Кондитерская попаданки для инстинной генералов

Пролог

Я не успела понять, как всё началось. В библиотеке было тихо, а уже в следующий миг стеллаж опрокинулся с таким грохотом, что с потолка посыпалась пыль, свечи в канделябрах взметнулись и погасли. Книги разлетелись по полу.

— Прекратите! — выдохнула я, но меня никто не слышал.

Кириан держал Таэна за грудки. Таэн схватил Кириана за горло. Они стояли вплотную, лицом к лицу, оба тяжело дышали, и оба были покрыты кровью. Разбитые губы, рассечённые брови. В глазах обоих горела ненависть. Желание уничтожить друг друга. Из-за меня.

— Она моя истинная, — сказал Кириан тихо и очень отчётливо. — Ты это знаешь.

— Моя тоже, — ответил Таэн так же тихо. — Ты это тоже знаешь.

— Таэн, не испытывай меня.

— Уже поздно, — усмехнулся блондин, и улыбка вышла кривой из-за разбитой губы.

Я не успела понять, кто ударил первым. Я отлетела к стене, прижалась к ней спиной и наблюдала за тем, как два дракона готовы поубивать друг друга. Кириан двигался, как огонь, Таэн — как ветер. Они разрушали всё на своём пути, и им было совершенно всё равно на погром, который оба учинили. Оба были ослеплены яростью и желанием убить, доказать свою правоту.

— Остановитесь! — закричала я в полный голос, всхлипывая от отчаяния.

Но это не дало никакого результата. Таэн приложился затылком о полку, стиснул зубы, но не издал ни звука. Кириан отступил на шаг, тяжело дыша и сжав кулаки. Он смотрел на друга исподлобья, испепеляя взглядом.

Кровь стекала по его скуле на подбородок, капала на белую рубашку, расплываясь уродливыми тёмными пятнами. Они снова шагнули друг к другу.

Я схватила первое, что попалось под руку. Тяжёлый том в кожаном переплёте. И швырнула его между ними с такой силой, что он ударился о пол с громким хлопком, прямо между их ногами.

Оба замерли. Оба перевели взгляды на меня. Тяжёлые. Пожирающие. Жадные до меня.

Я тяжело дышала, прижав руки к груди и чувствуя, как сердце колотится уже где-то в горле. В глазах стояли злые слёзы, которые я изо всех сил сдерживала, потому что плакать сейчас было бы последним делом.

— Вы оба, — произнесла я, хоть и голос вышел тише, чем хотелось, но был твёрдым, — немедленно прекратите!

В библиотеке повисла тишина. До ушей доносилось только потрескивание огня в камине.

— Посмотрите на себя, — продолжила я, потому что молчание давило невыносимо. — Посмотрите, что вы делаете друг с другом! Из-за чего? Из-за кого?

Кириан медленно опустил руку. Таэн не двигался, только смотрел на меня своими зелёными глазами, в которых огонь ненависти немного утих, но не погас.

— Если вы думаете, — сказала я, — что я буду стоять и смотреть, как вы убиваете друг друга, то вы оба глубоко ошибаетесь.

Слёзы всё-таки хлынули из глаз. Я не смогла их удержать. Но не от страха. От этой невыносимой, перехватывающей горло нежности к обоим. Сразу двум драконам, укравшим моё сердце.

Кириан первым сделал шаг ко мне. Медленный и осторожный. Он остановился рядом, и я увидела вблизи, что у него рассечена бровь, и опухла скула, а на подбородке алеет кровь.

Янтарные глаза смотрели на меня с таким выражением, что у меня перехватило дыхание. Нежность. Любовь. Желание присвоить себе. Владеть единолично. Спрятать от всего мира, чтобы никто больше не смел смотреть.

Его ладони легли на моё лицо. Бережно. Будто он боялся сломать меня.

— Не плачь, моё сокровище, — прошептал он хрипло и надломлено.

И поцеловал. Тихо, нежно, совсем не так, как умел. Без жадности. Без требования. Просто губы на губах и теплое, вкусное дыхания. Когда он отстранился, янтарные глаза смотрели только на меня. Как на центр Вселенной.

