не могу встать. Тело словно окаменело, каждая мышца кричит от изнеможения. Лежу, распластанная, прижатая к раскалённой земле, а вокруг только бесконечный песок и безжалостное солнце.

Скоро наступит ночь. Тогда из своих укрытий выползут ночные жители скорпионы, гадюки, пауки. Они придут за мной. Или я сама пойду к ним в эту чёрную, безмолвную пустоту, где нет боли, нет страха, нет его.

В голове снова и снова звучат его слова врезаются в сознание, как ржавый нож, проворачиваются, оставляют рваные раны:

— Ты либо моя, либо сдохнешь как собака.

Губы сами растягиваются в усмешке, горькой, бессильной. В горле ком из пыли, пота и отчаяния.

— Ну и чёрт с тобой, — шепчу едва слышно, голос словно шелест сухих листьев, рассыпающихся в прах. — Лучше сдохну, чем снова попаду в твои руки.

Глаза закрываются. Ветер шепчет что‑то на забытом языке, то ли молитву, то ли проклятие. Песок медленно накрывает меня, словно саван: забирается в складки одежды, царапает кожу, набивается в волосы. Холод пробирается под рёбра, но я почти не чувствую его, тело давно превратилось в комок изломанной плоти, где каждая мышца кричит от усталости.

Приподнимаю голову. Солнце прячется за барханом, будто стыдится смотреть на то, что здесь происходит. Через пару часов тьма накроет пустыню, и холод станет ножом, режущим до костей.

Глава 2.

Меня мягко, плавно качает, словно на волнах бескрайнего моря.

Открываю глаза. Вместо тесного хаулажа, настоящий походный шатёр: плотный белый хлопок натянут между двумя верблюдами, закреплён на прочных аркановых дугах, соединённых поперечными стяжками. Конструкция продумана: тент укрощает палящее солнце, но щедро пропускает воздух. По бокам откидные полотнища, сейчас подвязанные к дугам, сквозь них пробиваются тонкие лучи, рисуя на полу причудливые узоры. Внутри прохлада и тишина, лишь едва колышутся стенки от лёгкого ветерка.

Воздух пропитан ароматами сухой травы, тёплого песка и чуть заметной пряности, то ли от ткани, то ли от потаённых трав, вшитых в подкладку.

Я на руках у незнакомца. Он сидит в глубине шатра, прислонившись к опорной дуге, держит меня с удивительной бережностью, спина ни к чему не прикасается, голова лежит на огромной ладони, второй рукой он поддерживает моё бедро. Его поза устойчива, движения выверены, видно, что он уже не раз так сидел, неся ношу, которую нельзя уронить.

Губы слиплись в сухую корку, спина пылает нестерпимым жаром. Но я ощущаю на коже что‑то прохладное, будто влажный компресс нежно обнимает обожжённое место. Пытаюсь что‑то сказать, но вырывается лишь невнятный стон.

Он опускает голову, замечает мои усилия. Протягивает руку, подносит к губам мокрую ткань и осторожно орошает водой.

— Не торопись размыкать, порвёшь кожу, — шепчет почти беззвучно. — Подожди, пока вода сама просочится.

Киваю. Тень шатра надёжно укрывает от солнца. Первая капля. Вторая. Медленно облизываю губы, с трудом разлепляю их. В уголке всё же трескается, рвётся. Боль уже не такая острая, как прежде.

— Пить… — едва слышно выдавливаю из себя.

Он кивает, берёт бурдюк с водой. Я не в силах держать его сама, он бережно приподнимает мою голову, поддерживает сосуд. Вода тёплая, слегка солоноватая; в пересохшем рту она кажется райским нектаром.

— Не торопись, девочка. Сразу много не пей, иначе затошнит. Давно была без воды?

— Да… — шепчу едва слышно.

— Пять‑семь маленьких глотков. Посоленная вода восстановит баланс. Будешь пить каждые два часа, я разбужу. А теперь спи.

— Можно… можно я на живот повернусь? — едва слышно прошу.

— Да, можно. Только аккуратно. Верблюд идет.

Медленно поворачиваюсь. Вытягиваю руку сквозь приоткрытое полотнище и вновь ощущаю жар моей мучительницы‑пустыни. Песок там, за тканью, наверняка раскалён до звона.

