Когда поспеет морошка

Пролог

- Да спасет нас Великий Варн. Да укроют его крылья от злодейских душ. Да отведет стороной смерть, разразиться тьмой на убивцев безжалостных…

Тихая молитва разносилась по тяжелому воздуху и глухо въедалась в горячие дубовые стены. Сиплый голос рассыпал ее слова по полу у подножья черного каменного идола. Тот блестел под тусклым светом чадящих свечей, но оставался безучастным.

Служитель же не замечал равнодушия своего Бога, он подмял под себя затекшие острые колени и без устали продолжал молитву. Сухую желтую кожу щек пачкали слезы, на лбу из-за яростных поклонов проступил темный синяк, ладони стерлись до кровавых мозолей. Два дня безостановочной молитвы высушили его, но слепая вера не давала сдвинуться с места.

- Соткан был Варн из Света, но принес за собой в мир Тьму. Своей защи…

Раздался грохот, словно в дверь что-то врезалось. Громко закричал женский голос, потом что-то чавкнуло, словно лопнул жирный болотный пузырь, и все снова стихло.

- Святой Варн… - молитва сбилась, и обессиленный служитель не сразу смог поймать ее: – Святой Варн…

- Мама, мне страшно.

Шепот прошелестел в самом темном углу храма, вдали от дубовых подставок с трескучими огарками. Там жались друг к другу двое мальчишек-погодок и их мать, что качала у груди девочку, совсем младенца. Они, как и служитель, вминали в пол посиневшие колени и пригибали темноволосые головы.

- Не хнычь! - старший мальчишка прижал палец к губам: - Не хнычь: услышат!

- Варн Святой, расправь крылья свои… - молитва снова осмелела.

С глухим стуком лоб служителя врезался в потертые доски.

В это время на стенах Варнов-града кипело железо и смола. Градоправитель еще держал оборону — из последних сил и последней гордости. А в храме все было иначе: горячий воздух, чад свечей и голос, который упрямо тянул молитву, будто мог уберечь город – еще хотя бы на вдох…

Сеча была яростной. Царская дружина уничтожала Варнов-град, а царь не прекращал жестокости. Мстил за своих убиенных новорожденных детей и за оскорбленную веру. Мстил и не думал, сколько невинных захлебнутся кровью по всей Гадарии. А служитель думал. Молился, но уже ждал смерти. В их семье колдунов со времен его отца не бывало, но разве найдется кто-то ближе к Богу, чем он или его дети, что с младенчества росли лишь в услужении ему?

Агнеша, младенец, высунула из пеленок хрупкую смуглую ручку и потянула за рукав брата. Открыла беззубый рот, причмокнула и пустила слюни. Жене служителя тяжело было держать дочь на руках. Опускались уставшие локти и закрывались глаза.

- Принеси воды, Радим, – попросила сына.

Всего пара слов, а с ними совсем ушли силы. Пока муж без устали за жизнь идолу поклоны отдавал, она медленно умирала. От голода, от болезни, что незаметно съедала ее три зимы, да от страха за судьбу детей.

Радим не мог смотреть на матушку. Он мало что понимал, но его сердце разрывалось от надвигающегося горя. Потому и пачкали щеки несдержанные слезы, а из груди вырывались всхлипы, которые злили старшего брата - Миролюба.

Радим до крови прикусил губу, развернулся и пополз к отцу, туда, где у его колен стоял чан с водой. За той водой в их град тянулись люди со всей Гадарии. Она родилась там же, где и сам Варн - во льдах великой Кегяжи, и служила благословением для Варновых детей. Но святости в ней уже не осталось, и эти два дня та потеплевшая вода лишь спасала жизни семьи служителя.

- Расправь крылья свои над нами, помоги…

Радиму казался жутким отцовский голос. Страшнее бездушного лика идола пугало его покрытое испариной желтое лицо. Мальчик не помнил, испил ли отец хоть каплю и встал ли за эти два дня хоть раз с онемевших колен.

Радим не желал тревожить отца. Он бесшумно сжал деревянный ковш в поцарапанных пальцах, подполз и сунул в чан, но не услышал плеска. Вместо этого ковш с глухим стоном ударился о медное дно. Мальчик испуганно хныкнул и с грохотом выронил посудину. Священник сорвался с места и бросился к сыну. Потянул за худую руку, свалил на свои колени и зажал рот дрожащей высохшей ладонью.

- Молчи, - в светлых глазах ужас, как у безухой собаки, которую юродивый дед Василий две луны назад душил, заигравшись: – Молчи!

Он отпустил сына и снова метнулся к идолу, но больше не смог продолжить молитву. Земля пошатнулась. Сквозь крохотные окна у сводов полился внутрь белесый свет. Задрожали стены, заискрились редкие свечи, рухнула от невиданного удара единственная лавка.

- Хорины отродья… - услышал Радим крик отца сквозь гул.

