Колыбель Нила

ГЛАВА 1. Дар Итеру

Небо на востоке только начинало сереть, разбавляя ночную чернильную тьму. Великий Нил, кормилец и убийца, спал, укрытый плотным одеялом тумана. Было тихо, так тихо, что треск сухих веток в костре казался оглушительным.

— Спи, мое дитятко, спи, мой малыш... — песня лилась не голосом, а стоном, вплетаясь в шум прибрежного тростника. — Пусть сон твой тянется, как эта река...

Нехбет не чувствовала холода, хотя утренняя роса уже остудила песок. В её руках был глиняный сосуд, ещё хранящий последнее тепло. Всё, что осталось от маленькой жизни.

Она шагнула в воду. Итеру встретил её ледяным спокойствием. Вода коснулась лодыжек, коленей, холодом пробираясь к самому сердцу, которое, казалось, уже перестало биться.

— Солнце восходит и придаёт нам сил, Нил же молчит... — шептала она, глядя, как первый луч бога Ра, кроваво-красный и безжалостный, прорезает горизонт.

День начинался. Мир просыпался для жизни. Но для неё мир закончился вчерашней ночью.

Нехбет разжала пальцы. Глиняный горшок выскользнул и без всплеска исчез в мутной глубине. Течение подхватило пепел, унося его к предкам.

— О Всевышний! Пошли же мне знак! — крикнула она в пустоту, и эхо испуганной птицей метнулось над водой. — Забери его! Дай его душе то, что не смогла дать я... Дай же ему то, чего у меня больше нет!

Река молчала. Только вода мягко толкала её в бедра, словно приглашая. Нехбет закрыла глаза. Она сделала вдох — последний глоток воздуха, пахнущего илом и горем, — и шагнула вглубь, туда, где дно резко обрывалось вниз.

Воды Итеру сомкнулись над её головой, отрезая звуки, свет и боль. Течение, сильное и властное, подхватило легкое тело, закружило его, как сухой лист, и понесло прочь от родного берега, вниз по реке, туда, где золотые купола дворца блестели под набирающим силу солнцем.

***

К полудню жара стала невыносимой. Воздух дрожал над водой, искажая очертания пальм на том берегу.

В священной заводи дворцового сада было спокойнее. Здесь пахло цветущим лотосом и дорогими благовониями. Царица Бетреш опустила ладони в воду, смывая пот с лица, но прохлада не приносила облегчения. Её душа горела в лихорадке, такой же, какая сжигала её сына в царских покоях.

— Даруй ему жизнь... — шептали её губы, повторяя молитву в тысячный раз. — Что же ты так со мной, Великий? За что отнимаешь единственного?

Она подняла заплаканные глаза и замерла.

В зарослях папируса, запутавшись в стеблях, что-то темнело. Сначала царице показалось, что это коряга, принесенная течением. Но потом она увидела руку. Бледную, тонкую руку, безжизненно лежащую на широком листе кувшинки.

— Стража! — крик Бетреш разорвал сонную тишину сада. — Сюда! Немедленно!

Вода забурлила от сапог стражников. Тело вытащили на горячий камень набережной. Девушка была мертвенно-бледна, её длинные мокрые волосы облепили лицо, как траурная вуаль.

Лекарь, прибежавший на крик, склонился над ней, приложил ухо к груди. Тишина. Он надавил на ребра, раз, другой.

Вдруг тело судорожно выгнулось. Девушка закашлялась, извергая речную воду, и сделала первый, хриплый, мучительный вдох.

Бетреш отступила на шаг, прижав ладонь к роту. В её голове, заглушая шум крови, звучали слова старой легенды: *«Живая душа умирающую спасет. И Нил священный благословит умирающую душу, да и оживёт она, умертвив ту живую...»*

Сама река выплюнула эту девушку к ногам матери умирающего принца. Это не могло быть случайностью. Это был ответ.

***

Тронный зал был погружен в полумрак, лишь узкие полоски света падали сквозь высокие окна, выхватывая из темноты золотые маски на стенах. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным ладаном и властью.

Фараон и царица восседали на возвышении. Они казались не людьми, а статуями, высеченными из камня.

Внизу, на коленях, дрожала спасенная девушка. Ей дали сухую одежду, но её все ещё била крупная дрожь — не от холода, а от животного ужаса перед величием тех, кто смотрел на неё сверху.

