Конец истории

Книга вторая

…мы на роли героев вводили себя.

Владимир Высоцкий

Пролог эпилога

…Вместо грохота выстрела всего лишь натужно скрипнула пружина спускового механизма. Но старые добрые «Три слона», даже не досанкционные, а те, самые первые, настоящие, всё ж не подвели.

Меньше, чем за мгновение до того, как на нём сошлись пунктиры пути птичьей стаи, выверты её мурмураций, трансформировавшихся с такой скоростью, что Игорь просто не улавливал новые очертания, зонт раскрылся. Изначально добротная и непромокаемая ткань, износившая за минувшие годы под ветрами и дождями, конечно же, не выдержала такого натиска. И меж спиц в прямом смысле проклюнулись две или три чёрные головки. Пробив зонт, они так и застряли в нём, трепыхаясь и пытаясь разевать клювы.

Но дыр было куда больше — чёрный зонт светился как решето. Сиял дырами, словно купол планетария звёздами. Ведь каждый клюв, вонзившийся в ткань, оставил свою отметину. Чаще рваной раной. Словно туманностью на звёздном небе. Но были и аккуратные дырочки. Когда птицы, ткнувшись в зонтик, пробивали его насквозь, но не застревали и молниеносно уносились прочь. Эти по себе оставляли отдельные звёзды. Или планетарные системы. Если рядом втыкались в зонт две-три птицы. А они втыкались. И даже порой по четыре за раз.

Ещё больше обезумевших птах, галки, как понял Гребнев, разглядев своих пленниц, застрявших в куполе зонта, просто скользнули по ткани, обтекая и зонт, и его самого, укрывшегося под «слонами». Скользнули, и унеслись в небо. Чтоб опять спикировать на беззащитную фигуру на пустынной улице. И пикировали вновь и вновь. Как только хвост мурмурации полностью миновал цель. И тогда на неё вновь заходила та часть, что была вроде как головой. Хотя в полёте все эти хвосты и головы многократно менялись местами. И если кто и остался на своих, то это были Игорь, посреди улицы, и те три птахи, что не смогли выбраться из ткани зонта.

Но только один в поле не понял.

Воином-то он не был абсолютно точно. А теперь ещё и не понял.

Не понял, чем прогневил вселенную, что она на него так ополчилась.

Да, гнев всякого рода то ли прислужников власти, то ли ещё кого-то — за время своих мытарств и приключений он так и не разобрался в сущности преследователей, был понятен. Вполне. Ведь он посягнул на их единоличное право ходить по межвременным струнам. Если они ходили. Он-то ходил. И это, ибо ничего другого на ум не приходило, кому-то мешало. И этот кто-то за это объявил ему войну. Да так объявил, что Игорю небо с овчинку показалось.

Но, как говорил всё тот же Николай Фоменко, пригвоздивший его с непониманием, «Мне чужого не надо, поэтому и продаю!». Уж не за это ли ему перепадало? Ведь Гребнев, по сути, торговал своим навыком. Ну как торговал. Чаще безвозмездно отдавал, не надеясь даже на спасибо…

Бывал ведь он не столько в отдалённых местах, сколько в иных временах. И порой мешал обычному ходу истории. Вроде как на пользу людям старался. Но… Люди — твари неблагодарные, им сколько ни дай, всё мало. А чем больше даёшь, тем больше требуют, возводя в обязанность то, что делалось от щедрости души, по доброй воле. Так что, занятий своих не оставив, Гребнев в какой-то момент всё ж и пыл поумерил, и людскими интересами стал не то чтоб пренебрегать — меньше на них ориентироваться. Поэтому его вмешательство в историю сделалось минимальным. Он даже так и не довёл до конца дело своего первого знакомца из иных времён — Якушева. Хотя тот фактически и признался в убийствах, но искать доказательства для последующей их передачи куда следует Игорь не стал. Не в силу какого-то доброго отношения к Якову, который и без того судьбой был не жалован. Да ещё и Гребнева едва не сдал в последний его визит. Точнее сдал, но не выгорело у тех, кто за Игорем пришёл. Так что вроде как и следовало бы вывести подлеца на чистую воду. Но…

Чудес на свете не бывает. Да, случаются рождественские сказки. А вот чудеса — нет. Одна такая сказка как раз и случилась, когда в канун рождественской ночи Игоря почти что убили. Если бы не табакерка из иного времени.

Через два дня, пришедшихся на выходные, морщась от боли в сломанных рёбрах, Гребнев узнал от Ольги, вышедшей на службу после болезни, что ещё до начала рабочего дня в приёмной с заявлением об увольнении появилась его несостоявшаяся любовница и убийца. Катерина Шевелюха, с заплывшими от синяков глазами, что не скрывали даже тёмные очки, уже сами по себе странные для пасмурного декабрьского утра, прошла в кабинет министра не раздеваясь. Прошла, не обращая внимания на Ольгу, пытавшуюся её остановить, но немного запоздавшую с рывком из-за огромного стола, занимавшего изрядную часть приёмной министра. Но сам министр лишь гневно зыркнул на секретаршу, растерянно заглянувшую в распахнутую дверь кабинета. И мигом подмахнул заявление. Молча.

— Так что зря ты, Николаич, за не ё заступался, бросила она работу. — В министерстве все знали, что, не вмешайся Гребнев на последней аттестации, не видать недалёкой по уровню знаний Шевелюхе прибавки к жалованью. У неё только и было что молодость да умение нравиться мужикам. Вот и попался Гребнев на удочку, судачили министерские кумушки. — Ушла она, — резюмировала Ольга. — Без скандала, но с форсом. Даже добавкой к окладу не прельстилась. Неблагодарной оказалась. И поведение… Ну, скажи, где ты видел женщин с разбитым носом и синяками под глазами утром в понедельник? И когда? — Игорь дёрнул кадыком, но не стал говорить, что видел. И совсем недавно. Ольга даже не заметила наметившейся паузы. — А она? Перед самым новым годом! Ладно после, бывает, но до праздника…

Перекладывая бумажки на столе, Ольга по старой дружбе выложила Игорю новости, удивительные для начала последней рабочей недели перед новым годом. И министр явился в несусветную рань, и Шевелюха с фонарями под глазами, и уволилась она… Но и это было ещё не всё: