Контракт с Изгоем

Глава 1

Вы когда-нибудь замечали: человек, у которого нет выбора, перестаёт бояться?

Я стояла на пороге особняка, который в городе называли не иначе как «Логово». Трёхэтажный монстр из чёрного стекла и бетона, окружённый высоченным забором, прятался в сосновом бору на «местной Рублёвке», как её называли жители нашего города. Часы на приборной панели моего старенького «Пежо» показывали 21:58. Я приехала на двадцать минут раньше и всё это время сидела в машине, сжимая руль и глядя на стальные ворота с гербом в виде взбешённого волка.

Всё, что я знала о Леониде Морозове, умещалось в короткую, но ёмкую характеристику, которую вчера выдал мой дядя, главный бухгалтер нашего реабилитационного центра: «Сволочь редкостная. Скупает всё, до чего дотянется. И ты же слышала, что там с его женой случилось? С балкона выпала. Третий этаж. Суд сказал — самоубийство. Только кто ж в это поверит? У неё ребёнок маленький оставался, такие с собой не кончают. Ты к нему не суйся, Тая. Я сам поеду. Тут мужик должен разбираться».

Но дядя Игорь был отцом троих детей. Если Морозов в припадке гнева решит выкинуть переговорщика в окно, пусть это буду лучше я.

Я поправила воротник скромного шерстяного пальто, единственного приличного в моём гардеробе. Под ним была та же одежда, что и днём в клинике: водолазка и удобные брюки. Жеманные платья и каблуки были не про меня. Я врач-реабилитолог. Моё оружие — руки и голос.

Въехать на территорию частной резиденции сходу не вышло. Пришлось назвать секретный код, продиктованный вчера сухим женским голосом, и предъявить паспорт в будке охраны. КПП напоминал пункт пропуска на режимном объекте. Двое ребят в чёрной форме проверили даже донышко моей машины на наличие «сюрпризов».

К парадному входу я подходила пешком, оставив машину на гостевой стоянке. Гранитные ступени, подсвеченные снизу, блестели после дождя. В чёрном полированном камне отражался месяц. Я поймала себя на мысли, что подниматься по этим ступеням, на которые когда-то упала насмерть женщина, жутковато. Я невольно подняла голову, разглядывая балкон на третьем этаже. Там горел свет. Интересно, он специально оставил эту комнату жилой? Или ему всё равно?

Дверь открылась прежде, чем я коснулась звонка.

— Мещерина? — на пороге стоял мужчина лет сорока пяти в безупречном сером костюме, с лицом человека, привыкшего решать чужие проблемы, но при этом оставаться в тени. — Проходите. Леонид Андреевич ждёт.

Секретаря звали Марк. Он провёл меня через холл, где эхо моих шагов терялось где-то под высоким потолком. Везде было чисто и холодно. Ничего лишнего. Ни одной картины на стенах. Ни одной живой души, кроме нас.

Я ожидала, что меня проведут в кабинет или гостиную. Но Марк остановился у массивной двери, ведущей, судя по звукам, в бассейн.

— Подождите здесь, — кивнул он на кожаный диван у стены. — Леонид Андреевич освободится через несколько минут.

Я села. Минуты тянулись. Я прокручивала в голове речь, которую репетировала всю дорогу. «Леонид Андреевич, мы понимаем, что аренда повышена согласно рыночным условиям. Но наша клиника — благотворительная. Мы существуем на пожертвования. Всё, что зарабатываем, уходит на новое оборудование для детей с ДЦП и аутизмом...» Звучало жалко даже для меня самой.

Прошло пятнадцать минут. Из-за двери бассейна доносились ритмичные всплески воды и чьи-то тяжёлые вздохи. Затем всё стихло.

Дверь распахнулась.

В проёме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с мокрыми тёмными волосами, зачёсанными назад. На нём были только чёрные плавательные шорты, и я на мгновение растерялась, увидев столько открытой кожи. Тело у него было... опасное. Не культуристические горы мышц, а сухая, жилистая мощь хищника. Через левое плечо шёл тонкий белый шрам, похожий на след от удара ножом.

Взгляд зацепился за него сам собой. Врачебная привычка — оценивать повреждения. Удар пришёлся сверху вниз, под ключицу. Сантиметр в сторону — и задета подключичная артерия. Ещё пара сантиметров — лёгкое. Кто-то очень хотел его убить.

Но главным были глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, они смотрели на меня с ледяным безразличием. Он вытер голову полотенцем, бросил его на руки подоспевшему Марку и только потом поднял на меня взгляд.

— Вы кто? — голос низкий, с хрипотцой, словно он только что отдышался после заплыва. В нём не было ни злости, ни приветствия. Полное безразличие.

— Таисия Мещерина, — я встала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы договаривались. По поводу аренды...

— А, — он коротко кивнул, словно вспомнил о существовании мухи, которую надо прихлопнуть. — Мещерина. Идите за мной.

Он развернулся и пошёл босиком по мраморному полу, даже не оглядываясь, следую ли я за ним. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. Мокрые следы его ступней оставались на камне, и я глупо смотрела на них, пытаясь унять колотящееся сердце.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в комнату, которая больше напоминала спа-салон, чем жилое помещение. Там было тепло, пахло хвоей и эвкалиптом. Он прошёл вглубь, встал у панорамного окна, выходящего в тёмный лес, и накинул на плечи белый махровый халат. Только после этого он обернулся и, наконец, соизволил жестом указать мне на кресло.

Я села. Оно оказалось слишком глубоким и мягким, я чувствовала себя в нём маленькой и неловкой. Он же остался стоять, возвышаясь надо мной. Классический приём доминирования. Я работала с трудными подростками и знала эту тактику.

— Слушаю, — сказал он, затягивая пояс халата.

— Леонид Андреевич, — начала я, стараясь говорить спокойно и уверенно. — Я представляю реабилитационный центр «Мещерин». Мы арендуем здание на улице...

— Я знаю, где находится это здание, — перебил он. — Я теперь его владелец. И что?

— Новый договор аренды, который вы нам прислали... сумма в пять раз превышает предыдущую.

— Ну и? — он приподнял одну бровь. В его взгляде не было ни намёка на сочувствие. Скорее скука.

Глава 2

Всю ночь мне снились волки.

Они кружили вокруг моего старенького «Пежо», скалили жёлтые клыки, били хвостами по машине. Я жала на газ, но машина не двигалась, а волков становилось всё больше, и их глаза были красными.

Проснулась я в семь утра с колотящимся сердцем и твёрдым убеждением, что сегодня скажу «нет».

К чёрту эту авантюру. К чёрту Морозова с его ледяными глазами и таинственными намёками. Я врач, а не авантюристка. Пусть дядя Игорь сам разбирается с арендой. Пусть клинику закрывают. Я найду другую работу, буду ходить по вызовам, собирать деньги на оборудование через благотворительные фонды.

Ровно в десять под окнами раздался тихий автомобильный гудок.

Я выглянула в окно. У подъезда стоял чёрный «Мерседес». Рядом с ним, прислонившись к капоту, ждал Марк в своём неизменном сером костюме. Он посмотрел прямо на моё окно, будто знал, что я наблюдаю, и вежливо кивнул.

Джинсы, свитер, тёплое пальто. Никаких платьев и каблуков. Я спустилась через пять минут.

— Доброе утро, Таисия Сергеевна, — Марк открыл передо мной заднюю дверь. — Хорошо спали?

— Ужасно, — честно ответила я, садясь в салон. — А вы?

— Я не сплю, — усмехнулся он. — Работа такая.

Машина плавно тронулась. За окном проплывал серый ноябрьский город, лужи, слякоть, люди в очереди на остановках. А я ехала в «Логово» к человеку, которого все боялись.

Я уставилась на слякоть за окном и думала о дяде Игоре, который лишится работы, об аппарате ИВЛ, который мы так и не купили, о бабушке, которая привела ко мне внука-аутиста и заплатила последние пятьсот рублей. Рациональный мозг спорил с ночным кошмаром. И рациональный мозг пока выигрывал.

— Марк, — спросила я, когда мы выехали на «Рублёвку». — А вы давно у него работаете?

— Десять лет.

— И как он... нормальный?

Марк глянул на меня в зеркало заднего вида. В его взгляде мелькнуло что-то странное. То ли предостережение, то ли насмешка.

— Сложный вопрос. Я до сих пор не решил.

Больше я не спрашивала.

В особняке сегодня было по-другому. Вчера здесь царил стерильный холод, а сегодня, несмотря на ту же идеальную чистоту, воздух казался напряжённым, будто перед грозой.

Марк провёл меня в кабинет на втором этаже. Массивная дверь из тёмного дерева, никаких опознавательных знаков. Внутри были огромный стол, кожаные кресла, стены, увешанные дипломами и фотографиями каких-то строек. И ни одного семейного снимка.

Морозов сидел за столом. Сегодня он был в идеальном тёмно-синем костюме, белоснежной рубашке, тёмные волосы уложены. Перед ним лежала стопка документов.

— Садитесь, — кивнул он на кресло.

Я села. Он задержался на мне глазами несколько секунд, и я снова почувствовала этот взгляд — рентгеновский, сканирующий, оценивающий.

— Спасибо, что приехали, — неожиданно сказал он.

— У меня не было выбора, — ответила я честно.

— Выбор есть всегда, — возразил он. — Просто иногда цена одного выбора выше, чем другого.

Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать. Потом откинулся в кресле и посмотрел куда-то в сторону, за окно.

— У меня есть дочь семи лет Алиса. Полтора года назад она потеряла мать. С тех пор она не говорит. Я таскал её по лучшим клиникам мира. Швейцария, Германия, Израиль. Светила разводили руками и брали деньги. Результат — ноль. Она закрылась, и похоже, её это устраивает.

Я молчала, чувствуя, как внутри закипает профессиональный интерес. Перед глазами встали дети из моей клиники — аутисты, мутисты, те, кто смотрит на мир сквозь стеклянную стену. Я знала этот взгляд. И знала, сколько сил нужно, чтобы его пробить.

Он подвинул ко мне папку.

— Прочтите.

Я открыла. Внутри были документы. Исковое заявление от Корсаковых Ильи и Ренаты — родителей Елизаветы, его умершей жены. Документы из органов опеки. Ходатайство о временной передаче ребёнка.

Я вчитывалась и чувствовала, как холодеет внутри. Они обвиняли Морозова в «асоциальном образе жизни», «затворничестве», «неспособности обеспечить нормальную социализацию ребёнка». И главное — «моральной нестабильности, ставящей под угрозу психическое здоровье внучки».

— Они хотят забрать вашу дочь, — выдохнула я, поднимая глаза.

— Они хотят меня уничтожить, — поправил Морозов. — Алиса — просто инструмент. Способ добраться до меня.

— Но в документах всё выглядит... логично, — осторожно произнесла я. — Вы действительно живёте затворником. У вас нет близких. Ребёнок не говорит полтора года. Суд может...

— Суд может встать на их сторону, — перебил он. — Если я не докажу, что способен обеспечить Алисе нормальную жизнь. Семью. Мать.

Последнее слово он произнёс с нажимом, и его взгляд впился в меня.

— И что вы хотите от меня? — спросила я прямо.

— Чтобы вы стали моей фиктивной женой, — кивнул он. — А для Алисы — другом. Насколько сможете.

— Фиктивная жена? — я моргнула, думая, что ослышалась. — Вы серьёзно?

Он пододвинул ко мне ещё один документ — проект брачного контракта.

— Год. Вы живёте в моём доме. Занимаетесь Алисой как реабилитолог. Сопровождаете меня на мероприятиях, где нужно появляться с супругой. Ведёте хозяйство, если хотите, или не ведёте. У нас есть персонал. Главное — присутствие.

— А взамен?

— Ваша клиника получает здание и землю в безвозмездное пользование. Никакой аренды. Никаких долгов. Я финансирую закупку любого оборудования, которое вы сочтёте необходимым. Любые тренажёры, любые расходники, любые зарплаты. Всё, что нужно.

Я переваривала услышанное, не находя слов.

— А через год?

— Через год, если суд оставит Алису мне, мы разъедемся. Вы получите здание клиники в полную собственность. Дарственная будет оформлена сразу после решения суда.

— А если суд решит не в вашу пользу?

— Мне плевать на здание, если не будет Алисы. Оно мне станет напоминанием о провале. Пусть лучше достанется тому, кто пытался помочь.

Визуализация 1

Дорогие мои, давайте знакомиться с героями.

Таисия Мещерина, 28 лет

Врач-реабилитолог. Живёт работой и клиникой, которая держится на её энтузиазме. Прямая, честная, не умеет флиртовать и строить глазки. Из тех, кто скорее ударит, чем прогнётся.

Леонид Морозов (Лео), 37 лет

Олигарх, которого в городе называют Изгоем. Владелец половины недвижимости города, но живёт затворником в своём «Логове». Вдовец — жена выпала с балкона при загадочных обстоятельствах. Все уверены, что убил он. В одиночку воспитывает семилетнюю дочь Алису, которая после смерти матери замолчала полтора года назад. Холодный, жёсткий, опасный.

Глава 3

В больнице, где лежал дед, меня узнали, едва я переступила порог.

— Таечка приехала! — медсестра Надя всплеснула руками. — А мы уж думали, не успеете. Ему сегодня совсем плохо.

Я бежала по коридору, сжимая в руках пакет с мандаринами. Он любил мандарины, говорил, что они пахнут детством. Надя догнала меня уже у дверей палаты:

— Таечка, ты это... не корми его пока, — она понизила голос. — Ему нельзя. Врач сказал, только вода. Слабость сильная, сердце барахлит.

— Хорошо, Надь, — кивнула я. — Я просто посижу рядом.

Я влетела в палату, с грохотом распахнув дверь.

Дед лежал на кровати, бледный, осунувшийся, под капельницей. Рядом пищал кардиомонитор. Но глаза. Глаза были живые, добрые, мои.

— Тая, — прошептал он. — А я тебя ждал.

Я села рядом, взяла его сухую горячую ладонь в свои руки. Кожа в старческих пятнах, венозные катетеры, знакомый запах больницы и лекарств.