Сквозь дремоту чувствую, как он что‑то накладывает на мою спину. Снова становится прохладно. Берёт мою руку, которая всё так же плавно покачивается снаружи, возвращает её в шатёр, поднимает к своему лицу и через ткань куфии целует ладонь. Мурашки пробегают лишь на миг, но это не пугает, даже приятно.

Тепло его рук, мерный покачивающийся ритм верблюдов, и я окончательно погружаюсь в забытье. Нет боли, нет страха, только тишина и далёкий шёпот ветра. Пытаюсь удержать последнее зерно сознания, но ритм шагов уводит прочь.

Казалось бы, всё просто: два верблюда, шатёр между ними, мягкость ковра и лёгкая абая. Но в этой мерной качке, вся тяжесть и вся лёгкость пустыни.

Закрываю глаза. Качка продолжается, но теперь она похожа не на муку, а на колыбель, она ровная, тёплая, с запахом пустыни и свежей ткани. И впервые за долгое время я засыпаю не потому, что сил больше нет, а потому что мне разрешили отдохнуть.

И если когда‑нибудь я всё‑таки умру, то, может, это произойдёт здесь, в походном шатре, между барханами, где каждый шаг верблюжьих ног, это удар огромного сердца, отсчитывающего мне последние часы… или первые.

Несколько дней в пути слились в один тягучий полусон. Незнакомец будил меня часто, то напоить, то накормить, то помочь с делами, всякий раз отходя в сторону с почтительной сдержанностью джентльмена. Он не задавал вопросов, и я не пыталась ничего объяснять.

Я почти всё время спала, но сквозь дремоту слышала его тихий, ласковый шёпот:

— Камара, повернись, девочка.

Почему «Камара»? Своего имени я не называла, да он и не спрашивал.. Наверное, это было что‑то вроде «девушка» или «девочка» слово, которым он обозначал меня в этом странном путешествии.

За восемь месяцев в этой стране я так и не освоила язык. В принципе не понимала, где нахожусь. Даже отдалённого представления не имела.

— Камара… — бархатный голос окутал меня тёплой мглой, в которой я плавала уже несколько дней. — Поднимись, выше. Я помогу.

Я подчинилась, не размышляя. Его ладони скользнули под мои плечи и подбородок и я снова оказалась в кругу его власти. Но власть эта была иной, не та, что прижимает к раскалённому песку и заставляет дышать пылью, а та, что лечит, бережёт, возвращает тело к жизни.

Открыла глаза. Сначала увидела только мягкое рассеянное свечение,солнечные зайчики прыгали по вышитым золотом занавесам, отражаясь в медных пластинах настенных светильников. Затем появились очертания: высокие своды, тонкая филигрань балюстрады, ажурные решётки на окнах-мушарабиях. Воздух пах кофе, мускусом и фиником.

Я не сразу поняла, что уже не в шатре. Даже не в паланкине. Я не помнила как тут оказалась.

Глава 3.

Я молчу. Руки уже онемели, верёвки впиваются в кожу так, что режут до мяса. Мои старые раны на запястьях ещё не до конца зажили, и сейчас я чувствую, как кровь струйками стекает по предплечьям. Холодная, липкая, она пропитывает ткань, но боль не в этом.

Боль в ожидании.

— Назови своё имя… — слышу я шёпот, будто острый клинок, режущий кожу хуже ножа.

Он знает, я буду молчать. Молчать до последнего, пока не потеряю сознание. В этом, моя единственная власть. В молчании.

Свист.

В тот же миг спину обжигает резкая боль. Этот хлыст придуман им идеально, он не рассекает кожу глубоко, лишь поверхностно и тонко, словно скальпель. Каждый удар, не рана, а унижение. Каждый след, как подпись его власти.

Он подходит ко мне. Берёт за подбородок, поднимает голову, всматривается в глаза. Его серо‑зелёные глаза прищурились; он чуть сильнее сжимает мой подбородок. В его взгляде злость, чёрная, словно проклятье ада, и огонь, пожирающий всё живое.

Он красив, очень красив, но это холодная красота, ужасающая, леденящая душу. От неё хочется бежать, забиться в самую тёмную щель, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд.

— Ну почему ты всегда упрямишься, Малика? Назови своё имя… — он говорит почти на чистом русском, но акцент всё равно уловим. Я знаю, он специально выучил язык, потому что большинство девушек в его власти, из России.

— Пошёл ты к чёрту, Зафар! — голос дрожит, но слова твёрдые. — Я лучше язык себе откушу, чем вымолвлю имя, которое ты придумал.

Он смеётся тихо, так, что его смех, словно змеи, проникает под кожу, обвивает нервы, душит.

— Ах, упрямая девочка моя… — Его пальцы скользят по моей щеке, неожиданно нежно. — За это я тебя и люблю. За твоё упорство. Тем слаще тебя ломать.

Неожиданно он наклоняется. Его губы впиваются в мои, не ласково, а больно, сжимая и кусая нежную плоть почти до крови. Это не поцелуй. Это — клеймо.

Потом он отстраняется, медленно садится в кресло.

— Назови имя… — его голос звучит ровно, почти ласково, но в нём сталь. — Ты можешь сейчас всё закончить, Малика.

— Алина!!! — кричу я, изо всех сил цепляясь за это слово, как за спасательный круг. — Меня зовут Алина!

Свист. Жжение.

"Зафар… " — смеюсь я про себя. Как из сказки про Аладдина. Там герой находил лампу, а в ней джинна, который исполнял желания.

А здесь? Здесь нет лампы. Нет джинна. Нет чуда.

Там зло было наказано, а как победить этого злодея, я не знаю…

Он отдаёт команду.

Свист. Жжение. Свист. Жжение.

Каждый удар, как молния, каждый выдох, как молитва. Я сжимаюсь, но не издаю ни звука. Тело дёргается, голова запрокидывается, по мышцам идут судороги. В глазах темнеет, но я цепляюсь за одно: я — Алина.

— Хватит! — его окрик разрывает тишину.

Он подходит быстро. Холодный металлический блеск попадает мне в лицо. Кинжал. Его остриё касается моей кожи, сначала едва ощутимо, потом с нажимом.

Я смотрю на него с ужасом. Сердце бьётся в горле, но я молчу. Я буду молчать. Он ищет в моих глазах покорность. Я плюю в него, но попадаю лишь под ноги. Его лицо чернеет от злости.

— Хорошо, Малика, ты сама напросилась…

Чувствую, как холодная сталь гладит мои запястья… пока лишь гладит.

Металл холоден, как смерть.

— Не‑е‑ет!!! — крик вырывается из груди, разрывая тишину.

__________________________________________________________________________

Я вскакиваю резко, с криком, застрявшим в горле. Тело пробивает ледяная дрожь, хотя кожа пылает от липкого пота. Пижама прилипла к спине, ткань кажется тяжёлой, будто её выжали в воде.

«Я дома, я дома», — шепчу себе, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг.

«Алина, это просто очередной кошмар».

Повторяю имя, словно заклинание, оно единственное, что удерживает меня в реальности.

В этот момент дверь с тихим скрипом распахивается, и в комнату влетает Наташа. Её волосы растрёпаны, на лице смесь тревоги и решимости. Она подлетает ко мне в два шага, без слов запрыгивает в кровать, обнимает так крепко, что рёбра слегка сдавливает, но это не больно — это нужно.

Притягивает к себе, укладывает мою голову на плечо и начинает гладить по спине, ритмично, убаюкивающе, как ребёнка. Её тепло проникает сквозь липкую пелену страха, растапливает ледяной ком в груди.

— Снова кошмар? — шепчет она, и в её голосе, не вопрос, а тихое знание. Она уже всё поняла по моему вскрику, по вздрагивающим плечам, по тому, как я вцепилась в одеяло.

— Да, — сиплю я, голос звучит хрипло, будто его протащили по наждаку. Руки ходят ходуном, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, пытаясь ухватиться за что‑то реальное.

Глава 4.

