Когда зацветет миндаль

Глава 1. Весенний бык и кровавый гость

Весна в Ногань всегда приходила не по календарю, составленному учёными мужами в далёкой столице, а по тому самому первому, едва уловимому движению сока в старых ветвях слив, что росли у подножия горы. В этом году она запоздала. Снег лежал на северных склонах до самого начала второго месяца, и только к празднику Личунь земля наконец обнажила чёрные, набухшие влагой плечи.

Деревушка Ногань, прилепившаяся к скалам подобно ласточкиным гнёздам, гудела с самого рассвета. Этот шум был особенным - не суетливым, как в базарный день, а торжественным, полным ожидания чуда, которое повторялось из года в год, но никогда не надоедало. Крестьяне, чьи руки за долгую зиму отвыкли от плуга и мотыги, сегодня доставали из сундуков самые яркие одежды. Пусть ткань была грубой, а краски - вываренными из луковой шелухи и коры, но в свете восходящего солнца эти наряды казались драгоценными.

Мин Юй стояла у окна своего дома - того самого, что отец когда-то построил для матери на отшибе, выше всех прочих построек. Отсюда, с высоты, деревня казалась игрушечной: крошечные фигурки людей, чёрные точки коров и коз, серебристая лента ручья, ещё скованная по краям хрупким ледком. Девушка смотрела на это оживление с чувством, которое сама не могла бы назвать.

Траур.

Слово это, тяжёлое и липкое, как мокрая глина, прилипло к ней год назад и с тех пор не отпускало. Три года - таков был срок, предписанный обычаями для дочери, потерявшей мать. Три года без ярких одежд, без украшений, без смеха на людях и, конечно, без мыслей о замужестве. Юй не тяготилась этим. Скорее наоборот - траур стал её панцирем, позволявшим держаться в стороне от чужих взглядов и ненужных разговоров.

Она машинально коснулась рукава, где в потайном кармане лежала нефритовая заколка. Камень всегда был прохладным, почти ледяным, независимо от погоды. Юй давно привыкла к этому ощущению - оно стало частью её самой, как дыхание или биение сердца. Мать велела никогда не расставаться с заколкой, и Юй исполняла этот завет с той молчаливой преданностью, которая была единственной доступной ей формой любви к умершей.

- Госпожа Мин! - раздался снаружи звонкий голос.

Юй вздрогнула и отступила от окна. Она не любила, когда её заставали врасплох. На пороге, запыхавшаяся и румяная, стояла маленькая Лиу - дочь кузнеца, девочка лет десяти с вечно растрёпанными волосами и любопытными, как у бельчонка, глазами.

- Госпожа Мин, бабушка Чао велела передать, чтобы вы спускались! Уже скоро быка выводить будут! И ещё она сказала, что если вы опять запретесь со своими травами, она сама поднимется и за шиворот вас притащит!

Юй невольно улыбнулась - едва заметно, одними уголками губ. Чао Шейн была единственным человеком в деревне, который позволял себе разговаривать с ней так, словно она всё ещё была той маленькой девочкой, что бегала босиком по горным тропам, а не загадочной беловолосой целительницей, которой побаивались и которую уважали в равной мере.

- Передай бабушке Чао, что я скоро буду, - ответила Юй, поправляя скромную серую накидку. - И скажи, чтобы не грозилась попусту - у неё спина болит, а подниматься в гору ей вредно.

Лиу хихикнула и умчалась обратно, поднимая босыми пятками облачка пыли. Юй проводила её взглядом и, вздохнув, вышла из дома.

***

Главная площадь Ногань была невелика - утоптанный пятачок земли между домом старейшины и старой пагодой, где хранили зерно и общинные припасы. Но сегодня она казалась центром мира. В центре площади возвышался «весенний бык» - огромная фигура, сплетённая из соломы и бамбука, покрытая ярко раскрашенной бумагой. Рога быка были увиты лентами, а в соломенное тело воткнуты веточки цветущей сливы - те немногие, что удалось найти в лесу.

Вокруг быка уже собралась вся деревня. Старики сидели на принесённых из домов циновках, дети носились между взрослыми, рискуя быть отшлёпанными за испачканную праздничную одежду. Молодые парни и девушки держались отдельными группками, бросая друг на друга быстрые, украдкой, взгляды. Личунь был не только праздником весны, но и тем редким днём, когда строгие правила приличий немного ослабевали.

Юй заняла своё привычное место - у старой сливы, что росла с краю площади. Здесь её было видно не сразу, но сама она могла наблюдать за всем происходящим. Она заметила, как при её появлении несколько женщин зашептались, прикрывая рты рукавами. Юй давно привыкла к этому. Белые волосы, неестественные для этих мест, делали её чужой даже спустя пятнадцать лет жизни в Ногань. К этому добавлялась бледная, почти прозрачная кожа, которая не брала загар даже в самые жаркие летние месяцы. Мать говорила, что это особенность их рода, но Юй подозревала, что за этим кроется нечто большее.

- Юй, девочка моя, иди сюда! - голос Чао Шейн пробился сквозь гомон толпы, как нож сквозь масло.

Старушка сидела на низкой скамеечке, опираясь на палку, и властно махала рукой. Юй послушно подошла. Чао Шейн было далеко за семьдесят, но глаза её сохранили цепкость и живой блеск. Она оглядела девушку с ног до головы и неодобрительно покачала головой:

- Опять в сером? Как мышь летучая. Хоть бы ленту какую в волосы вплела, праздник же.

- Траур, бабушка Чао, - тихо напомнила Юй.

- Знаю я твой траур, - фыркнула старушка, но взгляд её смягчился. - Матушку твою я уважала, земля ей пухом. Но она бы не хотела, чтобы ты себя заживо хоронила. Она жизнь любила, твоя мать. Помню, как она в первое лето здесь плясала под дождём, когда засуха кончилась. Белая, как призрак, а смеялась - заслушаешься.

Юй промолчала. Она почти не помнила мать смеющейся. В её воспоминаниях Мин Ши осталась тихой, усталой женщиной с вечно озабоченным лицом и руками, пахнущими травами. Впрочем, Юй допускала, что память её подвела - последние годы перед смертью мать сильно болела, и весёлость её действительно поубавилась.

Гул толпы внезапно стих. На площадь вышел старейшина Гао - сухонький старичок с жидкой бородкой и важной осанкой, которую он старательно культивировал последние тридцать лет. Он поднял руку, призывая к тишине, и начал читать молитву - древние слова, смысл которых уже почти никто не помнил, но которые полагалось произносить каждый год в этот день.