— Деда, ну что ты опять? Врачи говорят, ты себя не бережёшь.

— Врачи много говорят, — усмехнулся он и закашлялся. — Ты лучше рассказывай. Что у тебя? Как клиника?

Я помолчала. Говорить ему правду — про долги, про угрозу закрытия — значило добить. Не говорить — врать.

— Всё сложно, деда, — осторожно начала я. — Ну ничего, мы справимся. Ты главное не волнуйся.

Старик закрыл глаза. Помолчал.

— Землю выкупил Морозов? — спросил он тихо.

Я вздрогнула.

— Откуда ты...

— Надя рассказывает, — он кивнул в сторону двери. — Она у меня информатор. Все городские новости через неё проходят. И телевизор смотрю, когда сил хватает. Этот Морозов много чего скупает в последнее время. И репутация у него...

— Я была у него сегодня, — перебила я. — Разговаривала.

Дед молчал, ждал продолжения.

— У него дочь, деда. Семи лет. После смерти матери замолчала. Совсем. Полтора года не говорит. Психогенный мутизм.

— Знаю такой, — кивнул он. — Тяжёлый случай.

— Он предлагает мне лечить её. Жить в их доме, заниматься с ней. А взамен... клиника получает землю бесплатно. И оборудование любое.

Я замолчала. Про брак я не сказала. Не могла. Стыдно было? Страшно? Я и сама не понимала.

Он задержал на мне взгляд. Секунды тянулись, а он всё молчал.

— Тая, — произнёс он наконец. — Я тебя вырастил. Я знаю, когда ты врёшь. Что ты не договариваешь?

Я отвернулась к окну. За стеклом моросил холодный ноябрьский дождь.

— Он предлагает стать его женой, — выдохнула я. — Фиктивно. На год. Чтобы дочь не забрали органы опеки. Родители его погибшей жены подали иск.

Дед молчал. Минуту. Две. Три.

— А ты что? — спросил он наконец.

— Я попросила время подумать.

— И думаешь?

— Не знаю, деда. С одной стороны — клиника наша, оборудование, дети... С другой — он чужой человек, с ужасной репутацией, и эта смерть жены...

— Ты в это не лезь, — отрезал он. — Что там случилось — не твоего ума дело. Суд признал его виноватым? Не признал. Но и дыма без огня не бывает, конечно.

Он закашлялся. Я подала ему воды.

— Деда, а если я соглашусь? Ты не будешь против?

Он помолчал, разглядывая меня. Взял мою руку в свои.

— Тая, ты помнишь, почему ты стала врачом?

— Помню, — улыбнулась я. — Ты меня с собой брал в клинику, когда я маленькая была. Я смотрела, как ты с детьми занимаешься, и думала: хочу так же.

— А помнишь, что я тебе говорил? Что главное в нашей работе?

— Не навреди, — ответила я.

— Это у врачей, — покачал головой дед. — А у реабилитологов другое. Мы не лечим тела. Мы лечим души. И если ты можешь помочь этой девочке — помоги. А остальное... остальное приложится.

Я слушала его и чувствовала, как к горлу подкатывает противный ком. Захотелось разреветься, как в детстве, уткнуться ему в плечо и пожаловаться, как всё несправедливо.

— Деда...

— Не реви, — строго сказал он. — Я ещё не умер. И вообще, я тебе вот что скажу. Я этого Морозова знал когда-то. Молодым. Он к нам в клинику приезжал лет десять назад, когда его племянник лежал. Тяжёлый случай, ДЦП, мы тогда новую методику пробовали.

— И что?

— А то, что он за этого пацана дрался как за родного. С врачами, с чиновниками, с кем угодно. Денег не жалел, времени не жалел, себя не жалел. Потом мальчишка, кажется, заговорил. И ходить начал. Я уж не помню, как фамилия была, но Морозова запомнил. Глаза у него горели тогда. По-настоящему.

Я слушала и не верила. Тот ледяной монстр, которого я видела утром, и горящие глаза?

— Люди не меняются, Тая, — дед будто прочитал мои мысли. — Они просто замерзают, если их долго морозить. Но оттаять могут. Если кто-то рядом согреет.

Он сжал мою руку.

— Иди. Лечи девочку. А клинику нашу спасай. Я тебе благословение даю.

— Деда...

— Но скажи ему, — он поднял палец. — Если он тебя обидит — я с того света приду и за ноги за собой утащу. Так и передай.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Хорошо.

Мы ещё долго сидели рядом. Дедушка задремал, устав от разговора. Я смотрела на его морщинистое лицо, на седые волосы, на руки, которые стольким детям вернули надежду, и думала: как же мало нам нужно для счастья. Просто чтобы наши близкие были живы.

Было уже около шести вечера, когда из палаты выглянула Надя:

— Таечка, ты бы шла. Скоро обход, главврач будет, прогонят всех. Да и ему отдыхать надо.

Я кивнула, поцеловала деда в лоб (он спал, даже не пошевелился) и вышла в коридор.

— Надь, — спросила я уже у выхода. — Ты пригляди за ним, ладно? Если что — звони сразу.

— Не волнуйся, золотко, — она погладила меня по руке. — Я ж его тридцать лет знаю. Пригляжу.

Из больницы я вышла уже затемно. Дождь усилился, холодный ветер задувал под пальто. Я шла к машине, пряча лицо в воротник, и прокручивала в голове дедовы слова.

«Глаза у него горели... Оттаять могут... Если кто-то согреет...»

Я почти дошла до моего Пыжика, когда поняла. Хочу вернуться в улучшенную клинику, к тем детям, ради которых всё это затевалось. Хочу, чтобы у них было лучшее оборудование. Чтобы дед видел, что его дело живёт. Чтобы...

Глава 4

Марк не ответил. Только мотнул головой — мол, «поехали» — и развернулся к лифту.

Я схватила с вешалки всё ещё влажное пальто, сунула ноги в мокрые ботинки и вылетела на лестничную клетку. Марк уже ждал внизу, распахнув дверь чёрного «Мерседеса».

В салоне было тепло и тихо. Двигатель работал, стёкла запотели. Марк сел за руль, и машина бесшумно тронулась.

— Марк, объясните, что случилось.

В зеркале заднего вида мелькнул его взгляд.

— У Алисы бывают... приступы. Она застывает, смотрит в одну точку. Или кричит так, что стены дрожат. Сегодня особенно плохо, — сказал он после паузы. — Леонид Андреевич сам с ней всё это время. Он уже не знает, что делать.

Я молчала, глядя в тёмное окно. За стеклом проплывали фонари, ночные магазины, пустые остановки. Город спал.

— Почему он позвал меня? — спросила я. — Я не психиатр. Я реабилитолог, я работаю с детьми, но не в таких острых состояниях...

— Леонид Андреевич выбрал вас не случайно. Он очень подробно изучил вашу работу. Ваши результаты, отзывы пациентов, истории тех, кому вы помогли. Он уверен, что вы сможете достучаться до Алисы там, где другие оказались бессильны.

Я замолчала. Этот человек совсем не знал меня. А если я не справлюсь? Если сделаю что-то не так и его дочь...

Отогнала эту мысль. Думать об этом сейчас нельзя. Сейчас надо просто делать то, зачем меня позвали.

Машина летела по ночной трассе. Дождь кончился, но небо оставалось тяжёлым, беззвёздным. Где-то впереди замаячили огни особняка.

Ворота распахнулись без задержки. Мы влетели на территорию, и Марк затормозил прямо у крыльца.

— Идите, — сказал он. — Я поставлю машину.

Я выскочила под холодный ветер и побежала к дверям. Они оказались не заперты.

В холле горел только ночник. Меня встретила взволнованная горничная.

— На третий этаж, — показала она мне рукой на лестницу.

Я побежала.

Третий этаж встретил меня приглушённым светом и открытой дверью в детскую. Оттуда доносился детский плач.

Я вошла.

Он сидел на полу в углу комнаты.

Леонид Морозов, человек, которого боялся весь город, которого называли монстром и убийцей, сидел на ковре, прижав к себе маленькую девочку в пижаме с единорогами. Алиса застыла в его руках, как кукла. Глаза открыты, взгляд застыл в одной точке. Тело напряжено до дрожи.

Морозов пытался баюкать её, что-то шептал, гладил по голове и выглядел при этом так, будто сам сейчас разобьётся на куски.

Он поднял на меня глаза. В них не было ничего от того непробиваемого монстра, которого я видела вчера. Только усталость и отчаяние человека, который перепробовал всё и сдаётся.

И в голове не укладывалось: как одно может сочетаться с другим? Этот человек — Изгой, убийца, монстр — сидел на полу и баюкал дочь, как самый обычный отец. Который не знает, что делать. Который готов на всё ради своего ребёнка.

— Вы здесь, — сказал он хрипло. — Хорошо. Сделайте что-нибудь.

Я шагнула к ним. Села на корточки рядом.

— Можно?

Он кивнул. Осторожно, боясь сделать резкое движение, я протянула руку и коснулась щеки Алисы. Холодная. Очень холодная.

— Алиса, — позвала я тихо. — Алиса, ты меня слышишь?

Ноль реакции. Девочка смотрела сквозь меня.

Я вздохнула. Скинула пальто, бросила на стоящее рядом кресло, устроилась поудобнее и запела.

Это была колыбельная, которую мне в детстве пела мама. «Спят усталые игрушки». Старая, но такая родная. Я пела тихо, глядя на Алису.

Я пела и вспоминала маму. Она умерла, когда мне было десять. Отца к тому моменту тоже уже не было. Он погиб за пару лет до этого, в Чечне. Офицер, была командировка. «При выполнении воинского долга» — сухие строчки в похоронке, которую мама долго не могла мне показать.

Я осталась совсем одна. Ну, почти одна. Был дед. Но без родителей — это «совсем одна», как бы ни старались бабушки и дедушки заполнить эту пустоту.

И только сейчас, глядя на застывшую Алису, я вспомнила, как сильно мне тогда было страшно. Как ей сейчас.

Алиса моргнула.

Я запела тише, чтобы голос не дрожал. Чтобы Леонид не увидел, как сильно меня накрыло. Морозов замер, боясь дышать.

Алиса медленно повернула голову. Теперь её взгляд был направлен на меня. В её глазах больше не было мёртвой пустоты. Только настороженность и слабый, едва уловимый интерес. Будто она пыталась понять: кто эта чужая женщина, которая осмелилась войти в её мир, и можно ли ей доверять?

Я протянула руки. Морозов понял и осторожно переложил девочку мне на колени.

Тело Алисы мгновенно напряглось. Она замерла, как зверёк, который ждёт, что его сейчас обидят. Сердце колотилось где-то под моими ладонями.

Я продолжала петь. Тише, чем раньше. Почти беззвучно, скорее выдыхала мелодию, чем пела. И не делала лишних движений. Не гладила, не прижимала, просто держала, давая ей время понять, что я не опасна.

Время шло.

Напряжение не уходило, но и не нарастало. Алиса застыла в моих руках, как натянутая струна, но не вырывалась, не плакала. Просто... ждала. Смотрела куда-то в стену, в одну точку, и ждала.

Я чувствовала её макушку под подбородком, вдыхала запах детского шампуня и думала: как же много в этом маленьком теле боли. И как же легко всё сломать одним неосторожным движением.

Не знала, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, десять. Но в какой-то момент я почувствовала, что изменилось её дыхание. Оно стало ровнее, глубже. Испуганное сердцебиение замедлилось.

Алиса выдохнула. И напряжение в её плечах чуть-чуть, на миллиметр, отпустило.

Она не прижалась ко мне. Не обняла. Но перестала сопротивляться моему присутствию. И для первой встречи — для девочки, которая полтора года никого не подпускала, — это было больше, чем я могла ожидать.

В какой-то момент я поняла, что Алиса спит. Дыхание стало ровным, ресницы перестали вздрагивать.

Я подняла глаза. Морозов сидел на полу напротив. Не сводил с нас глаз, но молчал. Лицо не выражало ничего, но я почему-то знала: он запомнит этот момент. Навсегда.

Глава 5

Я провожала его взглядом. Ни спасибо. Ни взгляда. Ничего.

Пошла за ним. Сама не знаю почему. Ноги просто несли меня вниз, следом за этим странным человеком, который только что смотрел на меня с такой болью, а теперь шёл так, будто меня не существует.

Мы спустились на первый этаж. Леонид свернул в кухню. Я замерла у двери, не зная, можно ли войти.

— Заходите, — раздалось изнутри.

Я вошла.

Кухня оказалась удивительно уютной. Деревянная мебель, тёплый свет, много цветов на подоконниках. Морозов уже стоял у плиты, включая чайник.

— Садитесь, — кивнул он на барный стул, даже не обернувшись. — Бутерброды будете?

— Буду, — ответила я, садясь.

Он молча достал хлеб, сыр, нарезку колбасы. Сделал бутерброды. Поставил передо мной тарелку и чашку чая. Только после этого сел напротив.

— Вы завтра... вернее, уже сегодня, — сказал он. — Должны были дать ответ.

— Должна была, — кивнула я.

— Я не давлю. — Он поднял глаза. В них снова был лёд. — Просто ситуация не терпит отлагательств. Корсаковы активизировались. Если мы не оформим брак в ближайшие дни, у суда появятся вопросы.

Я молчала, глядя в свою чашку.

— Условия вы знаете, — продолжил он. — Год. Фиктивный брак. Вы живёте здесь, занимаетесь Алисой. Взамен — клиника ваша, земля в собственность, оборудование любое. Всё прописано в контракте.

— А если я откажусь?

Он пожал плечами.

— Не найдёте денег — закроетесь. Выбор за вами.

Смотрела на него и пыталась понять, куда делся тот человек, который час назад сидел на полу с дочерью на руках. Передо мной был деловой партнёр. Холодный и расчётливый.

— Я согласна, — сказала я.

— Хорошо.

Он встал, убрал чашку в мойку.

— Пойдёмте, покажу вашу комнату.

