Когда закрывается занавес

Глава первая. Разбитые очки.

Меня бесит всё.

Бесит этот липкий мартовский вечер, который просачивается под подол платья и заставляет ёжиться. Бесит театр на Мельникова — высокомерная каменная коробка с колоннами, которые смотрят на меня свысока, как и все в этом городе. Но больше всего бесит охранник в дурацком пиджаке с золотыми пуговицами, который смотрит на мой билет так, будто я протянула ему фантик от жвачки, а не входной билет в партер.

— Девушка, я же сказал — проходите уже, — устало повторяет он, но взгляд у него такой, словно он меня сканирует и записывает в категорию «проблемные».

Они всегда так смотрят. Видят розовый пиджак от неизвестно какого дизайнера, видят мамину фамилию в паспорте, который я однажды сунула вместо билета, и думают, что видят меня целиком. А я стою тут и внутренне трясусь от страха, что меня снова сочтут пустой, избалованной, испорченной девчонкой, которой место только в дорогих ресторанах, а не в театре с «настоящим искусством».

— Да как вы меня не узнаёте?! — голос срывается на визг, хотя внутри я уже молю себя заткнуться.

Я роюсь в сумочке, и мамина помада — её любимый оттенок «Пылкая пионерка», который я стащила пару недель назад — с громким стуком падает на паркет. Красный цилиндрик катится к ногам охранника. Чёрт. Символ всего, от чего я пытаюсь убежать. Поднимаю её, краснея до корней волос, и наконец прохожу внутрь.

В зале уже темно. Я плюхаюсь в кресло, когда свет гаснет окончательно, и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Сцена оживает. Искусственный дождь хлещет по металлическим листам, создавая шум, от которого закладывает уши. Танцоры в рваных тряпках мечутся в свете софитов, их лица искажены гримасами отчаяния. Искусство бедности. Или правды? Мне вдруг становится дико неловко от моего пиджака, висящего на спинке кресла, от моих ухоженных рук, от того, как пахнут мои духи — дорогие, сладкие, совершенно неуместные здесь, в этой атмосфере надрыва и пота.

А потом свет выхватывает ЕГО.

Звук исчезает. Воздух исчезает. Весь зал исчезает, потому что на сцене, в дешёвой толстовке с дырой на локте и в мятых трениках, стоит ОН.

Артур.

Мой Артур.

Тот самый, который три дня назад в итальянском ресторанчике на Патриках кормил меня ужином и обещаниями. Который с умным видом вещал про свой стартап в сфере IT, про сложные переговоры с инвесторами из Сколково, про то, как он ценит мою поддержку и как ему важно, что я рядом. Который смотрел своими тёплыми карими глазами с поволокой и говорил, что я «не такая, как все эти светские куклы». Которому я, дура доверчивая, уже почти готова была открыть ту дверь в своём сердце, что была на замке с того самого дня, когда папа не вернулся домой.

Он здесь. Он не бизнесмен. Он танцор. Часть кордебалета. Часть этого искусственного горя и чужого успеха. Не главный. Не Яник Белов, которому сейчас аплодируют в первых рядах. Он — просто фон.

Врал.

Каждый его вздох, каждый взгляд, каждое слово «задерживаюсь на совещании» — всё было ложью. А я, как последняя дура, верила. Я, которую учили распознавать фальшь за версту с пелёнок, попалась на дешёвый спектакль, потому что очень хотела поверить.

Кровь приливает к лицу, а потом резко отливает, оставляя после себя ледяную пустоту. Стыд обжигает горло. Меня тошнит от себя самой. От него. От всего этого фальшивого мира, где даже чувства оказываются реквизитом.

Я не плачу. Нет. Я впиваюсь ногтями в бархат подлокотников так, что, кажется, могу продырявить эту дурацкую обивку. Я заставляю своё лицо превратиться в маску. Ледяную, надменную маску Алевтины Кравчук, которой всё равно. Пусть подавится своим спектаклем. Пусть видит, что меня это не задело.

Но внутри — извержение вулкана. Лава боли и унижения сжигает всё, что я успела почувствовать к нему за эти две недели.

Я пережидаю овации, стиснув зубы до скрежета. А когда зал взрывается аплодисментами, я срываюсь с места. Только не к выходу. Я видела план эвакуации на стене. Я знаю, где служебный вход. Я не уйду просто так. Я не сбегу, поджав хвост. Я сделаю то, что умею лучше всего, — устрою скандал.

Коридоры за сценой пахнут пылью, потом и дешёвым кофе из автомата. Где-то гремят декорации, слышны голоса, смех. Я иду на звук. Нахожу гримёрку по табличке «Мужская артистическая №2» и по голосам — громким, довольным, расслабленным. Он там, внутри, счастливый, не подозревающий, что его маленький мир сейчас рухнет.

Я не стучу. Я просто открываю дверь.

Внутри трое парней. Артур сидит перед зеркалом, стягивая с лица грим ватным диском, перепачканным тональным кремом. В зеркале он видит меня. Его рука замирает на полпути, глаза округляются, и на лице проступает такое неподдельное, такое искреннее удивление, что меня выворачивает наизнанку. Неужели он правда думал, что это сойдёт ему с рук?

— Аля? — он встаёт, роняя полотенце на пол. — Ты… ты как здесь? Ты же говорила, что не любишь современный танец? Что тебе больше по душе классика?

Тишина. Парни за его спиной переглядываются. Один из них, высокий брюнет с проколотой бровью, кажется, собирается встать и выйти, но я даже не смотрю в их сторону. Я смотрю только на него. На это красивое, лживое лицо. На эти глаза, которые ещё вчера казались мне омутом, а сегодня — просто мутной лужей.

— А ты, значит, любишь? — мой голос звучит пугающе спокойно. Так спокойно, что я сама себя не узнаю. — Так сильно любишь, что решил совместить приятное с полезным? Днём — стартап, вечером — пляски в лужах?

— Аля, послушай, — он делает шаг ко мне, выставляя руки вперёд, словно пытается успокоить дикое животное. — Я всё объясню. Это не то, что ты думаешь.

— Правда? — я вхожу в гримёрку, и дверь с грохотом захлопывается за моей спиной. — А что я думаю, Артур? Расскажи мне, бизнесмен. Расскажи, как прошли твои переговоры с инвесторами из Сколково? Под холодным душем? Потому что на сцене ты был мокрым с головы до ног.

Он вздыхает, проводя рукой по влажным волосам. Этот жест — такой знакомый, такой, казалось бы, искренний — сейчас вызывает во мне лишь омерзение и новую волну гнева.

Глава вторая.

Ненависть — это очень утомительно.

Кто бы мог подумать, что носить в себе такую тяжесть целых три дня — это буквально физически больно. У меня всё болит. Спина — потому что я сплю в позе эмбриона, сжимая подушку так, будто это шея Артура. Голова — потому что я прокручиваю нашу сцену в гримёрке раз за разом, находя всё новые и новые аргументы, которые надо было сказать ему в лицо. Челюсть — потому что я её стискиваю во сне, и мама уже дважды спрашивала, не пора ли мне к стоматологу.

И сердце. Сердце болит отдельно.

Но я не признаюсь в этом даже себе.

— Аля, ты опять не спала? — мама заглядывает в мою комнату без стука, как всегда. На ней идеальный белый костюм, волосы уложены, макияж безупречен. Она выглядит лет на тридцать пять, хотя ей сорок восемь. Иногда мне кажется, что она законсервировала себя в формалине вместе с папиными фотографиями. — Мешки под глазами можно собирать в коллекцию.

— Спасибо за комплимент, мамуль, — бурчу я, натягивая одеяло до подбородка. — Ты как всегда — лучший будильник в мире.

— Вставай. У меня сегодня открытие выставки, мне нужно, чтобы ты была там. Поможешь с гостями.

Я замираю.

— Мам, я не могу. У меня...

— Что у тебя? — она приподнимает идеально выщипанную бровь. — Курсы по макияжу? Встреча с подружками? Очередное свидание с тем милым мальчиком, про которого ты мне рассказывала?

Я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Нет больше никакого мальчика.

— Вот и отлично, — мама поправляет браслет на запястье. — Значит, ты свободна. Жду тебя в галерее к шести. Будь умницей.

Она уходит, оставляя после себя шлейф своих духов — «Шанель №5», классика, выдержка, стиль. Всё то, чем я, по её мнению, должна быть, но никак не становлюсь.

Я падаю обратно на подушку и смотрю в потолок.

Неделю.

Неделю я пытаюсь забыть его лицо в зеркале гримёрки. Три дня я игнорирую сообщения в чате «Книжных червей», потому что Яра выложила свои фотографии из-за кулис, и на одном из снимков, на заднем плане, размытой тенью — ОН. Стоит спиной, но я узнаю эту фигуру. Эти плечи. Эту походку.