Кончилось томительное ожидание смерти. Явилась смерть сама, следом за прорвавшейся в храм дружиной Володара.

Сначала разлетелись в щепки дубовые двери. Свет сгустился, заполонила воздух ядовитая гарь. Радим задохнулся. Запищала глупая сестренка, в ужасе закричала мать. Радим бросился к маме и брату, но споткнулся и рухнул на пол. От удара загудела голова, рассеченная бровь кровила. Он не услышал, как первый удар меча вонзился его матери под грудь. Видел лишь сквозь туман, как упала она, словно подкошенная, как снова занес дружинник окровавленный меч, и как преградил ему дорогу Миролюб.

Радим закричал, когда безжалостная сталь вонзилась в грязную шею брата и погасила его яркие глаза. Бросился вперед, но земля снова дрогнула, вынуждая упасть.

Летопись

Из летописных страниц книги государевой

Первая зима по Белой Войне,

Государство Гадария с градом главенствующим – Великим Велижом.

«Десять весен минуло с тех пор, как царь Володар с царицей Светланой в законный брак пред богами вступили. И лишь на одиннадцатую дарованы им были наследники. По воле Богов родила Светлана сына и дочь, обоих при рождении поцеловала Хора.

Издавна в Гадарии двум Богам поклонение воздавалось - Хоре, рожденной из тьмы и светом воссиявшей, и Варну, сотканному из света и с тех пор тьмой повелевающему. Варн наделял детей своих темным огнем, Хора же - белым. И лишь немногим по воле Богини даровался огонь ее, что выше прочих сил ставился. Нарекали таких младенцев Детьми Хоры, и жизнь их, как записано, проходила без нужды и лишений.

Тех, кого Варн при рождении отметил, больше по земле ходило, и многие из них не принимали Детьми Хоры нареченных. И было меж колдунами разделение, и с годами лишь крепло оно... Когда же у царя Володара родились дети, отмеченные ее огнем, возросли среди Варновых служителей смута и недовольство.

Выжжены в памяти имена: Далебор и Надея, брат и сестра по крови. Служили они Варну и среди иных его последователей смуту распространяли. Речено ими было, будто несправедливо почитают Бога их менее Хоры, и что мало храмов воздвигнуто Ему по всей Гадарии, а с рождением наследников царских Варновым детям уготовано изгнание.

Родились брат с сестрой в горах Атаранских, что на северной границе, и оттуда начали собирать войско, двигаясь к Велижу. Крепла сила их с каждым днем. И надвигалась беда, о которой царь Володар, пребывая в молитвах за детей своих, не ведал.

Война та, нареченная Белой, опустошила землю. Соратники Далебора и Надеи истребляли на пути своем всех, кто владел белым огнем, не делая различия ни по возрасту, ни по званию. Сколько людей простых и сколько воинов в те дни погибло - ведомо лишь Богам. Сколь ни сопротивлялись колдуны и сколь ни оберегали наследников, не удалось сохранить жизни царских детей. Погибли сын и дочь царя Володара, и вместе с ними и много других Детей Хоры.

Догорала война. Далебор, потеряв сестру, сгинул без вести, ведомо было лишь, что более не видели его среди живых. Царица Светлана не пережила гибели новорожденных детей и вскоре скончалась. По утрате супруги и наследников царь Володар издал государев наказ: отныне темное колдовство в Гадарии запрещено. Всякий, кто с силой Варна вступит в пределы царства, подлежит немедленной казни, без различия возраста и звания. Дети Варна были объявлены проклятыми, и на колдунах сих отныне ставилось клеймо, навеки запирающее их Источники.

По наказу царя Володара были преданы смерти все, кто Варну особенно предан был и кто в смуте сражался, и семьи их до последнего наследника. Выжившие же колдуны, лишенные силы, бежали в горы, откуда прежде пришел Далебор, и с тех пор возникло там княжество Атаранское, в народе прозванное вороньим.

По государеву слову: в Гадарии не осталось ни одного колдуна Варна. Храмы и церкви его были пожжены, имя запрещено к упоминанию, а жителям княжества Атаранского путь в Гадарию закрыт под страхом смерти.»

Часть 1. Глава 1. Даяна

Десятая весна по Белой Войне.

Люди издавна верили, что звезды - это дети Хоры. Богиня родилась из тьмы, но во тьме была слепа, потому и посылала детей следить за землей. Первая звезда - старший и любимый сын. Все, о чем у матери попросит - исполнит, потому и сказывает люд, что, завидев его, надо молить о грезах.

Бабушка Бажена Даяну с пеленок учила: что весну за весной загадывать станешь - то непременно сбудется. Девочка то запомнила, и чуть скрывалось солнце, отдавала вечернюю молитву Хоре и бежала на крыльцо – делиться грезами с первенцем Богини. Как бабушка и учила - молила об одном и том же: хотела вырасти скорее и уйти из Лисьих Горок.