Мы поднялись на второй этаж. Леонид открыл дверь в конце коридора.

— Здесь.

Я вошла. Комната оказалась небольшой, но очень уютной. Светлые стены, большая кровать с белоснежным бельём, письменный стол у окна, пустой шкаф. Своя ванная. На стене — репродукция Ван Гога, «Звёздная ночь». Странный выбор для гостевой комнаты. Или не странный? На подоконнике лежала забытая кем-то детская игрушка, маленький плюшевый заяц.

— Ванная там, — кивнул он. — Полотенца свежие. Если нужно что-то ещё, скажете Марку или горничной.

— Спасибо.

Леонид остановился в дверях.

— Вопросы есть?

— Есть, — я посмотрела ему в глаза. — Вы действительно считаете, что я справлюсь? С Алисой?

Он помолчал. Впервые за весь разговор в его взгляде мелькнуло что-то живое.

— Сегодня ночью она спала у вас на руках, — сказал он тихо. — Впервые за долгое время она спала спокойно. Это ответ.

Морозов вышел, прикрыв дверь.

Разбудил меня солнечный свет.

Я распахнула глаза и несколько секунд просто смотрела в белый потолок. Чужой потолок. Чужая комната.

Села, лихорадочно пытаясь сообразить, где я и как сюда попала. Память возвращала вчерашнюю ночь обрывками: Алиса в руках отца, её пустой взгляд, колыбельная, которую я пела в темноте.

Сколько я проспала? За окном было светло, но какое это время — утро или уже день?

Осторожно выбралась из кровати. Прошла в ванную, умылась холодной водой, пригладила волосы. В зеркале отражалась совершенно безумная женщина с кругами под глазами, в мятой одежде.

Надо будет привезти вещи из дома. Если я теперь здесь живу...

Я спустилась вниз. В холле было тихо, но из кухни доносились голоса. Я подошла ближе и замерла у двери.

Морозов сидел за тем же столом, где мы пили чай ночью, и разговаривал с Марком.

— ...документы подготовь к вечеру. Завтра утром поедем в ЗАГС.

— Так быстро? — удивился Марк.

— Чем быстрее, тем лучше. Корсаковы не дремлют. Если они узнают, что у меня появилась женщина, могут ударить первыми. Надо зафиксировать брак до того, как они начнут действовать.

Я пошатнулась.

Завтра. ЗАГС. Завтра.

Прислонилась к стене, потому что ноги вдруг перестали держать. Завтра. Это слово стучит в висках, как отбойный молоток. Завтра я надену белое платье? Или просто подпишу бумаги в джинсах? Завтра я стану чьей-то женой. Женой человека, который, возможно, убийца. Или нет? Я ничего о нём не знаю. Только то, что у него больная дочь и холодные глаза. И что он смотрит на свою дочь так, будто это единственное важное, что у него есть.

Выхожу замуж. Не через неделю, не через месяц, не после того, как я соберу вещи, привыкну к мысли. Завтра.

За человека, которого видела два раза в жизни. Которого подозревают в убийстве.

И отказаться нельзя. Потому что дед. Потому что клиника. Потому что маленькая девочка на третьем этаже, которая сегодня ночью спала у меня на руках.

Потому что выбора нет.

Я сделала глубокий вдох. Выдохнула. Прижала ладони к пылающим щекам.

Завтра я стану женой.

Глава 6

Я вошла на кухню. Часы показывали начало одиннадцатого. Морозов сидел за столом с чашкой кофе и читал какие-то бумаги. Напротив него, задумчиво помешивая чай, сидел Марк. Увидев меня, Леонид отложил бумаги в сторону.

— Доброе утро, — бросил он весьма равнодушно. — Выспались?

— Более-менее, — я села напротив, не зная, куда девать руки. Марк коротко кивнул мне и снова уткнулся в свою чашку.

— Завтра в десять мы с вами поедем в ЗАГС.

Я кивнула. Слова застревали в горле. Марк даже бровью не повёл, будто о погоде речь шла, а не о моей завтрашней свадьбе.

— И ещё, — Морозов помолчал. — Вам нужно забрать вещи из дома. Сегодня. Марк вас отвезёт.

— Хорошо, — голос осип.

— Дядю предупредите, — добавил он. — Что переехали.

Я смотрела на него и пыталась понять: это забота? Контроль?

— А как я буду это объяснять? — спросила я. — Когда люди спросят, где я теперь живу и почему?

— Говорите, что вышли замуж, — пожал плечами Морозов. — Это не ложь.

— А если спросят за кого?

— Так и говорите, что за меня, — в его голосе мелькнула усмешка. — Моя репутация сделает остальное. Никто не полезет с расспросами к женщине, которая вышла за человека с такой славой.

Марк хмыкнул, но промолчал.

Горько, но правда.

Допила кофе и поднялась.

— Я к Алисе.

— Она не общается по утрам, — предупредил он. — Точнее, она вообще не говорит, но по утрам особенно неконтактная. Просто сидит одна и рисует.

— Ладно, — ответила я. — Я просто посижу рядом.

Алиса сидела за маленьким столиком у окна. В руках у неё был чёрный фломастер. Перед ней лежал лист бумаги, уже почти полностью закрашенный.

Я села на пол рядом с её стулом, чтобы быть на одном уровне. Чтобы не нависать.

— Привет, — сказала я тихо. — Я посижу с тобой, хорошо?

Она не ответила. Даже не повернула головы.

Я достала из кармана листок, который прихватила на кухне, и простой карандаш. Начала рисовать. Просто цветок. Потом ещё один. Потом солнце.

Алиса краем глаза следила за моими движениями. Я видела это по тому, как чуть заметно двигались её зрачки.

Она изображала на всех рисунках одно и то же. Я уже начала узнавать этот сюжет. Женщина. Балкон. Темнота вокруг.

Я рисовала свои цветы, но краем глаза рассматривала её рисунок. Женщина стояла спиной. Балконные перила. И какая-то фигура в углу. Размытая, нечёткая, будто её специально не прорисовали.

Алиса закрашивала небо чёрным. Сильно давила на фломастер, так что бумага прорывалась.

— Тёмное небо, — произнесла я. — Наверное, ночь была?

Никакой реакции.

— А это кто? — я чуть заметно кивнула на фигуру в углу. — Тень?

Алиса замерла.

Всего на секунду. Ручка остановилась. Плечи напряглись. А потом она снова принялась закрашивать, ещё яростнее, будто пыталась стереть этот рисунок с лица земли.

Я не стала спрашивать больше. Просто сидела рядом и рисовала свои цветы. Иногда протягивала ей карандаш другого цвета, но она не брала. Иногда просто брала следующий листок и начинала новый рисунок. Она косилась, но сильного интереса не проявляла.

Мы просидели так, наверное, с час. А может, больше. Я потеряла счёт времени.

— Таисия.

Голос Морозова за спиной заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Непонятно, как долго уже стоит и что успел увидеть.

— Выйдите на минуту.

Я поднялась. Алиса даже не посмотрела на меня, продолжала закрашивать свой чёрный лист.

В коридоре Морозов прикрыл дверь и повернулся ко мне.

— Что вы делали?

— Рисовала. Рядом с ней.

— Видел, — отрезал он. — Вы на рисунок показывали. Что-то спрашивали.

Я замерла.

— Просто...

— Не надо, — перебил он. Голос у него был злой. — Это не ваше дело. Что она рисует, почему рисует — вас не касается. Вы здесь, чтобы лечить, а не копаться в прошлом.

— Я не копаюсь, — возразила я. — Я пытаюсь понять. Это называется диагностика. Если она рисует одно и то же всё время, значит, её что-то мучает. И чтобы помочь, я должна знать...

— Вы ничего не должны знать, — он шагнул ближе. Теперь мы стояли почти вплотную. — Вы должны делать то, за что вам платят. Создавать видимость нормальной семьи и заниматься с ней реабилитацией. А всё остальное — не ваша забота.

Не отводила взгляд от его карих глаз и видела в них стену. Глухую, непробиваемую.

— Я могу помочь, — сказала я тихо. — Правда могу. Но для этого мне нужно понимать, что с ней случилось. Почему она это рисует.

Его лицо дёрнулось. Всего на миг. А потом стало ещё жёстче.

— Вы не знаете, о чём говорите, — процедил он. — И не лезьте. Я серьёзно, Таисия. Не лезьте туда, куда вас не просят.

Он развернулся, вошёл в детскую и через секунду вышел с Алисой на руках. Девочка прижималась к нему, спрятав лицо у него на плече. Фломастер она так и сжимала в кулачке.

— Марк отвезёт вас за вещами через час, — бросил он, проходя мимо. — Будьте готовы.

Коридор опустел.

Я глядела на закрытую дверь детской и думала: что же там случилось? Что за тень на рисунке? И почему он так боится, что я узнаю?

Глава 7

Через час я сидела в машине рядом с Марком. За окном проплывал город. Серый, ноябрьский, с лужами. Люди куда-то спешили по своим обычным делам. Минут двадцать мы ехали молча. Потом я не выдержала.

— Марк, а у вас вообще бывают выходные?

— Бывают, раз в месяц, — ответил он, не отрывая глаз от дороги.

— Щедро.

Марк усмехнулся.

— Он не такой ужасный, как вам кажется, Таисия. Просто у него очень сложная судьба.

— Ага, — усмехнулась я. — У всех жизнь-боль. У меня вот арендатор попался, который решил, что моя свобода — это неплохая плата за его благотворительность.

***

До дома доехали быстро. Ключ повернулся в замке с трудом, будто квартира обиделась. Мол, годная же квартирка была, чего это вдруг ты решила переезжать? Может, одумаешься?

Я достала с антресолей старый чемодан и поставила на пол. И застыла в нерешительности. С чего начать, когда уезжаешь в чужую жизнь? Наверное, с самого простого. Я потянулась к двери шкафа.

Телефон зазвонил, когда я складывала вещи. Дядя Игорь.

— Тая, ты где? — голос встревоженный. — Представляешь, звонят мне из кадров и говорят, что ты отпуск за свой счёт берёшь. Я ничего не путаю?

— Дядь Игорь, — я села на кровать. — Да, я взяла отпуск

— Зачем? Что случилось?

Я глубоко вздохнула.

— Я замуж выхожу.

Тишина в трубке.

— Ты... что? — голос сел. — За кого?

— Дядь Игорь, я потом всё объясню. Пожалуйста, не спрашивай сейчас.

— Тая, — он заговорил тише, но жёстче. — Только ответь: ты по любви или как?

Я зажмурилась. По любви? Какая любовь? Я видела этого человека три раза в жизни.

— Конечно по любви, — сказала я.

Долгое молчание. Потом вздох.

— Ты взрослая девочка. Тебе решать. Но если что, помни, что я рядом.

— Спасибо, дядь Игорь.

Я положила трубку и посмотрела на чемодан. Смешно. Собираю вещи, чтобы переехать к человеку, которого боюсь. Чтобы выйти за него замуж. Чтобы спасти клинику, которую строил мой дед.

Вот такая я героиня.

***

В особняк мы вернулись к вечеру. Марк проводил меня в кабинет.

Морозов сидел за столом. Перед ним стоял открытый ноутбук.

— Садитесь, — кивнул он на кресло напротив.

Я села. Он подвинул ко мне бумаги.

— Брачный контракт. Дарственная на клинику. Финансовые обязательства с моей стороны. Можете читать, можете не читать.

Я взяла ручку.

— Я вам верю.

— Зря, — усмехнулся он. — Но приятно.

Я подписала. Лист за листом. Не читая. Просто ставила подпись там, где он показывал.

Когда закончила, он забрал документы, сложил в папку и посмотрел на меня.

— Завтра в одиннадцать свадьба.

Я замерла.

— В смысле завтра? А как же месяц, который по закону надо ожидать?

— У меня свои способы ускорять процессы, — спокойно ответил он. — Завтра распишемся.

— Но…

— Таисия. — Он встал. — Идите спать. Завтра трудный день.

Я поднялась.

— И ещё, Тая, можно просто Лёня. Раз уж завтра свадьба.

Я кивнула и вышла.

***

Утром я проснулась от собственного сердцебиения. Лежала, смотрела в потолок и пыталась убедить себя, что это просто день. Обычный день. Просто распишусь в бумажке.

Не помогало.

Встала, прошла в ванную. Долго стояла под душем, пытаясь смыть нервную дрожь. Потом замоталась в полотенце и вышла.

На кровати лежала огромная коробка, перевязанная широкой атласной лентой цвета слоновой кости. Рядом — коробка поменьше и плоская бархатная коробочка.

— Охренеть, — вырвалось у меня.

Я подошла медленно, будто коробка могла укусить.

Развязала ленту. Подняла крышку.

И ахнула.

Платье. Кремово-золотистое, струящееся, с тончайшим кружевом, которое покрывало рукава и спускалось по подолу, как морская пена. Ткань переливалась на свету. Дорогой шёлк.

Я достала его, боясь дышать. Оно оказалось лёгким, почти невесомым. Приложила к себе и взглянула в большое зеркало на створке шкафа. Сомнений не оставалось, это платье было идеальным.

— Господи, — прошептала я. — Это сколько же стоит?

Открыла вторую коробку. Туфли моего размера. Тоже кремовые, на невысоком каблуке. Они не жали, не натирали, позволяли двигаться свободно. И при этом делали походку лёгкой, летящей, женственной.

Пальцы дрожали, когда я брала бархатную коробочку.

Кольцо.

Открыла и забыла, как дышать

Тонкий платиновый ободок, усыпанный мелкими бриллиантами, которые переходили в крупный камень. Оно было шикарным. Дорогим.

Я надела его на палец, и оно село идеально. Будто снимали мерку.

На дне коробочки лежала записка. Резкий, размашистый почерк:

«Невесте положено. Надеюсь, размер угадал. Жду внизу. Лео».

Я начала собираться. Сначала надела платье

Оно село как влитое. Будто шили на меня. Я подошла к зеркалу и не узнала себя. Из отражения смотрела красивая, элегантная женщина. Настоящая невеста.

— Ну давай, — сказала я себе. — Игра началась.

Волосы я собрала в аккуратный пучок. Туфли, кольцо, последний взгляд в зеркало

Я спустилась вниз.

Он ждал в холле.

Сначала я увидела его спину. Леонид стоял у окна, смотрел на сад. Чёрный костюм сидел идеально, плечи расправлены, руки в карманах.

Услышав шаги, он обернулся.

И замер.

Смотрел долго. Смотрел так, что мне захотелось провалиться сквозь землю. А потом захотелось, чтобы он смотрел ещё.

— Вам идёт, — сказал он тихо. Голос сел, будто он волновался. Но на выражении лица это никак не отразилось.

Я стянула кольцо с пальца и протянула ему.

— Держите. Чтобы в ЗАГСе как положено было.

Он взял. Внимательно посмотрел на кольцо, потом на меня.

— Боитесь, что потеряете?

— Боюсь, что привыкну, — ляпнула я и сама удивилась.

Он усмехнулся. Спрятал кольцо в карман пиджака и протянул мне руку.

— Поехали.

Я взяла её, и мы пошли к машине.

Глава 8

Машина мягко затормозила у крыльца. Дождь всё ещё моросил. Капли стекали по стёклам, и мир за ними казался размытым, ненастоящим. Как и всё, что случилось сегодня.

Морозов вышел первым, раскрыл зонт и протянул руку, помогая мне выбраться. Я опёрлась о его ладонь и ступила на мокрый гранит. Платье чуть колыхнулось от ветра, и я поёжилась.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

Он молча сдвинул зонт так, чтобы меня не задевали капли, и мы пошли к дверям. Марк кивнул нам и уехал в сторону гаражей.

В холле горел тёплый уютный свет. Совсем не похожий на тот холодный полумрак, который встретил меня в первый раз. Или это я теперь всё иначе вижу?

И весь персонал выстроился как на парад.

Вдоль стен стояло человек семь. Горничные в форменных платьях, повар в колпаке, какой-то парень в комбинезоне — то ли садовник, то ли техник. Все стояли по струнке, руки по швам, глаза в пол.

Я замерла на пороге.

Морозов вошёл следом, закрыл зонт, поставил его в подставку у двери. Обвёл взглядом строй.

— Собрались? Хорошо.

Он взял меня за руку.

— Это Таисия Сергеевна, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Моя жена. С сегодняшнего дня она хозяйка этого дома. Её слово — моё слово. Вопросы есть?

Тишина. Никто даже не шелохнулся. Только одна из горничных подняла глаза, быстро скользнула по мне взглядом и снова уставилась в пол. Естественно, всем любопытно. По сути, ещё вчера меня тут не было, а сегодня я уже в ранге хозяйки.

— Вопросов нет, — кивнул он сам себе. — Работайте.

Строй начал рассасываться. Горничные разбежались кто куда, повар скрылся на кухне, парень в комбинезоне выскользнул на улицу. Осталась только одна.

Она стояла у лестницы, сложив руки перед собой. Смотрела на меня так, будто я была пятном на дорогом ковре.

Морозов проследил за моим взглядом. Увидел Варвару. Поморщился.

— Варвара здесь давно, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Она была ещё няней у моей бывшей жены Лизы. Когда мы поженились, Елизавета попросила её переехать к нам и стать экономкой. Не переживай, она к тебе привыкнет.

— А если нет? — спросила я так же тихо.

— Тогда уволю, — пожал он плечами. — Мне нужна жена, а не старая экономка.

Он сказал это спокойно, будто о погоде. А я вдруг поняла: уволит. Без сантиментов. Как вещь выбросит.

Варвара, видимо, тоже это поняла. Потому что лицо у неё всего на миг дёрнулось. А потом снова стало непроницаемым.

Она чуть наклонила голову, когда мы поравнялись с ней.

— Обед подавать, Леонид Андреевич? — спросила она ровно.

— Да. Через час.

Она исчезла. Бесшумно, как тень.

Морозов повернулся ко мне.

— Идём. Покажу дом.

Он пошёл к лестнице, и я за ним. На втором этаже он свернул не в моё крыло, а в противоположное. Прошёл мимо нескольких закрытых дверей и задержался у одной — массивной, с бронзовой ручкой.

— Это спальня Лизы, — сказал он. — Там остались её бумаги, книги, личные вещи. Не заходи туда.

Я подняла бровь.

— А если захочется?

Он строго на меня посмотрел.

— Не захочется.

И пошёл дальше.

Я осталась у двери. Синяя Борода, блин. «Не заходи в эту комнату, жена». А в той комнате — трупы бывших.

Передёрнула плечами и пошла за ним.

Потом был обход дома. Морозов водил меня по комнатам — гостиная, столовая, зимний сад, библиотека. «Здесь обедаем. Здесь принимаем гостей. Здесь отдыхаем».

Я кивала, стараясь запомнить, где какой поворот, и не переставала удивляться размерам особняка.

— А почему, кстати, его называют «Логовом»?

Морозов усмехнулся.

— Когда Лизы не стало, я заперся здесь на полгода. Никого не хотел видеть, не выходил практически, только по бизнесу. Партнёры за глаза обозвали это место «Логовом изгоя». Дурацкое прозвище, но оно прилипло.

Я оглянулась на тёмные стены, на тяжёлые шторы.

— А сейчас? Ты всё ещё изгой?

Он резко остановился. Я чуть не врезалась в него.

— А ты как думаешь? — повернулся ко мне. — Если весь город до сих пор так называет мой дом — значит, что-то в этом есть, нет?

— Не знаю, — честно сказала я. — Я же тебя почти не знаю.

— И не надо. Чем меньше знаешь, тем целее будешь.

В конце экскурсии он остановился у моей комнаты.

— Ты здесь уже была, — сказал он. — Знаешь.

Я кивнула.

— Варвара будет подавать обед в три. Я обычно ем в кабинете, но сегодня... — он запнулся. — Сегодня можем вместе поесть в столовой.

Я подняла на него глаза.

— Вы предлагаете мне обед при свечах, Леонид Андреевич?

Он даже слегка улыбнулся.

— Я предлагаю тебе поесть, Таисия. А свечи... если хочешь, пусть будут.

И ушёл.

В комнате меня ждал всё тот же чемодан. Разобранный ровно настолько, чтобы достать зубную щётку и пижаму. Я посмотрела на него, на шкаф, снова на чемодан. Ладно. Пора переезжать по-настоящему. Стянула платье, аккуратно повесила на плечики и убрала в шкаф. Надела халат. Села в кресло у окна, поджала ноги и открыла ноутбук.

Вещи подождут. Сначала нужно кое-что выяснить.

Ноутбук загрузился, браузер открылся. Пальцы замерли над клавиатурой.

Чего я хочу? Узнать правду? Или просто подтвердить свои самые страшные догадки?

Я, конечно, слышала о Морозове раньше. Кто в городе не слышал? Обрывки разговоров, намёки в новостях, перешёптывания знакомых. Но это всё было где-то там, в другом мире. Не в моём. До сегодняшнего дня руки не доходили покопаться всерьёз. Да и зачем? Мало ли каких слухов о богатых не ходит.

А теперь — теперь это мой муж.

Я набрала: «Леонид Морозов».

Страница загрузилась. И я провалилась в чёрную бездну.

Первая же ссылка вела на статью с заголовком: «Морозов довёл жену до самоубийства».

Я открыла. Пробежала глазами. Сухие факты, перемешанные с домыслами. Елизавета Морозова, тридцать два года, мать пятилетней дочери, найдена мёртвой под балконом собственного дома. Следствие — самоубийство. Но близкие не верят.

Глава 9

Я стояла перед раскрытым шкафом и рассматривала свои вещи. Обычные, удобные для работы, для дома, для прогулок. Джинсы, свитера, пара футболок. В общем, всё, что нужно женщине, которая живёт в клинике и практически не выходит в свет. Хорошо хоть пару приличных платьев нашлось. Всё-таки не с голой же задницей к новоиспечённому мужу выходить.

Я выбрала тёмно-синее платье с длинным рукавом, чуть выше колена, не слишком нарядное, но и не домашнее. В конце концов, это первый обед в статусе жены. Надо выглядеть... не знаю. Достойно?

В зеркале отражалась женщина, которую я с трудом узнавала. Волосы я распустила, обычно собирала в пучок, чтобы не мешали на работе. Сейчас они мягкими волнами спадали на плечи.

— Ну давай, — сказала я своему отражению. — Игра продолжается.

Почему-то внутри всё трепетало от предвкушения. Глупости. Это просто обед.

Я нажала на ручку двери и вышла в коридор.

Столовая находилась на первом этаже, сразу за холлом. Во время обхода я заглядывала сюда мельком — тогда глаза разбегались от обилия комнат. Теперь я стояла на пороге и не могла войти. Это было красиво.

Огромный стол из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска, тянулся вдоль всей комнаты. В центре стояла хрустальная ваза с живыми цветами — белыми розами. Над столом висела тяжёлая люстра, хрустальные подвески переливались в свете десятков маленьких лампочек, рассыпая по стенам золотистые зайчики. И свечи. Несколько высоких подсвечников с уже зажжёнными свечами. Пламя дрожало от сквозняка, отбрасывая на стены живые тени.

— Охренеть, — выдохнула я.

— Нравится?

Голос раздался слева. Я повернулась.

Морозов стоял у окна, прислонившись плечом к косяку. На нём был тёмно-серый пиджак, белая рубашка без галстука, брюки идеально выглажены. Волосы чуть влажные — видимо, только что из душа.

— Красиво, — сказала я честно. — Вы правда свечи поставили?

— Обещал же, — усмехнулся он. — Проходите. Садитесь.

Он подошёл к столу и отодвинул тяжёлый стул с высокой резной спинкой, рядом с головой стола, по правую руку. Жест был таким естественным, таким... мужским, что я растерялась.

— Спасибо, — сказала я, садясь.

Он обошёл меня и сел во главе. Перед ним уже стоял раскрытый ноутбук — видимо, работал даже во время обеда. Но, увидев, что я смотрю, он закрыл крышку и отодвинул ноутбук в сторону.

— Сегодня без работы, — сказал он.

Я не нашлась, что ответить.

В столовую бесшумно вошла Варвара. Несла поднос с тарелками. Поставила передо мной: суп-пюре в глубокой белой тарелке, украшенный зеленью и сухариками. Перед Морозовым — то же самое.

— Приятного аппетита, — сказала она ровно и замерла у стены, сложив руки перед собой.

Морозов покосился на неё.

— Варвара, мы справимся. Идите.

Она чуть задержалась, скользнула по мне взглядом и выскользнула за дверь.

Я взяла ложку. Суп оказался изумительным. Нежным, сливочным, с лёгким грибным ароматом. Я даже зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно? — спросил Морозов.

— Очень, — кивнула я. — У вас отличный повар.

— У нас, — поправил он. — Вы теперь хозяйка. Можете распоряжаться.

Я подняла на него глаза. Он смотрел серьёзно.

— Вы правда хотите, чтобы я тут командовала? — спросила я.

— А почему нет?

— Ну... это же всё не по-настоящему. Я здесь чужая.

— Затем и командовать, — усмехнулся он. — Чтобы перестали быть чужой.

Я промолчала. Ела суп, чувствуя, как от его слов внутри что-то оттаивает. Глупости. Это просто слова.

Когда тарелки опустели, Варвара снова появилась в дверях — словно ждала за порогом. Бесшумно убрала посуду и через пару минут вернулась с подносом. На этот раз на нём были тарелки со вторым: стейк, прожаренный идеально, с овощами и каким-то сложным соусом. Мясо таяло во рту. Я никогда такого не ела.

Мы ели молча. Я украдкой рассматривала его. Как он уверенно держит нож и вилку. Как двигаются его руки. Как он смотрит в тарелку, задумавшись о чём-то своём. И вдруг поймала себя на мысли, что он совсем не такой ужасный, как пишут. Обычный мужчина. Уставший. Одинокий.

— Вы чего так уставились? — вдруг спросил он, поднимая на меня глаза. — На мне узоров нет и цветы не растут.

Я поперхнулась. Закашлялась, прикрывая рот салфеткой.

— Простите, — выдавила я, когда смогла дышать. — Я просто... я читала про вас

Он поднял голову. Взгляд стал внимательным.

— Где?

— В интернете. Сегодня, перед обедом. — Я отложила вилку. — Там такие ужасы пишут. Про вашу жену. Про бизнес. Про...

Я запнулась.

— Про то, какой я монстр? — закончил он спокойно.

— Ну... да.

Он откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— И что вы теперь думаете?

— Я не знаю, — честно сказала я. — Вы не похожи на монстра. Но там столько всего...

— Многое из этого — правда, — перебил он. — Но не всё.

Я ждала продолжения. Он молчал.

— А что именно неправда? — спросила я.

Он грустно усмехнулся.

— Таисия, если я начну сейчас разбирать каждую статью и объяснять, где ложь, а где нет, мы тут до утра просидим. Да и не поверите вы мне. С чего бы?

— А если поверю?

Он посмотрел на меня. Пристально. Так, что мне стало не по себе.

— Тогда тем более не буду, — сказал он. — Хочу, чтобы вы сами увидели. Своими глазами. Составили своё впечатление. А не из бульварных газетёнок.

— А если я ошибусь?

— Значит, ошибётесь. — Он пожал плечами. — Это ваше право.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Знаете, — вдруг сказал он, — давайте начнём сначала. Без всех этих слухов.

— Как это?

— Ну... — Он задумался. — Привет, я Леонид. Для друзей — Лео. — Он протянул руку. — Правда, друзей у меня уже не осталось. Но вы можете так меня называть.

Я смотрела на его протянутую руку. Шрам на тыльной стороне, длинные пальцы.

Глава 10

Я замерла с вилкой в руке. Морозов выругался коротко и грязно.

— Где они?

— В холле. Они ждут вас.

Он уже вышел из столовой. Варвара метнулась за ним, бросив на меня растерянный взгляд. Я догнала их в коридоре.

— Мне идти?

— Ты теперь моя жена. Придётся.