Я спускаюсь с верхнего этажа медленно, ступенька за ступенькой. Ноги всё ещё слегка подкашиваются, но я заставляю себя идти. Иду, можно сказать, на запах блинов. Этот аромат тёплый, маслянистый, проникает в лёгкие, и на мгновение мне кажется, что я снова ребёнок, что ничего не было: ни пустыни, ни цепей, ни голоса, шепчущего «Назови своё имя!».

Как же я скучала по этому запаху… Все те месяцы в плену я представляла его во сне, в бреду, в редкие минуты тишины. Представляла, как однажды снова сяду за стол, вдохну этот запах.

Обхватываю себя руками, сжимаю предплечья. Нет, хватит. Нельзя снова проваливаться в воспоминания. Нельзя позволять прошлому отнимать у меня этот момент.

Натягиваю улыбку, сначала неуверенную, потом чуть твёрже. Делаю шаг в столовую.

Андрей уже за столом. Увидев меня, он вскидывает глаза, и его лицо озаряется искренней улыбкой:

— С добрым утром!

Голос звучит радостно, почти беспечно, но я знаю: он уже в курсе. Наташа рассказала ему, я уверена. Она ничего от него не скрывает. И он теперь играет эту роль: бодрый, спокойный, будто не заметил моих красных глаз, не услышал ночного крика.

— Доброе утро, — отвечаю я, подходя ближе.

Обнимаю его осторожно, будто проверяю, реальна ли эта теплота. Он отвечает мгновенно: хлопает меня по спине, крепко, по‑дружески, и в этом жесте ни тени жалости, только поддержка.

— Садись завтракать, — говорит он, отодвигая для меня стул.

Я опускаюсь на сиденье, оглядываю стол: блины, мёд, чашка с чаем, который уже пахнет мелиссой. Всё на своих местах. Всё нормально.

Смотрю на них, на Андрея, на входящую в этот момент Наташу и благодарю Бога за таких друзей. Они не просто рядом. Они борются рядом со мной. Их дом стал моим убежищем, их утренние ритуалы, моей новой реальностью.

Мои крики по ночам давно перестали быть для них чем‑то шокирующим. Кто‑то один всегда прибегает: Наташа, чтобы обнять, Андрей, чтобы молча взять за руки, сжать пальцы так крепко, будто говорит: «Ты здесь. Ты в безопасности. Это не сон».

Наташа ставит передо мной тарелку с блинами, улыбается:

— Ешь. Я знаю, ты любишь с мёдом.

Я беру блин, сворачиваю его, окунаю в мёд.

— М‑м‑м‑м, как вкусно… — невольно вырывается у меня, когда первый кусочек блина тает на языке.

Наташа смеётся звонко, легко, и этот звук словно разгоняет последние тени ночного кошмара.

— Опять напялилась, как капуста, — мягко упрекает она, взглядом указывая на мою кофту с длинным рукавом и джинсы. — На улице жара, плюс 27 обещают.

— Да, синоптики не врут, — поддакивает Андрей, откусывая блинчик со сметаной. — Ветер южный, влажность низкая… В общем, рай.

Я мнусь, тереблю край рукава. Ткань скрывает шрамы, те, что ещё не успели побледнеть.

— Я… я ещё не готова, — роняю тихо, почти шёпотом.

Наташа не спорит. Просто подливает мне чай.

— Ну и ладно, — похлопывает она по руке. — Сегодня съездим, что‑нибудь купим полегче. — Её улыбка тёплая, но настойчивая. — Ты же знаешь, я не отступлю.

— Что ты… мне ничего не надо, — пытаюсь возразить, но голос звучит неубедительно.

— Как это «не надо»? — ворчит Андрей, не переставая жевать. — Надо, надо! И побольше, слышишь, милая? Побольше всего купите. — Он подмигивает. — А то, Наташа, потом на меня будет дуться, что я тебя не уговорил.

Я хочу ответить, но слова застревают в горле. В груди смесь благодарности и стыда: они так стараются, а я…

— Тем более, сегодня в пять, у тебя собеседование, — добавляет Андрей, вытирая губы салфеткой. — Надо выглядеть на все сто. Ты же помнишь, куда идёшь?

Я киваю. Конечно, помню. Офис. Люди. Вопросы. Возможность начать заново.

Наташа берёт мою руку, сжимает пальцы:

— Всё будет хорошо. Мы с тобой.

