Когда позовет тебя море

Паруса

Волны лениво набегали на камни. Им было жарко и воздуху было жарко и вода чуть слышно шипела, соприкасаясь с шершавыми спинами валунов. Пахло водорослями и йодом, откуда-то с берега долетал запах сладких белых цветов. Коктейль степлился, но Марине не хотелось идти за новым, она потягивала через трубочку ананасовый сок с капелькой виски, жевала мятые листки мяты и наслаждалась. Солнце гладило кожу, согревая усталое тело до самого сердца, белесая пена осторожно трогала пальцы ног, мелкий белый песок так приятно сыпался из ладоней. Птицы попрятались от жары, дельфины ушли к скальным гротам, лодка пряталась в бухте, лишь одинокий парус на горизонте покачивался, не приближаясь и не удаляясь прочь. Время остановилось, солнце зависло в зените, тени съежились и поджали хвосты.

…На море можно смотреть бесконечно. На иссиня-голубое безмятежное летнее, на грозно-синее осеннее, на свирепо-серые зимние бури и на бирюзовые брызги весны. На побежалость цветов подсыхающей гальки, на закатные танцы чаек, на нашествия призрачных медуз и светящегося планктона. Не бывает двух одинаковых волн, двух одинаковых дней, двух похожих порывов ветра. У всех морей один берег и лучшее, что можно придумать в жизни – сидеть на нем и читать нечеткие строчки прилива. И гадать – принесет ли бриз голоса колоколов Сан-Риоля или отзвуки скрипок оркестра с набережной Кассета…

Звонок. Назойливый и визгливый дверной звонок ввинтился в уши. Марина не ждала гостей, но догадывалась – рано или поздно они пожалуют. Как заглянули к многочисленной семье Горбаткиных, последние двадцать лет занимавших весь первый этаж старого «немецкого» дома, как навестили пьянчужек-братьев Степанычей со второго. Дом скупали – по слухам «новому русскому», владельцу сети супермаркетов, приглянулось приземистое здание, построенное с некоторым изяществом – входная арка, пузатенькие балконы, грубоватая лепнина на потолках. Ее квартира оставалась последней. И сколько ни прячься за плеском волн, решать вопрос все же придется. Коротким глотком Марина прикончила коктейль, поднялась по ржавой металлической лесенке, поставила стакан на хромоногую тумбочку, накинула халат и медленно направилась к входной двери.

До четвертого класса она о море вообще не думала. Младшая дочка сантехника и продавщицы в булочной жила как все дети в маленьком скучном городе. Гоняла по пыльным дворам, рвала одуванчики, прыгала в классики и резиночки, нянчила пупсов, держалась подальше от грубых мальчишек и городского сумасшедшего Рублика, дралась со старшим братом и из мести проливала то суп то чай на его тетрадки. Училась старательно, но не блистала, четверки, а порой и пятерки ей рисовали за хорошее поведение и прилизанные тетрадки. Красоты в худосочной девчонке с косичками цвета глины не заметил бы и любитель детей, особых талантов тоже не наблюдалось. Грубый отец едва замечал дочь, вечно занятая мать тонула в борщах и стирках, старший брат то и дело шпынял сестру.

Все изменилось с новой учительницей. Молодая русичка Инесса Генриховна, хорошенькая и слишком живая для такого тяжелого имени, первый год как работала в школе. К работе она относилась пылко и трепетно, опекала свой класс, ставила с ними спектакли, ходила в музей, играла на гитаре и хрупким голоском напевала про трубача. «Кругом война, а этот маленький, над ним смеялись все врачи». Неказистая обтерханная Маринка обожала учительницу со всем пылом недолюбленного ребенка. И неожиданно для себя вызвала ответное чувство – что-то необычайное разглядела Инесса Генриховна в острых чертах девчоночьего лица, почуяла искру за тусклыми угольками глаз.

Учительница тормошила старательную Маринку, задавала каверзные вопросы и подсказывала ответы, обсуждала корявые детские сочинения, учила правилам в стихах и забавных приговорках – так лучше ложилось в память. «Цыган на цыпочках подкрался к цыпленку и цыкнул: цыц!». На день рожденья Маринка получила первый в жизни настоящий подарок. Заграничные фломастеры, чудесно и резко пахнущие, и заколки с пластиковыми божьими коровками, такими яркими, что хотелось сунуть их в рот и сосать как конфеты. Благодарностью стало истовое, фанатичное прилежание – и не только по русскому с литературой. Полугодие Маринка закончила без единой тройки. На собрании ее ставили в пример одноклассникам, довольная мать краснела и бормотала: уж она у меня труженица.