Таэн подошёл со другой стороны. Я почувствовала это прежде, чем увидела. По теплу, разлившемуся по правому запястью там, где пульсировала его метка.

Его пальцы коснулись моего подбородка. Осторожно повернули к себе. Зелёные глаза были серьёзными, без привычной лёгкости. Только что-то глубокое и совершенно беззащитное, чего я раньше в них не видела.

— Моя жемчужинка, — сказал он тихо. — Прости нас.

И тоже поцеловал. Мягко. Бережно.

Я стояла между ними двумя. Избитыми. Окровавленными. Невозможными в своей властности и силе. И думала только о том, что совершенно не знаю, что делать с этим миром. С этими двумя мужчинами. С двумя метками на своих запястьях.

Но почему-то совершенно не хотела, чтобы хоть что-то изменилось.

Кириан схватил меня за талию, его пальцы впивались в кожу сквозь ткань платья. Но не больно, а крайне бережно, подтверждая, что я была его хрупким сокровищем.

Таэн с другой стороны коснулся моей шеи, его ладонь скользнула по коже, оставляя след жара. Пуская по коже мурашки.

— Она моя, — прорычал Кириан тихо, не отрывая глаз от Таэна.

— Моя, — ответил Таэн, и в его голосе сквозила та же надломленная нежность, что и раньше.

Они не дрались теперь кулаками, но соревновались взглядами, касаниями, и это было ещё опаснее. Потому что я реагировала на обоих. Потому что оба были моими.

Я повернулась к Кириану, прижимаясь губами к его губам, чувствуя вкус крови. Его поцелуй был горячим и страстным. Он втянул мою нижнюю губу в свой рот, мягко её посасывая, а его руки скользнули к бёдрам, сжимая их через платье.

Я застонала тихо, и этот звук разжёг огонь в его янтарных глазах. Таэн не отставал. Его губы нашли мою шею, целуя следы от своих зубов, оставленных раньше, поднимаясь выше, к уху.

— Не отталкивай меня, моя жемчужина, — прошептал он, и его зубы слегка прикусили мочку, посылая дрожь по всему телу.

— Позволь мне, — сказал Кириан хрипло, и его ладонь легла на мою грудь, массируя её через тонкую ткань белья.

Я закрыла глаза и думала о том, как жить теперь, когда я оказалась меж двух огней. Кого мне выбрать? Или же выбирать не придётся?

1.1

Первое, что я почувствовала, когда пришла в себя, была ослепляющая боль. Не лёгкое, утреннее недомогание, когда слишком долго спишь на неудобной подушке, а что-то тяжёлое, тупое, будто кто-то вбил в висок раскалённый гвоздь и забыл вытащить. Голова раскалывалась так, что даже веки поднять было мучительно тяжело. Даже каждый вдох отзывался новой волной пульсирующей боли, прокатывавшейся от затылка до самых зубов.

Я попыталась сглотнуть, но во рту чертовски сильно пересохло. Настолько сильно, что было больно глотать.

Сознание возвращалось медленно и отрывками. Сначала была боль. Потом появились звуки. Тихий треск дерева где-то над головой. Далёкий, почти неразличимый вой ветра за окном. И запах. Незнакомый, чужой, пряный, с примесью воска, трав и чего-то сладкого. Я едва пошевелилась и тут же услышала шелест ткани и торопливые шаги.

— Тише, тише, моя птичка. Тихо, моя драгоценная. Сейчас я тебе помогу.

Незнакомый низкий, чуть дребезжащий, как старая струна голос окутал меня прежде, чем я успела что-либо понять. Тёплые, сухие пальцы легли на лоб, осторожно, словно я была чем-то хрупким. Сделанным из стекла.

Я кое-как разлепила глаза, показалось, что в глаза насыпали песка.

Свет ударил по ним ослепляющей вспышкой, и мне пришлось зажмуриться снова, пережидая острую волну боли, прокатившуюся от глаз до затылка. Потом уже медленнее, осторожнее я попробовала открыть глаза ещё раз. В этот раз более удачно.