И в этот момент я понимаю: даже если я не готова, они готовы быть рядом. Даже если я боюсь, они дадут мне силы. Даже если я не верю в себя, они верят за двоих.

— Ладно, — выдыхаю. — Поехали. Только… можно сначала ещё один блин?

Андрей хохочет, Наташа закатывает глаза, но в её взгляде чистое счастье.

— Конечно, можно. Сколько угодно.

По дороге на работу Андрей закидывает нас в торговый центр. Ещё пару минут, они воркуют возле машины. Смотрю на них, на эту пару, такую живую, настоящую и думаю: как же подруге повезло с ним.

Они познакомились в ресторане, его ресторане, том самом, куда Наташа пришла устраиваться сразу после нашего выпуска из детдома. Андрей тогда был уже владельцем сети заведений, больше десяти, строгий график, железная дисциплина.

История их встречи до сих пор вызывает у меня улыбку.

Наташа, вечно торопливая, нечаянно облила его соком. Он, не сдержавшись, отматерил её. Она, не растерявшись, специально вылила на него суп, уже осознанно, с вызовом.

Он не уволил.

Вместо этого полгода ухаживал: то подбросит цветы к смене, то устроит сюрприз с доставкой её любимого десерта, то заявится в обеденный перерыв с билетами на концерт. А потом, без лишних слов, без пафосных признаний, он перекинул ее через плечо и повёз в загс.

Глава 5

Пробки, жара… Минут 30 занял мой путь до офиса Влада. Бизнес‑центр встретил прохладой кондиционеров и гулом работающей оргтехники.

— Вы к кому? — спросил охранник.

— Я к Владиславу Гурину, — ответила я.

Он окинул меня с ног до головы изучающим взглядом, видимо, проверил списки, кивнул:

— 25‑й этаж. Сначала подойдите к Тамаре.

— Хорошо, спасибо, — на ходу поблагодарила я.

В лифте я посмотрелась в зеркало. «Чёрт, надо было всё‑таки накраситься», — думаю я, осматривая свои синяки под глазами. Достала тюбик тоналки и слегка замазала моих свидетелей бессонной ночи.

Пискливый звук оповестил о том, что я приехала. Пройдя до конца длинного коридора, вошла в приёмную.

— Здравствуйте, я к Владу Гурину, — произнесла тихо.

На меня подняла глаза светловолосая девушка, смерила презрительным взглядом. Я даже не обратила внимания.

— Владислав Сергеевич сегодня не принимает, — произнесла она. Произнося его имя и отчество, она словно дала мне понять: «Какой он тебе Влад?».

Я хмыкнула.

— Я от Андрея Гурина, — чуть задрав подбородок, произнесла я. Не дам этой выдре унижать меня.

В её глазах засквозило удивление. Она встала из‑за стола и ленивым шагом направилась к дверям, слегка покачивая бёдрами.

Фигура, конечно, отпад: пышненькая такая, фигуристая, бюст, ноги, бёдра, всё дела.

Она стучит в дверь и заходит. Слышу оттуда приглушённые голоса и её воркующие нотки, затем смех с хрипотцой. Я закатила глаза. Вот уж, воистину секретарь для босса, которая, судя по её ревностному взгляду, выполняет не только служебные обязанности. Хотя меня это, в принципе, не волнует.

На этой работе настоял Андрей: «Вливайся в социум», — сказал он мне.

Дверь открылась.

— Войдите, — тянет блонди.

Слегка выдохнув, я вошла.

Огромный кабинет. Внутри минимализм: пара диванов, стол, столик между ними, у стены мини‑бар со стойкой. Воздух прохладный, комфортный… и всё же по спине пробежали мурашки...

Предвестники угрозы....

Я невольно напряглась, глазами выискивая источник тревоги. Нашла.

Жёсткий взгляд впился в моё лицо, словно пригвоздил к месту.

— Здравствуйте, — произнесла я. — Я от Андрея Гурина.

— Я знаю, от кого вы. Мне позвонили, — отрезал он, вставая из‑за стола.

Да уж… Наташа была права: красив как дьявол.