Три дня я борюсь с желанием написать ему. Обматерить. Спросить, какого чёрта. Потребовать объяснений. Но гордость — та ещё стерва, она не позволяет.

Я беру телефон и в сотый раз открываю чат.

«Книжные черви» (12 непрочитанных)

Ло: Яра, фотки огонь! Ты как там вообще, не спалилась?
Яра: Почти. Чуть не врезалась в какого-то артиста. Но оно того стоило.
Мила: Яра, ты сумасшедшая. Я восхищаюсь.
Ло: Аля, ты куда пропала? Ты как доехала?
Яра: Аля, ау! Ты обещала написать!
Мила: Может, она заболела?
Ло: Аля, отзовись, или мы объявляем розыск.

Я кусаю губу. Написать? Не написать? Они же не виноваты, что я сейчас развалина. Они — единственное хорошее, что случилось в тот вечер.

Аля: Я жива. Но не совсем.

Ответ приходит мгновенно.

Ло: О! Явилась!
Яра: Аля! Ты где?
Мила: Что случилось?
Аля: Девочки, я в порядке. Правда. Просто... личное. Как-нибудь расскажу.
Ло: Не как-нибудь, а сегодня. Мы собираемся в «Кофе и Книгах» в семь.
Аля: Я не могу. У меня выставка мамина в шесть.
Ло: После выставки. Мы будем ждать. До закрытия.

Я смотрю на экран и чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Первую за три дня.

Аля: Ладно. Уговорили. Буду.

---

Галерея мамы — это отдельный вид искусства. И пытки.

К шести вечера я натягиваю на себя чёрное платье, никакого розового, мама просила «быть серьёзнее», закалываю волосы и превращаюсь в идеальную дочь. Я улыбаюсь нужным людям, киваю в нужных местах, подношу шампанское важным гостям и чувствую, как внутри закипает знакомая тоска.

Здесь всё чужое. Картины, которые мама продаёт за сотни тысяч, — абстракции, где я не понимаю ни-че-го. Люди, которые приходят на открытия, — с идеальными укладками и фальшивыми улыбками. Разговоры — про инвестиции в искусство, про «актуальные тренды», про то, «как устали от этой серости».

Мне хочется сбежать.

Я ловлю себя на мысли, что сканирую толпу в поисках знакомого лица. И тут же злюсь на себя. Кого я ищу? Его? Здесь? Среди этих людей в костюмах за тысячу долларов? Смешно. Ему здесь не место. Так же, как и мне.

— Аля, детка, — ко мне подплывает какая-то дама в немыслимом количестве жемчуга. — Ты так похорошела! Совсем взрослая стала. А с кем-то встречаешься?

Я выдавливаю вежливую улыбку.

— Пока нет.

— Ну и правильно, — жемчужная дама понижает голос. — Не торопись. Выбирай тщательнее. Наше поколение набило шишек, так что вы, девочки, должны быть умнее. Смотри, чтобы за душой что-то было, а не только красивая обёртка.

Я сглатываю комок в горле.

Если бы она знала. Если бы она только знала, на какую обёртку я купилась.

— Обязательно, — киваю я. — Буду умнее. Спасибо за совет.

Я сбегаю под предлогом пополнить бокалы и прячусь в подсобке, прижимаясь лбом к прохладной стене.

Ненавижу.

Ненавижу, когда они все правы. Ненавижу, когда их советы попадают в цель. Ненавижу, что я действительно повелась на красивую картинку, не проверив, что внутри.

— Аля, — голос мамы за спиной заставляет меня вздрогнуть. — Ты чего здесь? Там гости.

— Иду, мам. Просто... голова разболелась.

Она смотрит на меня долгим, внимательным взглядом. На секунду мне кажется, что она сейчас спросит, что на самом деле случилось. Что она обнимет и скажет что-то тёплое, мамино, настоящее.

Но она просто поправляет мне выбившуюся прядь и говорит:

— Потерпи. Ещё час, и можешь быть свободна. Я справлюсь.

И уходит.

Я смотрю ей вслед и в который раз думаю: мы чужие люди, живущие в одной квартире. Две женщины, которые боятся говорить друг с другом по-настоящему.

---

В «Кофе и Книгах» пахнет корицей, старыми страницами и свободой.

Я вваливаюсь туда без пяти восемь, уставшая, злая, с остатками маминой туши под глазами и диким желанием напиться.