С сентября Маринка копила деньги – экономила на завтраках, собирала молочные бутылки, подворовывала копейки по карманам у брата с отцом, умудрилась найти на улице мокрую рублевку. Адрес учительницы выпросила у технички. И тридцать первого числа, как стемнело, побежала через полгорода, с Базарной в Глухой переулок, где квартировала Инесса Генриховна. Под мышкой ждал своего часа сверток со сказочными дарами – флаконом духов «Ландыш», красивой ручкой с золотым ободком и новогодней открыткой, пахнущей свежей бумагой и новенькими чудесами. Подарки Маринка выбирала долго и вдумчиво, думала о хорошей книге, но единственный книжный в городе не баловал ассортиментом.

Учительницы дома не оказалось, с полчаса пришлось топтаться на крыльце, поскуливая от холода и неопределенности. Наконец Инесса Генриховна вернулась, лицо ее было печально и тонкие плечи уныло никли. Преданный взгляд ученицы и сиротские ее подношения нарисовали улыбку на скорбных губах. Конечно же девочку пригласили в дом, напоили чаем с невиданными конфетами в хрустких фантиках, затормошили и дали выговориться. Вдохновенная Маринка болтала, не замечая, слушают ее или нет. Наконец взглянула на часы на стене и заторопилась – мамка, наверное, уже ищет. Подумав с минуту, Инесса Генриховна ушла за занавеску и вскоре вернулась с книгой, завернутой в газету. «Прочитаешь утром Нового года, договорились? Думаю, тебе понравится».

Мать, конечно, изволновалась, погрозилась, шлепнула загулявшую дочь тряпкой. Но придираться не стала – пора было накрывать на стол, выставлять чудом добытые шпроты, холодец с золотыми кружками моркови, неизбежный оливье, кособокий пирог с капустой и особенные «орешки» с вареной сгущенкой. Батя приволок домашнего ядреного самогона, принял и захрапел, не дожидаясь курантов. К брату постучались приятели, пошептались и увели его гулять в центр. Мать прошлась по соседям, угощая чем бог послал, и принимая дары, вернулась размякшая, добренькая. Уговаривала полакомиться душистым апельсином – старый Степан Степаныч дал, мол для дочки, вручила шерстяные носки и пупса, как маленькой. Потом хлопнула рюмочку и тоже всхрапнула.

Я здесь!

Оставалось два дня до поездки. Вечером Марина легла пораньше, жалуясь на головную боль, ночь провела в кошмарах, поутру проснулась с жаром и рвотой. Врач поглядел на малиновый язык, поводил стетоскопом по ребрам, лениво посчитал пульс и сказал: скарлатина. Поехали! Ужас и гнев Марины оказались невообразимыми, она кричала что здорова, сейчас все пройдет, рвалась из рук, требовала отправить ее на вокзал. Пришлось связать девчонку старыми простынями. В приемный покой ее привезли уже без сознания.

За первой волной болезни последовала вторая, инфекция дала осложнение на уши, ударила в суставы и сердце. В общей сложности девочка провалялась в больнице почти полгода. Выздоровление двигалось медленно, врачи ничего не обещали. И самой Марине расхотелось жить – боль от потери моря оказалась сильнее боли от уколов и процедур. Она покорно позволяла переворачивать себя и обтирать, неохотно глотала жиденький супчик, овсяную кашу и противную тушеную капусту, часами глядела в стену и ничего не просила.

Палатный врач, резкий и неприятный прибалт, заставлял девочку подыматься, топтаться по больничному коридору, выбредать в печальный предзимний сад. Высоченные тополя там обжила стая ворон, на рассохшихся деревянных скамейках красовались инициалы вперемешку с матерной бранью, неуклюжая чаша фонтанчика оказалась полна листвы и пионер, ее украшающий, походил на ожившего мертвеца. Врач совсем не нравился девочке, но на манжетах его наглаженной рубашки, торчащей из-под халата, поблескивали янтарные запонки. Капли солнца, что однажды застыли в холодном море.