Потолок определённо был чужим. Тёмные деревянные балки, массивные и потемневшие от времени, перечёркивали пространство над головой. Между ними виднелся побелённый камень, потрескавшийся кое-где тонкими паутинками трещин. Я определённо лежала в чужой кровати.

— Лежи-лежи, не вставай, моя птичка, — снова раздался этот встревоженный голос.

В поле зрения появилось лицо пожилой женщины. Круглощёкая, с глубокими морщинами у глаз и седыми прядями, выбивающимися из-под белого чепца. Чепец был накрахмаленным, идеально белым, но чуть сбился набок, как будто его хозяйка долго не отходила от кровати, забыв о себе в тревоге. Она смотрела на меня с таким неподдельным беспокойством, что на мгновение мне почудилось, что я её знаю. Уже видела где-то.

— Где... — голос не слушался, ломаясь и срывался. — Где я?

— Тихо, птичка моя, тихо, — женщина поправила у меня на лбу влажную холодную тряпицу, пропитанную чем-то терпким.

Запах был незнакомым. Острым, с горькими нотками трав, которых я никогда не пробовала.

— Главное, что ты очнулась, слава превеликой Стефаниде. Я уж думала, что ты вовсе не откроешь глаза.

Она не договорила, всхлипнув и прижав пухлые пальцы ко рту. Я попыталась сесть. Комната поплыла перед глазами. Балдахин качнулся, потолочные балки пошли по кругу, и я едва успела схватиться за подушку, чтобы не упасть обратно. Подушка была набита чем-то мягким, пахнущим лавандой и сухими цветами. И этот запах был единственным, за что мог зацепиться мой плывущий разум. Женщина запричитала, засуетилась, подхватила меня под плечи, неожиданно крепко для своих лет.

— Осторожно, осторожно! Голова кружится? Ещё бы, после такого-то... Что же ты пережила моя милая. Как же с тобой быть!

После чего? Я огляделась, силясь понять хоть что-нибудь. Комната была большой, обставленной тяжёлой тёмной мебелью.

Дерево было везде. Тёмное, почти чёрное, с глубокой резьбой по фасадам шкафов и спинке кровати. Резьба изображала какие-то рисунки. Переплетённые ветви, крылья, не то птичьи, не то звериные, вытянутые вдоль столбиков балдахина.

Я не разглядела до конца, потому что в глазах всё вновь расплылось. Голова снова вспыхнула. Камин с остывшей золой. Узкое окно с частым переплётом, за которым серело утреннее или вечернее небо, я не смогла определить. Свет был тусклым, бесцветным, без теней. Такой бывает в промежутке между ночью и рассветом, когда небо уже не тёмное, но ещё не светлое. На столике у кровати стоял кувшин и чашка, горела свеча в бронзовом подсвечнике.

Ничего знакомого. Абсолютно ничего. Всё чужое. Пугающее.

Паника подступила к горлу. Я попыталась вспомнить хоть что-то перед тем, как я заснула. И вспомнила улицу, по которой шла рядом с подругой. Толчок в спину. Визг шин. И болезненный удар. Но это тело было не моим. Определённо.

— Как Вас зовут? — спросила я у женщины, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал того, что происходит у меня внутри.

Та осеклась на полуслове, уставившись на меня с выражением испуга, граничащего с растерянностью.

— Что? — охнула и прижала пальцы к губам.

— Как. Вас. Зовут? — повторила я медленнее, хотя каждое слово давалось с трудом.

— Матушка Агния, — произнесла она наконец, отойдя от шока. — Как и всегда, птичка. Я Агния. Ваша Агния, двадцать лет уже...

Двадцать лет. Она была рядом со мной двадцать лет. А я не знала о ней ровным счётом ничего.

— А я кто?

Она не успела ничего ответить, потому что дверь распахнулась так резко, что свеча на столике дрогнула и едва не погасла. Агния вскрикнула, прижав руки к груди. Я вжалась в подушки рефлекторно, не успев даже осознать, что делаю.