Мы вошли в холл вместе.

Там стояли двое. Женщина лет пятидесяти с идеально ровной осанкой и собранными в пучок седеющими волосами. На ней был тёмно-синий костюм, юбка ниже колена, лодочки на устойчивом каблуке. Такие женщины не красятся, не флиртуют и презирают все женские штучки.

Рядом с ней переминался с ноги на ногу молодой парень с папкой в руках. В форме то ли полицейского, то ли пристава. Вид у него был такой, будто он вообще не в курсе, зачем его сюда привезли.

Женщина оглядывала холл профессиональным взглядом. Она считала квадратные метры, оценивала люстру, прикидывала стоимость мебели.

— Леонид Андреевич Морозов? — Она шагнула навстречу. — Я Ольга Петровна, инспектор по делам несовершеннолетних. А это мой помощник, Сергей. Нам поступила информация о том, что вы заключили брак. Мы должны проверить условия проживания ребёнка и познакомиться с новой супругой.

— От кого информация? — Морозов даже не пытался скрыть раздражение.

— Я не обязана сообщать источник, — отрезала Ольга Петровна. — Вы обязаны предоставить доступ к ребёнку. Остальное вас не касается.

— Касается, если кто-то из моих врагов решил использовать опеку, чтобы добраться до меня.

— Это вы в суде расскажете, а мне надо отработать информацию. — Она перевела взгляд на меня. — А это, надо полагать, новая жена?

Я шагнула вперёд. Почему-то захотелось встать рядом с Морозовым, плечом к плечу. Показать, что я тут не просто так.

— Таисия Сергеевна Мещерина, — сказала я. — Можно просто Таисия.

— Таисия, — кивнула инспектор. — Сколько вам лет, если не секрет?

— Двадцать восемь.

Она что-то записала в блокнот.

— И чем вы занимались до замужества?

— Я врач-реабилитолог. Работаю в центре «Мещерин», это семейная клиника.

— Благотворительная, между прочим, — добавил Морозов. — Таисия помогает детям с особенностями развития.

Я покосилась на него. Он смотрел на Ольгу Петровну с вызовом, но я вдруг поняла: он не хвастается. Он расхваливает меня, как товар. «Смотрите, какая хорошая, с идеальной репутацией, врач, детей лечит, берите — не пожалеете».

Инспектор снова записала.

— И как давно вы знакомы с Леонидом Андреевичем?

Мы переглянулись. Я почувствовала, как между нами пробежало напряжение. Если скажем правду — несколько дней — это вызовет вопросы. Если соврём — могут проверить.

— Неделя, — сказал Морозов спокойно. — Но нам хватило.

Ольга Петровна подняла бровь.

— Неделя? И уже брак? Не быстро ли?

— А чего тянуть? — Морозов усмехнулся. — Я человек взрослый, она тоже. Увидел — понял: моя. Зачем время терять?

Я чуть не поперхнулась. Он сказал это так естественно, будто правда верил в эту херню. Будто я действительно была «его» с первого взгляда.

Инспектор перевела взгляд на меня.

— А вы, Таисия? Тоже так быстро прониклись чувствами?

Я смотрела на Морозова. На его карие глаза, на жёсткую линию челюсти, на руки, которые сейчас спокойно лежали на подлокотниках кресла, хотя я знала, что внутри у него всё кипит. И вдруг поняла: надо блефовать ради всего того, что поставлено на кон.

— Знаете, — сказала я, глядя прямо на Ольгу Петровну, — я за свою жизнь видела много мужчин. Но когда он... — я кивнула на Морозова, — когда он на меня посмотрел в первый раз, у меня внутри всё перевернулось. Бывает же такое, да? Вроде взрослая, а туда же, влюбилась как девчонка.

Я сама не верила тому, что говорила. Но голос звучал уверенно, слова лились, будто я месяц репетировала, и я даже легко улыбнулась, пытаясь изобразить вселенское счастье от моего скоропостижного замужества. Интересно, это у меня талант актрисы открылся?

Ольга Петровна смотрела на меня очень внимательно. Потом перевела взгляд на Морозова, на наши кольца, снова на меня.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Теперь покажите комнату девочки.

Мы поднялись на третий этаж. Я старалась идти спокойно, но адреналин внутри меня зашкаливал. За спиной слышались шаги Ольги Петровны и её помощника — тот всё время спотыкался и что-то чертил в планшете.

Я открыла дверь в детскую.

Комната Алисы была большой, светлой, с высокими окнами, выходящими в сад. У стены стояла кровать под балдахином из белого кружева, подушки с вышивкой, на одеяле плюшевый единорог. Рядом стоял стеллаж с игрушками. В углу был маленький столик, заваленный бумагой и фломастерами.

Алиса сидела на ковре. Увидев нас, она сжалась, втянула голову в плечи, будто хотела исчезнуть.

— Здравствуй, Алиса, — Ольга Петровна шагнула в комнату, присела на корточки. — Я тётя Оля, я пришла познакомиться.

Глаза у девочки были испуганные, руки прижаты к груди.

— Она не говорит, — тихо сказала я. — У неё психогенный мутизм. После смерти матери.

— Я знаю. — Инспектор оглядела комнату. Провела пальцем по полке — чисто. Заглянула в шкаф — там аккуратно сложенные вещи. — Условия хорошие. Но мне важно увидеть, как вы взаимодействуете с ребёнком.

Я опустилась на пол рядом с Алисой. Не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки.

— Привет, — сказала я тихо. — Я посижу с тобой, хорошо?

Алиса молчала. Но краем глаза следила за мной. Я знала такой взгляд — она проверяла, можно ли верить.

Я протянула руку к её рисункам. Взяла один, на котором были нарисованы котик и собачка.

— Красиво, — сказала я. — Ты сама рисовала?

Алиса чуть заметно кивнула.

Ольга Петровна за спиной что-то записала в блокнот.

Я взяла фломастер. Протянула Алисе. Девочка смотрела на мою руку, на фломастер. И взяла.

У меня внутри всё сжалось. Она взяла. Сама.

Алиса провела линию на чистом листе. Потом ещё одну. И вдруг нарисовала цветок — похожий на те, что я рисовала в прошлый раз.

Глава 11

Вечером я была в своей комнате и пыталась переварить прошедший день. Слишком много всего за один день. Свадьба, обед, опека, Алиса... Голова шла кругом.

Я сидела на кровати, поджав под себя ноги, и машинально крутила в руках рисунок, подаренный Алисой.

В дверь постучали.

Я вздрогнула, сунула рисунок под подушку.

— Да, входите.

Дверь открылась. На пороге стояла Варвара.

Без фартука, в простом тёмном платье с длинным рукавом, с распущенными волосами, она выглядела другой. Безобидной, что ли.

Но я уже знала — безобидных в этом доме нет.

— Таисия Сергеевна, — сказала она тихо. — Можно войти?

— Входите.

Она сделала несколько шагов, остановилась, сцепила руки перед собой.

— Я должна кое-что сказать вам, — начала она. — Вы, наверное, заметили, что я не в восторге от вашего появления.

Я усмехнулась.

— Спасибо, что просветили. А то я уж думала, мне показалось.

Она пропустила сарказм мимо ушей.

— Я работала у Корсаковых с самого детства Лизы. Я её любила. По-настоящему. Когда она вышла замуж и переехала сюда, я поехала за ней. Она была хорошей. Доброй. А он... — Варвара запнулась, подбирая слова. — Он её не сберёг.

Я молчала. Смотрела, как свет настольной лампы выхватывает из полумрака её лицо, прорисовывая каждую морщину, каждую складку у губ. В этом свете она казалась старой и очень усталой.

— Я знаю, что вы думаете, — продолжила она. — Что я старая дура, которая застряла в прошлом. Может, так и есть. Но я осталась здесь только ради Алисы. Мне её жаль. Девочка растёт без матери, с этим... с ним. А теперь ещё и вы появились.

— И что с того? — спросила я.

— А то, что вы здесь чужая. — Варвара подняла подбородок. — Я не знаю, зачем вы здесь. Может, из-за денег. Может, по другим причинам. Но я не верю, что вы тут по любви. Такие, как вы, за таких, как он, по любви не выходят.

Мои губы дрогнули в невесёлой улыбке.

— Вы так уверенны в своей правоте?

— Я старая. Я многое видела. — Она сделала паузу. — Корсаковы — другие. Они Алисочку любят. И хотят забрать не из-за вредности, а потому что переживают за неё. Я с ними говорила. Они обещают, что девочке будет хорошо.

У меня внутри всё похолодело.

— Вы с ними говорили? — переспросила я. — С Корсаковыми?

— Да. — Варвара смотрела прямо. — И буду говорить. Как только опеку отдадут им, я сразу уйду к ним работать. А здесь оставаться не хочу. С ним. С вами.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает злость. С каждой секундой всё сильнее, пока не начало жечь грудь изнутри.

— Это вы позвонили в опеку? — спросила я прямо. — Сообщили, что Морозов женился?

Варвара замерла. Всего на секунду. Но я заметила, как дрогнули её веки.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаете. — Я встала с кровати, подошла ближе. Теперь мы стояли друг напротив друга, как два бойца перед схваткой. — Вы им сливаете всё, да? Корсаковым. Рассказываете, что тут происходит. А они уже звонят куда надо.

Она молчала. Только сжала губы.

— И что вы им сегодня сказали? — спросила я. — Что я здесь? Что мы поженились? Про любовь с первого взгляда им тоже уже доложили?

— Я сказала правду, — ответила она тихо. — Они имеют право знать.

— Они имеют право сломать жизнь ребёнку? — Я почти кричала, но сдерживалась. — Вы видели Алису сегодня? Видели, как она ко мне потянулась? Она только-только начала выходить из своего кокона. А если её забрать к Корсаковым, которые будут настраивать против отца, она вообще с ума сойдёт! Вы этого хотите?

Варвара смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то... сомнение? Или просто усталость?

— Не вам решать, что для девочки лучше. Вы её совсем не знаете, — сказала она после долгой паузы. — Вы правда думаете, что я желаю Алисе зла? Я её с пелёнок знаю. Я её люблю. Я хочу, чтобы она была в безопасности. А здесь... здесь никогда не будет безопасности. Пока он здесь.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.

Дверь щёлкнула. Я осталась одна.

Я всё стояла и смотрела на закрытую дверь, будто ждала, что Варвара вернётся и скажет что-то ещё.

Но нет.

Я медленно опустилась на край кровати. Мысли разбегались, как тараканы от света, и поймать хоть одну не получалось.

Варвара. Она сливает инфу Корсаковым. С её подачи они позвонили в опеку. И она будет продолжать сливать им информацию.

Я должна сказать Морозову.

Но если я скажу — он её уволит. Вышвырнет вон. Но тут её можно хотя бы контролировать. Может, она не одна? Может, в доме есть ещё люди, которые работают на Корсаковых?

Я закрыла глаза.

Нет. Пока рано ему говорить. Я сама за ней послежу. Сама всё выясню. Буду слушать, смотреть, запоминать. А когда пойму, что происходит на самом деле...

Тогда решу.

Я посмотрела на подушку, под которой лежал рисунок Алисы. Достала его, разгладила на коленях.

Цветок. Простой, детский, корявый.

— Я помогу тебе, маленькая, — прошептала я в пустоту. — Всё наладится.

И в этот момент за дверью скрипнула половица.

Я замерла. Прислушалась.

Тишина. Больше ни звука.

Бесшумно подошла к двери, взялась за ручку, выдохнула и рывком распахнула.

Коридор был пуст. Только в дальнем конце, у лестницы, мелькнула и растаяла тень.

Глава 12

Утро выдалось солнечным. Впервые за всю эту ноябрьскую серость небо раздвинулось, и в окна полился такой яркий свет, что я зажмурилась, когда открыла шторы.

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела в сад. Там, за стрижеными кустами и голыми ветками деревьев, виднелась детская площадка. Горка, качели, песочница с навесом. Всё новенькое, чистое, но совершенно нетронутое. Будто игрушка, которую купили, поставили и забыли.

Алиса там никогда не гуляла. Я это почему-то знала. Полтора года взаперти. Для ребёнка это очень плохо. Наверное, няни пытались, но Алиса впадала в истерику, стоило вывести её за порог. А Морозов... он, видимо, решил, что лучше тишина в доме, чем лишняя травма для дочери. Заперлись оба в своём Логове и сидят.

Но кто я такая, чтобы лезть со своими советами?

В дверь постучали. Я обернулась.

— Да?

Вошла горничная, девушка, которую я видела мельком в первый день. Кажется, её звали Настя. Она была совсем юная, лет девятнадцать, с круглым лицом и испуганными глазами. Форменное платье сидело мешковато, будто с чужого плеча. Остановилась у порога, не решаясь подойти ближе.

— Таисия Сергеевна, завтрак готов. Леонид Андреевич уже уехал по делам, велел не ждать.

— Спасибо.

Я спустилась в столовую, быстро проглотила омлет и кофе. Перед глазами стояло одно: площадка, солнце, Алиса. Надо попробовать. Сейчас же.

После завтрака я поднялась на третий этаж. Постучала в детскую и, не дожидаясь ответа (его всё равно не было), вошла.

Алиса сидела на ковре посреди разбросанных игрушек. В руках она держала куклу — длинноволосую блондинку в розовом платье — и сосредоточенно расчёсывала ей волосы пластмассовой расчёской.

Я присела на корточки в паре метров от неё.

— Привет, — сказала я. — Смотри, какое солнце на улице. Помнишь, в мультике про котёнка Гава, когда они с щенком на чердаке от грозы прятались, а потом дождь закончился и солнце выглянуло? И сразу так хорошо стало, даже гулять захотелось.

Алиса даже не подняла голову. Только продолжила расчёсывать куклу.

Я помолчала, потом добавила:

— Там, в саду, есть площадка. Горка, качели. И песочница. Я в детстве обожала песочницы. Мы с дедом строили замки, а потом приходили соседские мальчишки и всё ломали. Я ревела, а дед говорил: «Не реви, Тая. Завтра построим новый, ещё лучше».

Никакой реакции.

Я вздохнула. Осмотрелась. В углу комнаты, рядом с шкафом, стояла коробка с игрушками для улицы — ведёрки, совки, формочки, машинки. Всё новенькое, с ценниками. Видимо, купили когда-то в надежде, что девочка захочет гулять. И так и оставили пылиться.

Я подошла к коробке, нарочно громко шурша, достала ведёрко и совок.

— Смотри, какие красивые, — сказала я, показывая ей формочки. — Жёлтые, яркие. Пойдём? Можешь просто посидеть рядом, если не хочешь играть. Подышать воздухом. Хочешь, попробуем?

Алиса замерла. Перестала расчёсывать куклу. Подняла голову, и я физически почувствовала этот взгляд. Он был изучающим, будто она решала: можно ли мне верить?

Потом отложила куклу, встала и подошла к шкафу. Открыла дверцу и достала с нижней полки розовую куртку и шапку с помпоном. Просто достала и положила на кровать. Глядела на меня.

— Хочешь пойти? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось как бешеное.

Алиса кивнула

Я вздохнула с облегчением. Получилось.

Мы вышли в сад через стеклянную дверь в гостиной. Алиса шла медленно, оглядываясь по сторонам, будто впервые видела эти кусты, эти дорожки, это небо. Чёрт, может, так и было. Сколько она вообще выходила на улицу за последние полтора года?

Я взяла с собой ведёрко, совок и пару формочек, которые нашла в коробке. По пути рассказывала про своё детство: про то, как мы с дедом ездили на дачу, как я падала с велосипеда и разбивала коленки, как бабушка пекла пирожки с капустой. Алиса молчала, но слушала. Я видела по тому, как она чуть поворачивала голову в мою сторону, когда я начинала новую историю.

Песочница оказалась большой, с деревянными бортиками и навесом от солнца. Песок был чистым, почти белым, явно меняли недавно.

Алиса остановилась, не дойдя до песочницы пары метров. Наблюдала за мной и не решалась подойти ближе.

Я села прямо на бортик, поставила ведёрко рядом.

— Знаешь, мне тут самой нравится, — говорю я, закапывая руки в песок. — Спокойно так. Обожаю возиться в песке. Очень успокаивает.

Алиса стояла, смотрела на песок. Потом медленно, очень осторожно ступила в него одной ногой. Замерла. Потом второй.

Я взяла совок и начала копать.

— Здесь будет башня, — объявила я. — Самая высокая. Чтобы принцесса могла наблюдать за звёздами. У твоей куклы, кстати, есть имя? А то я видела ту блондинку, которую ты расчёсывала. Красивая.

Алиса молчала. Но опустилась на корточки и взяла совок.

Мы копали. Я рассказывала про свою клинику, про деда, про то, как однажды на занятии один мальчик с ДЦП впервые сам поднял ложку и как его мама плакала от счастья. Алиса слушала. Иногда замирала, но потом снова начинала копать.

Через полчаса у нас получилось нечто, отдалённо напоминающее замок. Алиса сидела на корточках, вся перепачканная песком, и смотрела на творение.

— Красиво, — сказала я. — Настоящее произведение искусства. Прямо как в журналах с красивыми домами.

Она подняла на меня глаза. И улыбнулась, чуть-чуть, одними уголками губ.

У меня дыхание перехватило.

— Алиса... — начала я.

Я не слышала, как подъехала машина. Видимо, он вернулся незаметно.

И в этот момент раздался голос:

— Какого хрена вы тут делаете?

Я подняла голову.

Морозов стоял в двух шагах от песочницы. В деловом костюме, с перекошенным от злости лицом. Телефон он сжимал так, будто хотел раздавить.

— В смысле? — я непонимающе моргнула. — Гуляем.

— Я вижу, что гуляете. — Он шагнул ближе. — Кто тебе разрешил выводить её на улицу?

Визуализация 2

Дорогие читатели!

А теперь позвольте представить следующих героев.

Алиса. Семь лет. С того дня, как не стало мамы, она не сказала ни слова. Полтора года молчания. Но теперь, когда в их доме появилась Тая, по-тихоньку появилась надежда, что девочке можно помочь.

Варвара. Экономка в доме Морозовых. Она служила ещё Лизе, первой жене Леонида. Варвара не принимает новую хозяйку. И честно говорит об этом Тае в лицо. Для неё Таисия — чужая. Но Варвара - не враг, она искреене хочет счастья Алисе.

Марк. Уже десять лет является правой рукой Леонида Морозова. Телохранитель, водитель, человек, которому Лео доверяет как самому себе.

Глава 13

Птицы не ответили. Только где-то каркнула ворона.

Я просидела в саду ещё минут двадцать. Просто сидела на бортике песочницы, разглядывала замок, ведёрко, забытое в песке, совок, торчащий из башни. Солнце уже грело по-ноябрьски слабо, но всё ещё было тепло. Редкий день для конца осени.

Мужик психанул. Но почему? Потому что я вывела Алису без спроса? Херня. Он не из тех, кто заморачивается такими формальностями.

Потому что она потянулась ко мне? При нём?

Я вспомнила его лицо в тот момент, когда Алиса протянула руку. Там не было злости. А что тогда?

За спиной захрустел гравий. Кто-то шёл по дорожке, не скрываясь.

Обернулась.

Марк. В своём неизменном сером пальто, с неизменным спокойным лицом. Остановился в паре метров, сунул руки в карманы.

— Таисия Сергеевна, — сказал он. — Вы чего тут мёрзнете?

— Размышляю, — буркнула я. — О том, какой ваш шеф мудак.

Марк усмехнулся. Подошёл ближе, встал рядом. От него пахло табаком и мятной жвачкой.

— Он не мудак. Он просто... — Марк запнулся, подбирая слова. — Он боится.

— Чего?

Марк задержал на мне взгляд на несколько секунд. Потом сказал:

— Вы знаете, что он сейчас сказал? Когда Алису уводил?

Я покачала головой.

— Он сказал: «Я боюсь, что Алиса к ней привыкнет».

Я молчала.

— Она за полтора года ни к кому не тянулась. Даже к нему. А к вам потянулась. Он это видит. И теперь у него в голове одно: она к вам привыкнет, а через год вы уйдёте. Контракт закончится, и вы свалите в закат. А она останется. Снова одна. Снова брошенная.

Мне нечего было сказать. В сотый раз задавая себе один и тот же вопрос: что не так с этим мужиком? Я же к его дочери — с теплом, с заботой. А он... Морозов. Странный, чёрствый, непробиваемый Морозов.

— Он не умеет это объяснять, — продолжил Марк. — Он вообще не умеет говорить о чувствах. У него вместо этого — агрессия, крики, тупые запреты. Но суть вы поняли.

— Ревнует, что ли? — спросила я.

— Ревнует. Только не вас. Её. Боится потерять ту маленькую ниточку, которая у них ещё есть. И боится, что вы эту ниточку перетянете на себя. А потом уйдёте, и она оборвётся.

— Понятно, — сказала я. — Спасибо, Марк.

— Не за что.

Он развернулся и пошёл к дому. Я осталась сидеть.

Провела так ещё минут десять. Потом встала, отряхнула джинсы от песка и направилась к двери.

Ревнует, значит. Боится. Ну я ему сейчас покажу, как со мной так разговаривать. И в терапию лезть. Я не какая-то там нанятая дура, которую можно послать и забыть. Я — профессионал. И если он хочет, чтобы его дочь заговорила, он будет делать так, как я скажу. А не носиться по саду с криками, как угорелый.

Я шла к дому и внутри всё кипело. Злость, обида, какая-то дикая смесь. Но где-то глубоко — страх. А вдруг он меня выгонит? Вдруг права Варвара, и он действительно опасен?

Остановилась у входной двери, перевела дух. Сделала шаг в дом.

Куртка упала на идеально чистый пол особняка. В другое время я бы постеснялась, подняла, извинилась. Сейчас мне было насрать. Злость перевешивала всё. В несколько шагов пересекла холл, взлетела по лестнице, прошла коридор второго этажа. Кабинет Морозова был в конце, тяжёлая дубовая дверь с бронзовой ручкой.

Я остановилась ровно на секунду. Выдохнула. Рванула ручку вниз и шагнула внутрь.

Кабинет был строгим, почти аскетичным. Ни одной лишней вещи. Книжный шкаф с ровными рядами томов — юриспруденция, психология, несколько книг на английском. На стене — дипломы, сертификаты. Ни одной фотографии. Ни жены, ни дочери. Будто он вырезал их из своей жизни, чтобы не так больно было.

Он сидел за столом. Перед ним раскрытый ноутбук. При моём появлении поднял голову.

— Я не звал.

— А мне плевать.

Подошла к столу. Встала напротив, упёрлась руками в столешницу. Дорогое дерево, гладкое, прохладное под ладонями.

— Что это было в саду?

— Ты вывела ребёнка без спроса. Я сказал, что так не пойдёт. Всё.

— Не ври. — Я смотрела прямо в его карие глаза. — Ты себя так повёл не из-за этого. И ты знаешь почему.

Он молчал. Я видела, как ходят желваки под кожей, как пальцы сжимаются в кулак и разжимаются снова.

— Боишься, что Алиса ко мне привяжется, — сказала я прямо. — Так?

— С чего ты взяла?

— Марк сказал.

Он дёрнулся. Скривился так, будто я ему в больной зуб ткнула.

— Марк много болтает.

— Он правду сказал. — Я не отступала. — Боишься. И поэтому решил, что лучше запереть её снова в четырёх стенах, чем дать шанс.

Он встал. Медленно, тяжело. Теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые только столом.

— Ты не понимаешь. — Голос низкий, уставший. — Ты здесь временно. Через год тебя не будет. А она останется. И если она привыкнет к тебе, если она тебя полюбит, а ты...

— Что я?

— Уйдёшь, — закончил он жёстко. — И ей снова будет больно. Снова. Я не хочу, чтобы моя дочь ещё раз через это проходила. Она уже потеряла мать. Ещё одну потерю она не переживёт.

— Думаешь, я смогу просто взять и уйти? — спросила я тихо.

— А что, нет? — усмехнулся он горько. — Контракт есть контракт. Ты получишь свою клинику, я — опеку. И разбежимся. Даже не оглянемся.

— С чего ты взял, что не оглянусь?

Повисла пауза. Он не отводил от меня глаз. Так долго, что я насчитала пять ударов пульса в висках.

— Я слышал, — признался он наконец. — Вчера. Твой разговор с Варварой. Последнюю фразу.

Я замерла. Вспомнила: вечер, закрытая дверь, рисунок Алисы под подушкой. Я достала его, разгладила на коленях и прошептала в пустоту: «Я помогу тебе, маленькая. Всё наладится».

— Подслушивал?

— Это мой дом. Я имею право знать, что в нём происходит.

— И что? — спросила я. — Что тебе не так?

— Мне не так, что ты тоже привязываешься. — Он обошёл стол. Остановился в шаге. — Ты с ней возишься, как с родной. Строишь эти чёртовы замки в песочнице. А через год что? Скажешь «пока» и уйдёшь?

Глава 14

Я поднялась на третий этаж и тихонько постучала в дверь детской. Никто не ответил, но я уже привыкла. Вошла.

Алиса сидела на ковре, разложив вокруг себя кукол. Блондинка в розовом платье, которую я уже видела, брюнетка в красном, пупсы в ползунках. Штук пять, не меньше. Девочка сосредоточенно рассаживала их по кругу, будто устраивала чаепитие.

— Привет, — сказала я, присаживаясь на корточки рядом. — У тебя тут целая компания. А меня возьмёте?

Алиса подняла голову. Чуть заметно кивнула и подвинула ко мне пупса в ползунках.

Я взяла пупса, усадила его рядом с блондинкой.

— Ой, смотрите, — заговорила я за пупса писклявым голоском, — а у нас новая соседка! Такая красивая кукла! Давайте знакомиться?

Алиса смотрела на меня. Потом медленно взяла блондинку и поднесла её к пупсу.

— Привет, — будто сказала она, наклонив голову куклы.

— А давайте чай пить? — продолжила я за пупса. — Я слышал, тут где-то есть чашки?

Алиса потянулась к игрушечному сервизу, стоящему рядом. Достала две крошечные чашки, поставила перед куклами.

Мы играли так минут двадцать. Я говорила за пупса, она — беззвучно за блондинку. Потом Алиса взяла брюнетку, поднесла к моему пупсу и замерла, будто ждала чего-то.

— Хочешь, чтобы я и за неё говорила? — спросила я. — А кто она? Сестра? Подруга?

Алиса пожала плечами. Потом показала на блондинку, потом на брюнетку, потом на себя.

— Ты хочешь, чтобы они все вместе дружили?

Она кивнула.

— Это мы можем.

В дверь постучали. Я обернулась.

На пороге стояла Настя, та молоденькая горничная. В руках она держала поднос с яблочным соком и печеньем.

— Таисия Сергеевна, — сказала она робко. — Варвара Степановна велела принести полдник. Для Алисы.

— Спасибо, Насть. Поставь сюда.

Она поставила поднос на столик и уже собралась уходить, когда я заметила, что в комнате, кроме игрушек, почти нет книг. Пара потрёпанных раскрасок, какой-то букварь — и всё.

— Насть, — окликнула я. — А где у Алисы книги? Для чтения на ночь, сказки там?

Настя остановилась, обернулась.

— Так у Леонида Андреевича библиотека огромная, — сказала она. — На первом этаже, за холлом. Там и детские есть, я видела. Много.

— А сюда почему не принесли?

Настя замялась.

— Ну... Алиса раньше не просила. А Леонид Андреевич читает только то, что Варвара ему подсовывает. Она приносит — он читает. Она забирает — он ждёт следующую.

Я кивнула.

— Поняла. Спасибо.

Настя выскользнула за дверь. А я посмотрела на Алису.

— Хочешь, я схожу в библиотеку и выберу для нас книжку? На ночь почитаем.

Алиса подняла глаза. Задумалась. Потом кивнула.