За такие грезы дети в селе Даяну прозвали чудной. Где это видано, чтобы девчонка одиннадцати весен мечтала не о семье да муже? Но они не знали: дед Даяны, Боримир, служивший по молодости при царе, рассказывал ей такие сказки о мире, что не замечтаться было грешно. И бабушка Бажена, что при нем по свету ездила, не отставала.

Соседи Бажену с Боримиром судили, не понимали. Даяну уже давно кликали невестой и злились, когда бабушка отмахивалась: мол, не доросла еще до невесты. По утру, когда другие дети резвились по дворам, Бажена тайно учила Даяну грамоте, читала ей книги и сказывала истории про Гадарию, про сгинувшее в море племя и про войну, о которой вслух говорить никто не решался. Только запрещала с другими о том трепаться, а Даяне и не хотелось. Пробовала она с мальчишками о странствиях беседу завести - на смех подняли. Сказали, чтобы голову ерундой не забивала и кашу варить училась: пара весен и уж сваты нагрянут.

Вечер в тот день выдался пасмурный. Даяна привычно отчитала молитву у крошечного каменного идола Хоры в углу избы и выбежала на крыльцо. Втянула полной грудью прохладный воздух поздней весны - и расстроенно вздохнула: небосвод затянула серая пелена, тут не то что звезду - и лунного диска не узреешь.

Она присела на скрипнувшие доски.

Мимо крыльца, прихрамывая, прошла Бажена - корову Мару доить. Обычно Даяна помогала, но уже две седмицы бабушка не пускала ее в хлев: с девочки недавно сошла хвора, и к животине подходить было нельзя пока не истлеет последний дух болезни.

Даяна проводила бабушку взглядом. Не сиделось отчего-то на месте. В груди было странно светло и тревожно, будто не вечер на землю опускался, а разгоралось раннее утро. Три дня ей дозволяли лишь выбегать на двор, хотя сама она чувствовала себя здоровой и на лес за забором уже смотрела с тоской зверька, попавшегося в силки.

Сердце вдруг кольнуло, будто иглой, и лес за забором показался живым. Даяна знавала это чувство прежде – так Леший звал ее к себе. Но было в этом и что-то новое: перед глазами вдруг всплыло наваждение – она увидела сероватую молодую лисичку, ту, которую дед Боримир зимой спас от охотников, гонявших зверя ради забавы, а она потом выхаживала.

В груди сжался тревожный комок - и тут же отпустил, а по жилам забурлила горячая, ребяческая кровь. Даяна вскочила и посмотрела в сторону опушки. Недалеко - Боримиру шагов тридцать широких. А ей больше. Но бегом - быстро доберется.

Уж третий лунный оборот в Гадарии царствовала весна. Лето уже готовилось сменить ее, но ночи все еще веяли прохладой. Даяна вернулась в избу, сунула ступни в истертые поршни, плотнее закуталась в дедову рубаху - та доходила аккурат до щиколоток, скрывая светлый сарафан и защищая от мороси. Затем она снова выбралась на крыльцо, оглянулась - будто вор, - и рванула к калитке.

Уходящая хворь кольнула в груди и сбила дыхание, но Даяна не сдалась.

- Куда, ягоза?! – Бажена выходила из хлева и заметила внучку.

Поставила крынку наземь и поковыляла следом.

В ответ Даяна лишь шмыгнула носом. Чудом рубаху не порвав, перемахнула через забор и еще быстрее припустилась. Только пятки сверкали.

- Не злись! – крикнула через плечо. – Я быстро! Лисичку проверю и вернусь!

Бажена уже не гналась за ней. Только кулаком вслед грозила и обещала отстегать крапивой.

Даяна улыбнулась – пустые угрозы. Бажена отродясь ее не наказывала. Пожурит, да и дело с концом.

В лес Даяну отпускать не боялись. С тех самых пор, как дед Боримир стал лесничим, чаща для их семьи сделалась вторым домом. Даяна знала здесь каждый листик, каждую тропу, и с Хозяином водила давнюю дружбу.

Люди вечно на него жалуются: мол, из-за нечистого в чаще плутают да без вести исчезают. Но Даяна знала - клевета. Не может Леший туман на человеческий разум наводить, коли разум тот помыслами чист. Виной всему лишь глупость да невнимательность людская, а то и злость в сердцах черных, которую зря на беззлобную нечисть перекладывают.

Леший - дух благородный, главный в лесу. Коли беда с добрым человеком случится, он и спасти может, и иную нечисть отвадит. А пропащей душе не поможет - оставит на растерзание.

Леших по свету белому много: в каждом лесу свой Хозяин, и кому попало они на глаза не показываются. Разве что с лесничими дружбу водят. Их Леший Даяну любил особенно.

Знакомая тропа стелилась под ноги. Веточки встречных деревьев уворачивались и лишь касались кожи листьями, не оставляя ни царапинки. Ветер трепал выбившиеся из косы волосы и щекотал шею.

- Хозяин, здравствуй, - Даяна поклонилась.