Царь подался вперед. Его взгляд, тяжелый, как каменная плита, пригвоздил девушку к полу.

— Скажи свое имя, дитя.

— Нехбет... — едва слышно выдохнула она, склонив голову так низко, что лоб коснулся холодного пола.

— Нехбет. Знаешь ли ты, что ты была спасена моей Царицей? Знаешь ли, кому обязана своим дыханием?

Она молчала.

— Я расскажу тебе легенду, — голос Фараона стал громче, отражаясь от стен. — Жизнь, которую река забрала, но вернула по воле царской крови, более не принадлежит тебе.

Бетреш, сидевшая рядом, сжала подлокотники трона. Её глаза лихорадочно блестели.

— Узри и ты, и все, кто тут стоит! — провозгласил Фараон. — Отныне твоя жизнь, которую мы вырвали у священной реки Итеру, принадлежит моему сыну Семерхету. Ему осталось видеть восход Великого Солнца лишь двадцать раз. Но ты... ты станешь его сосудом.

Нехбет подняла глаза. В них не было страха смерти. Там была лишь пустота той, кто уже перешагнул черту.

— Вы готовы к этому? — спросил Царь.

— Царица, вы даровали мне новую жизнь... — её голос был тихим, ровным, словно шелест песка. — Так гласит легенда. Значит, я дарована вам. Я готова. Я сделаю всё, что требуют от нас Боги. Отныне моя жизнь принадлежит вашему сыну.

Фараон скривил губы. Он видел в этом покорность рабыни, но ему было плевать на её чувства. Главное — результат. Он резко встал, и его тень накрыла Нехбет.

— Раз так, то сын мой будет жить! А ты отдашь ему свою жизненную силу у Истока, там, где начинается Итеру! — закричал он, и голос его сорвался на визг фанатика. — Пусть все узрят это! Пусть гонцы несут весть во все концы наших земель! Мы выступаем на рассвете!

ГЛАВА 2. Золотая клетка

Тишина в тронном зале была тяжелой, неестественной, словно воздух здесь превратился в камень, давящий на плечи. Нехбет стояла на коленях, не смея поднять глаз, и видела перед собой лишь отполированный до зеркального блеска пол, в котором отражалась её собственная сгорбленная, жалкая фигура. Рядом с подолами расшитых золотом одеяний придворных её грязные, сбитые в кровь о камни ступни казались оскорблением этому месту.

Она ждала приговора. Сердце билось где-то в горле, гулким эхом отдаваясь в ушах. Она искала смерти в темных водах Итеру, молила о покое, но её вытащили, как рыбу, и бросили на этот холодный пол.

— Она пахнет тиной, гнилыми водорослями и дохлой рыбой, — брезгливо произнес мужской голос, раскатившийся под сводами, как гром. Фараон даже не смотрел на нее, словно она была пустым местом. — Зачем ты приказала притащить это сюда?

— Она пахнет жизнью, которую даровал ей сам Хапи, — голос царицы Бетреш был тише, мягче, но в нем звенела сталь, заставившая даже шепотки вельмож стихнуть. — Река выплюнула её к ступеням нашего сада в тот самый час, когда жрецы предрекли конец. Это не совпадение, мой повелитель. Встань!

Последнее слово хлестнуло, как бич. Нехбет попыталась подняться, упираясь дрожащими руками в пол, но ноги, онемевшие от страха и холода, не слушались. Она пошатнулась. Две дюжие служанки тут же подхватили её под руки, словно тряпичную куклу, и, не дожидаясь нового приказа, потащили прочь из зала, вслед за величественно удаляющейся царицей.

Они шли бесконечными коридорами, расписанными сценами великих битв и подношений богам. Глаза божеств со стен следили за каждым её шагом, осуждая, взвешивая её душу еще до суда Осириса. Наконец, тяжелые двери из кедра, украшенные перламутром, распахнулись, и в лицо ударил влажный, теплый пар, насыщенный ароматами, от которых кружилась голова.

Царская купальня. Святая святых женской половины дворца.

Здесь царил таинственный полумрак, разгоняемый лишь мерцанием десятков масляных светильников, расставленных в нишах. Стены были облицованы лазуритом, создавая иллюзию ночного неба или морской глубины. В центре зала, в углублении, дымился бассейн. Вода в нем была не темной и страшной, как в Ниле, а прозрачной, маслянистой, пахнущей сандалом, сладким миндалем и чем-то еще — терпким и дорогим.