— Тогда я быстро. А ты пока с куклами, хорошо? Я скоро вернусь.

Я вышла в коридор и направилась к лестнице.

Библиотека оказалась на первом этаже, сразу за холлом. Я заходила сюда мельком во время экскурсии, но тогда только глянула и забыла.

Сейчас я толкнула тяжёлую дубовую дверь и замерла на пороге.

Это было красиво. Огромная комната, залитая светом из высоких окон. Стены от пола до потолка уставлены стеллажами с книгами. Кожаные кресла, низкий столик, торшер с зелёным абажуром. В углу — лестница-стремянка на колёсиках, чтобы доставать книги с верхних полок. Пахло старой бумагой и деревом.

Я прошла внутрь. Провела пальцем по корешкам. Кожаные переплёты, золотое тиснение, классика. Тургенев, Достоевский, Толстой. Выше — английские издания, французские. Собрания сочинений, энциклопедии.

Детские книги, судя по всему, были в дальнем конце, у окна. Я направилась туда, разглядывая полки.

И вдруг остановилась.

Между стеллажами, в самом углу, стоял небольшой дубовый шкафчик. Закрытый. Не такой, как остальные. Старый, тёмный, с резными дверцами. Он не вписывался в общий строй светлой библиотеки.

Я подошла ближе. Потянула ручку.

Заперто.

Странно. В библиотеке, открытой для всех, запертый шкаф.

Я оглянулась. В комнате никого не было.

Пальцы сами собой скользнули по верхней кромке шкафа. Пыльно. И вдруг нащупали что-то холодное.

Ключ. Странно, что его не убрали. Или здесь всегда так хранят секреты?

Я замерла. Смотреть чужие тайны — последнее дело. Тем более в доме, где я всего пару дней. Тем более когда сам Морозов просил не лезть.

Но чёрт бы побрал это любопытство.

Я вставила ключ в замочную скважину. Повернула.

Щелчок. Дверца открылась.

Внутри были фотографии. Много. Старые, выцветшие, в рамках и без. Лиза. С Алисой младенцем. С Морозовым на свадьбе. Одна — совсем юная девушка с родителями. Корсаковы, надо полагать.

Я осторожно перебирала снимки, рассматривая лица.

Под фотографиями лежала папка. Плотная, картонная, с надписью от руки: «Корсаковы».

Открыла.

Документы. Много. Выписки со счетов, договоры, какие-то финансовые отчёты. Я не специалист, но цифры впечатляли. Корсаков-старший был очень богат. Очень. Нефть, недвижимость, активы за границей.

Дальше — досье. На брата Лизы, Кирилла Корсакова.

Я пробежала глазами. Долги. Крупные, очень крупные суммы. Наркотики — упоминания о задержаниях, которые почему-то не дошли до суда. Казино — постоянные проигрыши, векселя, расписки. И снова долги.

Я перелистнула страницу. Здесь было интереснее. Переписка. Письма Кирилла к кому-то, где он просит «ещё немного времени» и обещает «уладить вопрос с сестрой». Откуда у него могли быть эти письма?

«Сестра не хочет подписывать бумаги. Говорит, что муж не позволит. Если он узнает, нам конец. Надо что-то делать».

Я похолодела.

Что за бумаги? И почему Лиза не хотела подписывать?

— Господи, — прошептала я.

За спиной скрипнула половица.

Я окаменела. Ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Медленно, очень медленно закрыла папку. Сунула обратно в шкаф. Задвинула дверцу. Ручка не слушалась, пальцы дрожали

Глава 15

Я обернулась.

В проёме между стеллажами стоял Морозов.

Изучал меня. Лицо не выдавало ни единой эмоции.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он тихо. Слишком тихо.

Я сглотнула.

— Книги искала. Для Алисы.

Взгляд его упал на шкаф. На ключ, который я так и не вынула.

Он всё понял.

В следующую секунду я уже вжималась спиной в холодную стену. Он возник передо мной так быстро, что я не успела даже моргнуть. Ладонь легла на горло. Не сдавила, просто обозначила границу. Но я чувствовала, как напряжены его пальцы, как вибрирует в них сдерживаемая сила.

— Я же просил не лезть, — его голос звучал ледяным шёпотом. — Просил не совать свой нос куда не надо.

Встретилась с ним взглядом. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные. Сталь. Холодная, твёрдая, непробиваемая сталь человека, который привык решать вопросы без лишних слов.

— Я просто искала книги, — выдохнула я.

— Врёшь.

Его пальцы чуть сжались. Не больно, но предупреждающе. Достаточно, чтобы я поняла: одно неверное движение, и этот разговор закончится иначе.

— Ты даже не представляешь, во что влезла, Таисия.

— Я никому не скажу, — быстро произнесла я. — Ни про шкаф, ни про то, что там увидела. Клянусь.

— Дело не в том, скажешь ты или нет. — Он склонился ближе, почти касаясь губами моего виска. — Дело в том, что теперь ты — часть этого. Ты видела то, чего не должна была. И это может стоить тебе жизни.

Я смотрела в его глаза и понимала: он не блефует. Если я сделаю шаг не туда, он меня сотрёт в порошок.

Чёрт бы побрал моё любопытство. Мне по-настоящему стало страшно.

Он ничего не говорил. А я чувствовала себя мышью, которую кот прижал лапой и теперь решает — поиграть или сразу съесть.

— Я никому не скажу, — повторила я. — Я здесь ради Алисы. И ради неё буду молчать.

Морозов долго изучал моё лицо. Потом разжал пальцы, отпустил моё горло и сделал шаг назад.

— Убирайся, — сказал глухо.

Я не двигалась.

— Леонид...

— Вон. — Он отвернулся, сунул руки в карманы. Плечи напряжены, спина — как струна. — Пока я не передумал.

Я вышла. Дверь за мной закрылась тяжело, с противным скрипом.

В коридоре меня накрыло. Прислонилась к стене, потому что ноги перестали держать.

— Жива?

Подняла голову. Марк стоял в паре метров. Вид у него был такой, будто он всё это время ждал здесь.

— Вроде, — выдавила я.

— Пойдём, — кивнул он в сторону кухни. — Чаю выпьешь. Не помешает.

Я хотела отказаться, но ноги сами пошли за ним.

На кухне было тепло и тихо. Марк поставил чайник, достал две кружки. Я села за стол, обхватила себя руками. Всё ещё трясло.

— Он всегда такой? — спросила я, глядя, как Марк заваривает чай.

— Какой?

— Дикий.

Марк усмехнулся. Поставил передо мной кружку, сел напротив.

— Он просчитывает всё на десять шагов вперёд. Людей, обстоятельства, риски. Поэтому и жив до сих пор. — Он помешал чай. — Но когда в его планы врывается что-то, чего он не учёл... да, может быть жёстким.

Я сделала глоток. Чай обжигал, но это было приятно. Хоть что-то, что отвлекало от внутреннего холода.

— Марк, — я подняла на него глаза. — А что случилось с Лизой? На самом деле?

Он замер с кружкой в руках. Уставился в окно, за которым чернел ноябрьский вечер.

— Ты не отстанешь?

— Нет.

Он вздохнул. Отхлебнул чай, помолчал. Потом заговорил, будто вытаскивал слова из самой глубины.

— Последние две недели она была сама не своя. Боялась. Чего-то или кого-то. Запиралась в комнате, не выходила к гостям. Даже от Алисы старалась держаться подальше. Хотя она для неё была всем.

Я слушала, боясь дышать.

— Леонид места себе не находил. Пытался говорить с ней — она молчала. Пряталась. А он... он не из тех, кто выбивает правду силой. Ждал. Думал, сама оттает.

Марк сделал ещё глоток.

— В ту ночь они поссорились. Крики стояли такие, что вся прислуга слышала. Она что-то кричала про «не лезь», про «ты не понимаешь». Он орал, чтобы она сказала, что происходит. А через несколько часов...

Он замолчал. Отвёл глаза.

— Это случилось глубокой ночью, часа в три, — продолжил Марк. — Охрана слышала глухой удар. Но дождь как раз начался, ветер поднялся. Подумали, что ветка упала или что-то сорвало с крыши. Выглядывать не стали.

Он вздохнул. Шумно, тяжело, будто сбрасывал груз, который тащил слишком долго.

— А утром он вышел на крыльцо и...

Я перестала дышать.

— Сам нашёл? — ужаснулась я.

Марк подтвердил и, помедлив, добавил:

— Они спали раздельно. После той ссоры она ушла в свою спальню. Он — в свою. Думал, даст ей время остыть, утром поговорят. А утром...

Он не договорил, но я и так всё поняла.

Перед глазами встала картина: серый рассвет, открытая дверь, гранитные ступени, на которые я сама поднималась в тот первый вечер. И он, выходящий на крыльцо...

— С тех пор он практически не спит по ночам, — глухо сказал Марк. — Говорит, работа. Но я знаю, он просто боится закрывать глаза. Потому что каждый раз видит это.

Услышанное никак не укладывалось в голове.

— Думаешь, он её... — начала я, но Марк меня перебил. Жёстко, почти зло.

— Нет. Он не убивал. Я знаю точно. Он любил её больше жизни. До сих пор любит, хотя прошло полтора года, и он это никогда не покажет. Но я вижу.

Он взглянул на меня.

— Но доказать не могу. И никто не может. Были только они двое. Она кричала, он кричал. А потом — тишина. И утром — труп.

Я откинулась на спинку стула.

— И никто не видел, что там произошло? Совсем никто?

Марк покачал головой.

— Алиса была в доме. Спала. Прислуга — по своим комнатам. Охрана — на первом этаже. Никто ничего не видел.

Он допил чай, поднялся.

— Так что теперь ты знаешь всё, что знаю я. Толку от этого — ноль.

Марк направился к двери, но остановился.

Глава 16

Глава 16

Ночь тянулась бесконечно.

Я лежала в кровати, уставившись в тёмный потолок, и прокручивала в голове вчерашнее. Холодные пальцы на горле. Нет, он не делал мне больно, но обозначил границу так чётко, что я до сих пор чувствовала это прикосновение. Особенно в память въелся его взгляд… Хищный. Собственнический. Такой, от которого у меня подогнулись бы колени, если бы я уже не стояла у стены.

Провела ладонью по шее, туда, где совсем недавно были его пальцы. Кожа горела. И не только там. Закусила губу, прогоняя наваждение. Но тело не слушалось. Соски затвердели, коснувшись прохладной простыни. Между ног запульсировало, разливаясь тягучим теплом. Я представила, что его рука не убралась, а скользнула ниже. Что он не просто обозначил границу, а перешёл её. Сжал мои бёдра, прижал к стене сильнее, впился в губы поцелуем...

Простыня подо мной намокла. Я сжала зубы, чтобы не застонать.

— Ты с ума сошла, — прошептала я. — Совершенно ненормальная.

Я прикрыла глаза, и перед внутренним взором снова встал он. Его тёмные глаза, тяжёлый взгляд, от которого внутри всё сжималось и одновременно плавилось. Я представила, что это его руки на моём теле, а не мои собственные. Что это он проводит ладонью по моему животу, спускается ниже, накрывает холмик под трусами.

Пальцы скользнули под резинку, в мокрую, горячую киску. Я выгнулась, прикусывая губу, чтобы не застонать в голос. В голове только он. Его пальцы на моей шее, его дыхание на виске, его голос, низкий, вибрирующий, от которого по коже бежали мурашки.

Представила, что он сейчас здесь. Что это он раздвигает мои бёдра, он входит в меня, резко, жадно, без нежности. С той же хищной собственнической силой, с какой сжимал моё горло. Что это он заставляет меня выгибаться и стонать, вбиваясь глубже.

Дыхание сбилось. Я работала пальцами быстрее, представляя его лицо, его запах, его напряжение. Тело горело, низ живота сводило сладкой судорогой.

— Лео... — выдохнула я, сама не заметив, как сорвалось с губ.

И в этот момент меня накрыло. Волна прокатилась по телу, вышибая воздух из лёгких, заставляя выгнуться дугой и вцепиться свободной рукой в простыню. Я закусила губу, чтобы заглушить рвущийся наружу стон.

Несколько секунд просто лежала, тяжело дыша, чувствуя, как пульс затихает где-то внизу живота.

Потом открыла глаза — взгляд ещё не фокусировался.

— Ну и дура, — сказала я вслух. — Конченая дура.

Но в груди всё ещё жило это навязчивое чувство.

Вот так, после таких мыслей, я и уснула. Сладко, без задних ног. Видимо, разрядка пошла на пользу.

Утро встретило меня привычной ноябрьской серостью. Ни проблеска солнца, ни шанса на что-то хорошее.

Я села на кровати, потянулась. Тело приятно ныло после ночного расслабления.

— Тая, ты больная, — пробормотала я, опуская ноги на пол. — Леонид возможно убийца, он вчера чуть не придушил тебя, а ты...

Я замолчала, потому что продолжать эту мысль было стыдно.

Встала, прошлёпала босиком в ванную. Долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя ночные фантазии. Вода обжигала спину, стекала по груди, по животу, ниже. Ну началось…

— Прекрати, — приказала я себе. — Немедленно.

Выключила воду, замоталась в полотенце. Подошла к зеркалу. Из отражения смотрела раскрасневшаяся женщина с влажными волосами и тёмными глазами.

— Дура, — сказала я своему отражению. — Красивая, но дура.

Надела джинсы, мягкий бежевый свитер, волосы собрала в низкий пучок, оставив пару прядей у лица. Перед зеркалом задержалась дольше, чем обычно. Сама не знаю, зачем. Надеялась выглядеть увереннее, чем чувствовала себя.

Минимум макияжа, только тональник и тушь.

Глубокий вдох. Выдох. Пора.

Я взялась за ручку двери, потянула на себя и окаменела.

Лёня стоял в коридоре. Поднял руку, чтобы постучать, и застыл, когда дверь открылась. Чёрные брюки, тёмно-серая футболка под горло, поверх небрежно накинут пиджак. Было видно, что он не очень давно встал с постели, но при этом всё равно был как с обложки журнала… Дорогой парфюм — древесный, с нотками табака. Я уже привыкла к этому запаху, он теперь ассоциировался только с ним.