Высокий, на голову выше меня. Тёмные волосы зачёсаны назад, спортивное телосложение, идеальное. Мощные плечи, узкие бёдра, широкая спина. Аристократические черты лица, резкие, почти хищные. Смуглая кожа безупречно ровная, с тёплым оливковым подтоном, словно отполированная временем.

Лёгкая небритость обрамляет скулы и подбородок, не небрежность, а тщательно выверенный штрих: щетина ровно той длины, что подчёркивает линию челюсти, придавая облику благородную, чуть дерзкую утончённость. В этом — весь он: небрежность, где каждая деталь выглядит случайной, но на деле выверена до миллиметра.

А глаза… Его глаза.

Изучающие, оценивающие. Они вдруг напомнили мне те глаза. Глаза цвета ночи. Только те смотрели с нежностью, с лаской…

Я прикусила губу, чувствуя, как в горле встаёт ком.

Я никогда не забывала своего незнакомца. Он часто приходил ко мне во снах.

Звал меня… «Камара», — слышала я сквозь барханы песка.

— Как вас зовут? — его голос с лёгкой хрипотцой разорвал поток воспоминаний.

— Алина, — ответила я.

— Что вы умеете? Работали уже на должности помощника?

Голос звучал ровно, без намёка на приветливость. Ни тени улыбки, ни малейшего жеста радушия. Только эта надменная полуулыбка, кривившая тонкие губы, будто он уже знал всё, что я скажу, и находил это до смешного наивным.

Он не пригласил меня сесть, просто стоял, скрестив руки на груди, всем видом демонстрируя: ты здесь незваная гостья. Каждый его жест, каждое движение выдавали человека, привыкшего к безоговорочному подчинению.

Я отрицательно покачала головой.

— М‑да… И как же вы собираетесь претендовать на эту должность? Андрей мне сказал, что у вас только средне‑специальное образование, — произнёс он, и в голосе зазвучала та самая снисходительная ирония, от которой кровь закипала. — И курсы… как их… архиватора и делопроизводителя.

Каждое слово, как лёгкий щелчок по самолюбию. Он не спрашивал констатировал, заранее выставляя оценку: не соответствует.

А потом этот взгляд пронизывающий, ледяной, будто сканировал меня насквозь, выискивая слабые места, подсчитывая промахи. В нём не было ни интереса, ни сочувствия, только циничная уверенность в собственном превосходстве.

И когда он шагнул ближе, сокращая дистанцию без приглашения, я ощутила это физически: ауру высокомерия, плотную, как стена, от которой некуда деться.

— Я, в общем‑то, и не напрашивалась, — вдруг вскинулась я, вздёргивая подбородок. — Это Андрей настоял.

В его глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся раздражением.

Глава 6.

«Ну и бунтарка», — думаю, глядя на неё. Сидит, насупилась, взгляд исподлобья, весь вид, сплошное сопротивление. Кошусь на эту пигалицу и внутренне сжимаюсь от раздражения. Какими только эпитетами она меня не наградила… «Индюк напыщенный», «хам», «хмырь высокомерный» — да чтоб её!

«Вот сучка спесивая», — проносится в голове. И вместе с тем, странное, нежданное возбуждение: давно я не встречал такого отпора. В глазах ни страха, ни подобострастия, только чистый, неприкрытый вызов.

Давлю на газ. В висках стучит: «Взять бы да переломить эту хрупкую шейку двумя пальцами, без усилий». Действительно хрупкая, кажется, тронь, и сломается. Но именно эта видимая хрупкость делает её опасной: как острый осколок, который легко может распороть ладонь, если схватить неосторожно.

Я привык, что на меня смотрят с уважением или хотя бы с опаской. Деньги и власть давно сделали своё дело: вытравили из меня последние крохи мягкотелости, превратили в циника, который видит в людях лишь инструменты. Винтики, нужные для достижения целей. А эта девчонка будто не из моего мира, не сгибается, не отступает, смотрит так, словно я ей не угроза, а просто досадная помеха.

«За каким хуем пообещал брату помочь этой пигалице?» — мысль режет остро. Знал бы, что она такая, лучше бы язык себе откусил. Но семья, моя единственная слабость. Не могу отказать им, когда что‑то просят.