К февралю молодой организм взял свое. Исхудалую, исколотую Марину выписали домой, в новую жизнь. Брата забрали в армию, служить на границе, его комнатушка освободилась. Отец ушел к подавальщице из заводской столовой – пару раз еще появлялся погрозить кулаками и поискать забытые инструменты, а затем вовсе исчез. Мать в одночасье сникла и постарела, стала прихварывать. В школе тоже произошли перемены. Романтичная Инесса Генриховна попала в мутную историю – то ли дружба с учеником выпускного оказалась чересчур тесной то ли распечатка, подсунутая «на почитать» слишком антисоветской. Русичку уволили еще перед новым годом и убедили уехать из города. До Марины никому не было дела.

В школе явственно рисовался второй год в шестом классе. Учителя не дергали выздоравливающую, но и успехов от нее больше не ждали. Новая русичка, толстая и громогласная, свой предмет не любила, про учеников не говоря. Подружки передружились между собой и аккуратно вытеснили бывшую отличницу на обочину. Что оставалось? Затянувшаяся, серая, слякотная зима.

Кто потерял на лестнице ракушку, Марина так никогда и не узнала. Многочисленные мальчишки семьи Горбаткиных интересовались лишь рыбалкой, лыжами, да гонками на велосипедах. Братья Степанычи и их разбитная сестрица питали страсть только к прозрачному как слеза продукту, которым торговали украдкой по вечерам, их клиенты, городские бухарики, пропивали все ценное. А ракушка несомненно представляла ценность – огромная, цельная, больше ладони, с шипастыми отростками снаружи и тепло-розовой гладкой внутренностью, свитой в спираль. Еще она шумела. Стоило приложить ее к уху, как шепотки и шорохи начинали звучать сотней маленьких голосов, плескались невидимые волны, шлепали хвостами большие рыбы, смеялись загорелые купальщицы и их элегантные кавалеры. Так началось море.

Сперва это были всего лишь синие листы цветной бумаги, спрыснутый белой гуашью и унизанный зеленоватыми ниточками нарисованных водорослей. Затем на стене появилось хитрое солнце – оно складывалось, раскладывалось и прятало лепестки лучей, превращаясь в луну. Пляжные зонтики Марина тоже сделала из бумаги, галечный пляж натаскала с берегов чахлой речки, песок украла из детской песочницы. Пляжный коврик потихонечку сшился из обрезков тряпья, купальник – из физкультурных трусиков и черной майки. Раковина украсила «грот» из картонной коробки, отделанной битыми стеклышками. Вышло почти по-настоящему.

Долгими вечерами, пока матери не было дома, Марина включала весь свет, надевала купальник, смешивала себе «коктейль» из разведенного варенья, ложилась на коврик и упоенно воображала, что море колышется в трех шагах от нее. Этакий голубой кисель с белой пенкой – шуррх, шуррх! Сверху солнышко, сбоку пальмы, на горизонте запятая паруса, а под парусом прекрасный принц, который однажды причалит к Маринину берегу и увезет ее из скучной жизни в настоящую сказку. Лишь бы не пил и не дрался!

Когда волны подхватили ее и бросили в мутно-зеленую мглу, Марина не успела испугаться.

Она чувствовала всей кожей щекотное тепло, под ногами вдруг оказались камушки, покрытые склизкой массой, пальцы путались в водорослях. Тело сделалось невесомым и неподатливым, колышущимся и нежным, легкие замерли, ожидая глотка воздуха. Плавать Марина конечно же не умела, но хватило сил оттолкнуться от дна и единым рывком выбраться на поверхность. До берега она добралась кое-как, оскользаясь и падая, отплевываясь соленой влагой. Поползла на сухое, скребла пальцами по горячей земле до тех пор, пока не почувствовала под пальцами металлические ступеньки, а следом деревянную гладкость пола. Обернулась – стена, тумба, картинка, блестящая ракушка, рассыпанная желтоватая галька. И сама она, Марина, сидит на сухом толстом коврике, связанном из лоскутов. И купальник на ней сухой… только под тонкой тканью остался песок и пара зеленых ленточек, пахнущих йодом.

Не веря себе, Марина шагнула вперед, потрогала стену. Обычная, шершавая, крашеная стена, постучишь – под пальцами отзовутся старые кирпичи. А за ними – если закрыть глаза и двинуться дальше, на неумолчный шум – море. Ее собственное, настоящее синее море. Бурное и капризное, гладкое и безмятежное, с серебряной тарелкой луны и дорожкой по темной воде, со штормами, грозящими смыть берег, с огромными раковинами и крохотными ракушками, с позеленевшими монетами неизвестной чеканки и россыпью обкатанных разноцветных стекол.