— Разденьте её, — приказала Бетреш, опускаясь на низкое ложе, застеленное леопардовыми шкурами. В её унизанной кольцами руке тускло блеснул золотой кубок с вином. — Смойте с неё реку. Смойте с неё прошлое. Смойте само имя, если оно у неё было.

Служанки, не проронив ни слова, сорвали с Нехбет грубую, высохшую на солнце одежду. Ткань затрещала и упала к ногам грязной тряпкой. Девушка поежилась, обхватив себя руками за плечи, чувствуя себя обнаженной не только телом, но и душой. Её подвели к воде и жестко погрузили в тепло.

Вода обняла её, ласковая, плотная и мягкая. Нехбет закрыла глаза, подавляя всхлип. Ей казалось, что она снова тонет, но теперь это было сладкое, дурманящее погружение. Чьи-то сильные руки начали растирать её кожу жесткими мочалками из люффы. Они терли беспощадно, до красноты, словно хотели содрать вместе с грязью, илом и песком всю её прошлую жизнь, все её горести и воспоминания.

Бетреш наблюдала за ней поверх края кубка, как хищная птица наблюдает за движением в траве. Царица сделала медленный глоток — густое темное вино оставило на её губах кровавый след.

— Ты искала смерти, дитя? — спросила она. Голос царицы звучал тягуче, обволакивая сознание. Вопрос не требовал ответа. — Но смерть отвергла тебя. Она выплюнула тебя, посчитав невкусной. Значит, ты принадлежишь не ей. Теперь ты принадлежишь мне. И моему сыну.

Одна из служанок, повинуясь кивку хозяйки, зачерпнула вина из кувшина и поднесла чашу к губам Нехбет.

— Пей.

Это было вино, какого Нехбет никогда не пробовала. Не кислая брага бедняков, а напиток богов — терпкий, пряный, горячий. Он обжег пересохшее горло, ударил в голову, мгновенно разгоняя кровь, которая застыла от ужаса. Нехбет закашлялась, капли вина потекли по подбородку, смешиваясь с водой купальни. Тепло разлилось по груди, и вместе с хмелем в неё вливалась чужая, подавляющая воля.

— Твое имя унесло течением, — продолжала царица, вставая и подходя к самому краю бассейна. Она смотрела сверху вниз, и в её глазах не было жалости, только холодный расчет. — Принц умирает. Его Ка, его жизненная сила, слабеет с каждым вздохом, утекает, как вода сквозь пальцы. Твоя же Ка переполнена дикой мощью реки. Ты выжила там, где умирают крокодилы. Мы перельем твою жизнь в него. Капля за каплей.

Бетреш с размаху поставила пустой кубок на столик с резким металлическим стуком, заставившим Нехбет вздрогнуть.

— Подготовьте её. Она должна сиять, как утренняя звезда, прежде чем погаснет. Ни единой пылинки, ни единого шрама.

Царица резко развернулась. Стук её деревянных сандалий по каменному полу звучал гулко и ритмично: цок, цок, цок. Этот звук эхом отражался от влажных стен, удаляясь всё дальше, пока не стих за тяжелыми дверями, оставив Нехбет в полной власти безмолвных служанок.

Оставшись одни, женщины принялись за дело с удвоенным усердием. Нехбет позволила им делать с собой всё, что угодно. Воля к сопротивлению растворилась в вине и горячей воде. Её кожу натерли драгоценными маслами с ароматом горького миндаля и мирры, пока она не стала бронзовой, гладкой и сияющей. Ей расчесали спутанные волосы костяными гребнями, умастили их жиром, пахнущим голубым лотосом, и заплели в сложные косы. Наконец, на неё надели тончайший калазирис — полупрозрачное платье из беленого льна, которое стоило дороже, чем вся деревня, где она родилась.

— Иди, — подтолкнула её в спину старшая служанка, когда приготовления были закончены. — В Сад Жизни. Он там. И помни: ты не говоришь, пока тебя не спросят. Ты не смотришь, пока тебе не позволят.

Дворец подавлял своим величием. Огромные колонны, похожие на связки папируса, уходили ввысь, теряясь в тенях потолка, расписанного золотыми звездами. Казалось, здесь даже воздух был другим — мертвым, каменным, пропитанным ладаном.