Когти и Шипы

Глава 1. Гнилая сделка

Теплица пахла смертью.

Агнес поняла это, ещё когда он ломился через вторую дверь — ту, что выходила на болото. Не человек. Не зверь. Что-то между, истекающее чем-то горячим и липким, что капало на её чисто выметенный пол.

— Впусти, — прохрипело существо. — Или я вышибу стены.

— Уже вышиб, — спокойно заметила Агнес, не поднимая головы от ступки. — Вторая дверь была заперта на три засова. Ты сломал её плечом. Семь серебряных монет, между прочим.

Она растирала корень белладонны в мелкую серую пыль. Руки не дрожали. Никогда не дрожали. Только пальцы чуть сжались на пестике, когда запах ударил в ноздри окончательно — железо, гниющие листья и что-то сладкое, почти приторное.

Серебряная чума.

Она лечила это три раза. Все трое пациентов умерли.

— Я не к тебе за монетами, — существо сделало шаг вперёд, и луна наконец высветила его из темноты.

Оборотень.

Молодой — для оборотня, то есть лет под тридцать. Высокий, даже слишком, с плечами, которые не влезали в нормальные дверные проёмы, и волосами цвета мокрой коры. Весь в шрамах. Но не это привлекло внимание Агнес.

Его руки.

Он держал их перед собой, как подношение — ладонями вверх, и на каждой, прямо под пальцами, зияли свежие раны. Когти. Они прорвали кожу с обратной стороны и теперь торчали наружу, загнутые, грязные, с серебристым налётом у основания.

— Чума, — сказала Агнес без вопроса в голосе.

— Чума, — согласился оборотень. — Лечи.

— Умрёшь.

— Все умрём.

Она наконец подняла голову и посмотрела ему в глаза.

Янтарные. В темноте они светились — тускло, как угли под пеплом. В них не было ярости, которую она ожидала увидеть. Только усталость. И какая-то пугающая, совершенно незвериная решимость.

— Я лечу не за спасибо, — сказала Агнес.

— Я не собирался говорить спасибо.

— Тогда за что?

Оборотень усмехнулся — одним уголком рта, криво и почти невесело.

— За то, что ты не шарахнулась в угол, когда увидела мои когти. Это уже больше, чем я получал за последний год.

Агнес отставила ступку.

— Как тебя зовут, пёс?

— Кайран. — Он дёрнул плечом, будто имя жгло. — Кайран Коготь.

— Вычурно.

— Моя стая любила вычурность. — Он помолчал. — Бывшая стая.

Агнес встала. Подошла ближе — на расстояние вытянутой руки. Запах чумы ударил сильнее, и она почувствовала, как защипало в носу. Астма. Только этого не хватало.

— Раздевайся, — сказала она.

— Что?

— Раздевайся, Кайран Коготь из бывшей стаи. Я должна увидеть, далеко ли зашло серебро.

Он замешкался — всего на секунду. Потом стянул через голову рваную рубаху. Ткань прилипла к ранам, и Агнес услышала, как он скрипнул зубами, отдирая её от спины.

Тело под рубахой оказалось картой боли.

Старые шрамы — белые, тонкие, от когтей. Новые — розовые, ещё не зажившие, от того же. И под кожей, на руках и груди, странная рябь, как будто под дермой застыл жидкий металл.

— Сколько ночей? — спросила Агнес, обходя его по кругу.

— Тридцать семь.

— Ты считал.

— Каждую. Просыпался от того, что когти растут внутрь. Это больно, ведьма.

— Агнес.

— Что?

— Меня зовут Агнес Шип. И я не люблю, когда меня называют «ведьма» без моего разрешения.

Он чуть склонил голову — жест, который у оборотней означал уважение. Или насмешку. С этими зверями никогда не поймёшь.

— Хорошо, Агнес Шип. — Он выговорил её имя медленно, пробуя на вкус. — Лечишь?

— Лечу. Но не за так.

— У меня нет денег.

— У меня есть нос, — Агнес ткнула пальцем ему в грудь, чуть выше сердца. — Ты пахнешь стаей. Бывшей стаей, но всё ещё. Они ищут тебя.

Кайран напрягся. Она почувствовала, как под пальцами дёрнулся мускул.

— Ищут, — признал он. — Но не найдут.

— Найдут. Рано или поздно. — Агнес убрала руку. — Я дам тебе убежище на три луны. Ты будешь спать у входа и защищать теплицу от лесной твари. Я буду каждую ночь лечить твои ладони.

— И чем я плачу сейчас?

— Ничем. — Она развернулась и пошла к стеллажу с иглами. — Ты заплатишь потом. Когда я скажу.

— Это не сделка. Это кабала.

— Это жизнь, Кайран. — Агнес выбрала самую длинную иглу — серебряную, с шипом дикой розы на конце. — Ты умираешь. Я даю тебе ещё три месяца. Вопрос только в том, что ты готов отдать за каждый лишний вдох.

Он смотрел на иглу в её руке. Потом перевёл взгляд на свои руки — на когти, прорвавшие кожу, на серебряную сеть вен под запястьями.

— Я готов терпеть твои иглы, — сказал он тихо. — Это всё, что у меня осталось.

— Тогда садись.

Агнес указала на старый табурет у окна. Кайран сел. Тяжело, как раненый зверь, который наконец позволил себе устать.

Она взяла его за запястье. Кожа оказалась горячей — слишком горячей, даже для оборотня. Чума жгла изнутри.

— Не дёргайся, — предупредила она.

— А если дёрнусь?

— Тогда игла войдёт глубже, и будет больнее. Тебе же хуже.

Он хмыкнул. Закрыл глаза.

Агнес вонзила иглу в основание его ладони — туда, где серебряная рябь была гуще всего.

Кайран зарычал.

Негромко, но так, что задребезжали стёкла в теплице. С полки свалилась банка с сушёными травами. Где-то на чердаке испуганно закаркал Бормот.

— Тихо, — сказала Агнес, хотя рука её не дрогнула. — Это только первый укол. Их будет двенадцать.

— Двенадцать?

— За ночь. Тридцать семь ночей. — Она выдернула иглу, и из ранки хлынула чёрная, почти смоляная кровь. — Считай, пёс. Это поможет тебе не сойти с ума.

Кайран открыл глаза. В них больше не было усталости. Только тьма и какое-то странное, нечеловеческое любопытство.

— Ты всегда такая добрая, Агнес Шип?

— Это не доброта, — она взяла вторую иглу. — Это точный расчёт. Ты нужен мне живым.

— Зачем?

— Чтобы отпугнуть тех, кто приползёт за тобой. И чтобы было кому мыть полы.

Он засмеялся. Коротко, хрипло, почти по-человечески.

— Договорились, ведьма. Я буду твоим псом. — Он протянул вторую ладонь. — А ты будешь колоть меня каждую ночь, пока я не выживу или не сдохну.