Едем. Она сидит, на пассажирском рядом. В профиль. Резкая линия скулы, напряжённо сжатая челюсть. Плечи чуть приподняты, будто готова в любой момент закрыться от мира. Молчит, смотрит в окно, туда, где за стеклом мелькают размытые силуэты деревьев.

— Чего смотришь? — рыкает она, не оборачиваясь. Голос, как лезвие, тонкий, острый, с едва заметной дрожью.

— Да вот рассматриваю, кого это, я на свою беду, себе взял‑то в помощницы, — отвечаю тем же тоном, не сводя с неё взгляда.

В голове всплывают слова Андрея: «Помоги ей. Она… другая». Помню, как он говорил это тихо, почти шёпотом, будто боялся, что кто‑то подслушает. «Другая», — мысленно повторяю, скользя взглядом по её профилю. И от этого, только больше вопросов.

— Я ещё раз говорю тебе: ищи себе другую помощницу, — бросает она, и сново резко отворачивается к окну, будто хочет отгородиться от меня стеклом.

— Ну вот, — давлю я, на ее совесть, чувствуя, как в груди нарастает азарт, — мы сейчас приедем, и ты сама лично скажешь Андрею, что ты работать на хмыря не будешь. И заодно поблагодаришь их за инициативу.

Она вздрагивает, едва заметно, но я ловлю это движение. Плечи опускаются, спина чуть сгибается. Андрей вчера рассказывал: они с Наташей выросли в одном детдоме. Почти семья. Знаю, что для неё это, святое.

Она съеживается. Пальцы впиваются в край сумки, костяшки белеют. Ага, правильно рассчитал.

— Не буду ничего я говорить… — голос звучит глухо, будто сквозь вату. — Они столько для меня сделали, а я что, не благодарная получается, что ли?

— Получается, что так… — отрезаю, не давая ей шанса на отступление.

Выезжаем за город. Дорога тянется серой лентой, деревья по обочинам становятся выше, гуще. Малявка молчит, только изредка вздыхает, будто пытается удержать внутри рвущиеся наружу слова.

— Ладно, я попробую… — наконец шепчет, не глядя на меня. — Только ты Андрею ничего не говори, пожалуйста. Не расстраивай их.

— Сам знаю, — резко говорю я, крепче сжимая руль.

Она замолкает. Я включаю музыку негромкую, басовую. Ритм заполняет пространство между нами, но не сглаживает напряжение.

Едем молча, и это даёт мне возможность рассмотреть её.

Маленькое личико с чёткими чертами: высокие скулы, прямой нос, узкие губы, которые она то и дело поджимает, будто сдерживает слова. Карие глаза, тёмные, но при определённом свете вспыхивают золотистыми искорками, как угли в затухающем костре.

Фигурка, не худая и не полная, а именно такая, от которой взгляд не оторвать. Аккуратную пятую точку в джинсах, я заценил, когда она, уходя, дверью хлопнула, сдержанная, но соблазнительная линия. Талия тоненькая, а бёдра широкие, идеальные песочные часы, будто вылепленные рукой мастера.

Длинные вьющиеся волосы, ниже пятой точки. На солнце словно медный огонь, переливающийся живыми бликами. В тени, глубокий каштановый, словно осень спряталась в её волосах. Волшебство прям… Волшебство, которое рукам хочется потрогать, ощутить под пальцами, проверить, настоящее ли оно.

Мы сворачиваем на территорию дома Андрея и Натальи. Широкая подъездная дорожка, ухоженный газон, массивные дубы по периметру, всё как всегда: солидно, спокойно, «по‑взрослому».

Из дома выходит Андрей. Стоит на крыльце, прищуривается на нашу машину.

Выхожу. Девочка, не дожидаясь, пока я открою ей дверь, вылетает пулей из салона, так резко, будто я её по дороге сожрал и теперь она спасается. Зыркает на меня через плечо с таким видом, словно я главный злодей её персонального фильма.

Да уж.... ну и взгляд...будто я ей всю жизнь испортил. Улепётывает к дому, только пятки сверкают.

На полпути останавливается, бросается к Андрею, обнимает его коротко, но крепко и снова рвётся внутрь, как ошпаренная. Тот уже подходит к машине.