Увидев меня, он чуть прищурился. Скользнул взглядом по лицу, по волосам, по фигуре. Я почувствовала, как краснею. Господи, он что-то заметил?

— Доброе утро, — сказал он. — Не помешал?

— Доброе, — ответила я, надеясь, что голос звучит ровно. — Что-то случилось?

— Надо поговорить. — Он помолчал. — Можно войти?

Я отступила, давая ему пройти. Он переступил порог, прикрыл за собой дверь и остановился, окидывая взглядом комнату. Кровать не убрана, скомканная простыня, подушка на полу. На столике стоит кружка с остатками вчерашнего чая, ноутбук, расчёска.

Занервничала. Почему-то стало стыдно за этот бардак.

— По поводу вчерашнего… — начал он. Я чувствовала, как каждое слово даётся ему с трудом. — Я перегнул. Прости.

Изучала его. Понимала: для человека, который привык решать вопросы по-другому, это «прости» — как зуб мудрости выдрать без наркоза. Он не извинялся никогда. Не перед кем. А тут стоит, подбирает слова, выдавливает их из себя по капле.

— Хорошо, — кивнула я. — Принимаю.

Он выдохнул. Чуть заметно.

— Но нам нужно расставить точки, — продолжил он. Теперь голос твёрже, деловой. — Правила. Чтобы больше не повторялось таких ситуаций.

Я ждала, замерев, боясь пошевелиться.

— Первое. — Он поднял палец. — Ты не лезешь в смерть Лизы. Вообще. Никаких поисков, расспросов, статей в интернете. Забываешь то, что видела в шкафу. Этой темы для тебя не существует.

«Легко сказать — забываю, — подумала я. — Я теперь только об этом и думаю».

— А если кто-то спросит? — уточнила я.

— Если кто спросит, ты без ума от меня. Настолько, что готова закрыть глаза на всё, даже на убийство. Шучу. Но звучать должно убедительно.

— Поняла.

— Второе. — Он шагнул ближе. — Любые странности — слежка, угрозы, подозрительные люди — сразу говоришь мне. Лично. Не Марку, не прислуге. Мне.

Глава 17

— Здесь небезопасно. — Он перевёл взгляд на меня. — Ты хорошая. Слишком хорошая для всего того, что здесь происходит. Я не имел права впутывать тебя в свои разборки. Убирайся, пока цела.

Я ощущала его напряжение каждой клеткой. Чувствовала, что он не хотел, чтобы я уезжала. Но Лео переживал за меня. По-настоящему переживал.

— Нет, — сказала я.

Он дёрнулся.

— Ты не понимаешь…

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Я шагнула к нему. — Я понимаю, что ты не монстр. Понимаю, что ты привык всё решать сам, тащить на себе, не подпускать никого.

— Тая...

— Я не уйду. — Я не отводила взгляд. — Потому что Алиса мне доверяет. Потому что она улыбнулась мне. Я обещала тебе, что смогу помочь девочке.

— Ты дура, — выдохнул он.

— Знаю. Поэтому я никуда не уйду.

Его лицо оставалось непроницаемым. Ни единой эмоции. Только долгая, бесконечная пауза. А затем — едва уловимое движение у губ. Почти улыбка.

— Ладно. Живи. Но потом не говори, что я не предупреждал. Я уехал по делам.

После завтрака я поднялась к Алисе.

Она сидела на подушках у панорамного окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела во двор. За окном серело ноябрьское небо, голые ветки деревьев раскачивались на ветру.

Я присела на корточки рядом.

— Скучаешь? — спросила я тихо.

Она не обернулась. Но я заметила, как дрогнули её плечи.

— Хочешь, расскажу тебе историю? — предложила я. — Про то, как мы с дедом однажды поехали в зоопарк, а там сбежал попугай.

Алиса медленно повернула голову. Встретилась со мной глазами.

— Представляешь, сидим мы на лавочке, едим мороженое, и вдруг — бац! — на голову деду приземляется огромный зелёный попугай. Дед чуть с лавки не упал. А попугай как заорёт: «Дай пожрать, дай пожрать!» Оказалось, его специально так научили.

Уголки губ Алисы дрогнули, она улыбнулась.

— А потом он у деда шапку стащил и улетел. Мы полчаса по зоопарку бегали, шапку ловили. Смеху было...

Алиса с интересом разглядывала меня.

Я вздохнула.

— Жалко, сейчас туда не съездить. Далеко, да и погода... Но когда потеплеет, обязательно выберемся. Втроём. Ты, я и папа.

Она замерла. Потом показала пальцем на дверь.

— Папа? — переспросила я. — Ты папу ждёшь?

Она кивнула.

Я обернулась на дверь и замерла.

Леонид стоял на пороге.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Пиджак висел на сгибе локтя, рукава рубашки закатаны до локтей, оголяли предплечья с проступившими венами. Он был какой-то домашний, расслабленный. Такого я ещё не видела.

— Леонид? — удивилась я. — Ты же уехал.

— Уехал, — подтвердил он. — Проехал полдороги, развернулся и поехал обратно.

Алиса удивлённо глядела на него снизу вверх. Такой папа ей был незнаком.

— Зачем?

Он шагнул в комнату. Подошёл ближе, остановился в паре метров.

— Думал о твоих словах. Всю дорогу думал. — Его взгляд скользнул по мне, потом на Алису. — И решил, что начинать надо сегодня. Сейчас.

— Что начинать?

— Выполнять обещание. — Он опустился на корточки рядом с нами. Теперь мы все трое сидели на полу в детской. — Сегодняшний день — только для вас. Для нас.

Я не верила своим глазам. Этот человек, у которого, по словам Марка, каждая минута расписана на месяц вперёд, отменил все дела, чтобы провести день с дочерью?

— А работа? — спросила я.

— Подождёт. — Он перевёл взгляд на Алису. — Ну что, мелкая, есть идеи?

Алиса подняла на него голову. Потом поднялась, подошла и взяла за руку. Потянула к выходу.

— Куда это мы? — усмехнулся Морозов.

Она показала пальцем вниз, потом на себя, потом на него.

— Вместе? — уточнил он.

Кивок.

— Тогда пошли.

Через полчаса мы сидели в машине. Морозов за рулём, я рядом, Алиса сзади в детском кресле. За окнами мелькали серые улицы, редкие прохожие, мокрые витрины.

— Куда едем? — спросил он.

— В зоопарк, — выпалила я. — Я ей сегодня рассказывала.

Он покосился на меня, но ничего не сказал. Только кивнул.

В зоопарке было почти пусто. Ноябрь, холодно, кому охота таскаться по вольерам? Алиса шла медленно, останавливаясь у каждого окошка. Морозов держался чуть позади — не мешал, но был рядом. Я ловила себя на том, что то и дело оборачиваюсь, проверяю, там ли он.

У вольера с обезьянами Алиса замерла. Одна из мартышек — маленькая, шустрая — скакала по веткам и строила рожицы посетителям.

— Нравится? — спросил Морозов, подходя ближе.

Алиса кивнула.

— Хочешь, куплю тебе такую?

Я фыркнула.

— Домашнюю обезьяну? Серьёзно?

— А что, — он пожал плечами. — Цена меня не волнует.

— Лёнь, она в доме всё разнесёт. Они же как маленькие дети, только с хвостом. И её ещё воспитывать надо. Знаешь, сколько возни?

— Ну, с детьми мы как-то справляемся. — Он посмотрел на Алису. — Справимся?

Алиса взглянула на него. Я видела, как она раздумывает. Потом перевела взгляд на меня.

— Слушай, — сказала я, наклоняясь к ней. — А может, лучше кошку? Ну, правда. Обезьяна — это, конечно, весело, но кошка... Кошка мурлычет, она мягкая, спит на коленях. Ты её кормить будешь, чесать за ушком.

Алиса замерла. Я видела, как она обдумывает.

— Кошки классные, — продолжила я. — Я в детстве мечтала о кошке. Дед не разрешал. У него аллергия была. Но если бы разрешил... я бы взяла самую пушистую, самую ласковую. Чтобы на руках сидела и мурлыкала.

Алиса подняла глаза на отца. Губы дрогнули, пытаясь сложиться в слово, но она только вздохнула и кивнула.

— Кошку, — кивнул Морозов. — Если хочешь.

Девочка кивнула и чуть заметно улыбнулась.

— Хорошо, — сказал он. — Займёмся.

Алиса улыбнулась шире. Взяла меня за руку и потянула дальше, к следующему вольеру. Морозов пошёл следом.

— Ты серьёзно? — шепнула я, когда Алиса убежала чуть вперёд. — Кошку?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Ты же сказала: мурлычет, на коленях сидит. Может, ей это нужно.

Глава 18

Конец ноября и середина декабря пролетели незаметно.

Дни тянулись один за другим. Утром я поднималась к Алисе, мы играли в куклы, рисовали, иногда выходили в сад, если погода позволяла. Девочка потихоньку оживала, смотрела на меня дольше, чем раньше, улыбалась чаще, иногда сама брала за руку. До слов было ещё далеко, но она стала тянуться ко мне. Вчера, например, притащила мне книжку с картинками и ткнула пальцем в медвежонка. Я читала ей вслух полчаса, а она сидела рядом, прижавшись плечом.

Морозов пропадал на работе. Иногда его не было по два-три дня, приезжал поздно, когда Алиса уже спала, и я слышала, как внизу хлопает дверь, как он проходит в кабинет, как Марк, сдав смену, уезжает. По утрам заставала его в столовой редко, чаще он пил кофе на ходу, накинув пальто, уже на выходе.

Но были и вечера, когда он оставался. Мы ужинали втроём. Алиса сидела с нами, иногда даже что-то ела, а не просто ковырялась в тарелке. Морозов рассказывал что-то про дела, я делала вид, что понимаю, Алиса слушала. Потом я уводила её мыться и укладывать спать, а он уходил в кабинет и сидел там до утра.

Так и жили.

За неделю до Нового года в доме запахло хвоей.

Я вышла от Алисы после обеда. Девочку наконец удалось уложить на дневной сон, она капризничала, не хотела спать, всё выглядывала в окно. Спустилась в холл и замерла.

Там стояла ёлка. Огромная, до самого потолка, пушистая, с живым запахом леса. Её только привезли, ещё не украсили, но она уже заполняла собой всё пространство. В воздухе пахло хвоей и мандаринами. Их принесли в корзине на стол. Два запаха смешались, и от этого стало особенно празднично, даже несмотря на серое небо за окном.

Я подошла ближе, провела рукой по веткам. Колючие, пахнут смолой. Сколько лет я не ставила ёлку? В моей квартире не хватало места, да и настроения. А здесь — в пол-холла, под три метра.

— Красотища, — сказала я вслух.

— Леонид Андреевич велел самую большую привезти, — Настя вытирала руки о фартук, улыбалась. — В прошлом году не ставили. Не до того было. А в этом — сказал, надо.

Она не уточнила, кому надо. Алисе? Ему? Мне?

К четырём часам принесли коробки. Алиса спустилась, увидела ёлку и застыла на лестнице. Глядела на неё так, будто увидела чудо. Рот приоткрылся, глаза сияли.

— Нравится? — спросила я.

Она кивнула. Спустилась, подошла, дотронулась до ветки. Вдохнула. И улыбнулась. Каждый раз при виде этой улыбки у меня ёкало сердце.

Я открыла коробку. Шары, сосульки, звёзды, фигурки зверей, домики, шишки, бусы. Алиса запустила руки в игрушки, перебирала их, прижимала к себе.

— Ну что, наряжаем?

Мы начали с нижних веток. Я подавала Алисе игрушки, она вешала. Осторожно, сосредоточенно, будто делала что-то очень важное. Один раз уронила стеклянного зайца. Я затаила дыхание, думая, что сейчас начнётся истерика. Но Алиса только вздрогнула, посмотрела на меня и, убедившись, что я не ругаюсь, осторожно подняла игрушку. Повесила на ветку ниже, чем хотела.

Через полчаса пришла Настя с табуреткой, чтобы можно было вешать игрушки на ветки повыше. Я залезла на табуретку, Алиса подавала мне игрушки, Настя держала табуретку и комментировала, куда лучше повесить.

Когда средние ветки закончились, я слезла, отошла посмотреть.

— Хорошо получается, — сказала я.

Алиса кивнула. Показала на самую верхушку, куда даже с табуретки не достать.

— Звезду туда, — сказала я. — Папа повесит, когда придёт.

Мы разбирали игрушки до вечера. Алиса выбирала всё сама, подолгу крутила в руках, прежде чем повесить. Я поднимала её, чтобы достала до веток повыше. В её глазах плясали искры.

В половине седьмого приехал Морозов. Зашёл в холл, снял пальто, повесил на вешалку. Увидел нас и остановился.

— Ну вы даёте, — сказал он, оглядывая ёлку.

— Помогай давай, — ответила я. — Звезду наверх никто не повесил.

Он усмехнулся. Снял пиджак, кинул на кресло. Подошёл к ёлке, взял звезду, поднялся на стремянку, которую принёс садовник. Алиса следила снизу, придерживая ему ножку стремянки.

Водрузил звезду на макушку, слез. Алиса замерла на секунду, а потом впервые при мне захлопала в ладоши. Ещё неуверенно, но я слышала это.

— Ну, — сказал он, оглядывая наше творение, — теперь включаем.

Настя щёлкнула выключателем. Гирлянда зажглась. Красные, зелёные, синие огоньки побежали по веткам. Алиса замерла, глядя на разноцветные огни. В её глазах отражались блики.

— Потрясающе, — сказала я.

Алиса кивнула. Потом вдруг обернулась, посмотрела на отца, потом на меня. И взяла меня за руку. Медленно, осторожно поднесла мою ладонь к его руке.

Лео секунду не двигался. Я затаила дыхание.

А потом его пальцы сжали мои. Не сильно, почти невесомо, но я чувствовала тепло его кожи, шершавость мозолей.

Мы стояли так: я, он, Алиса между нами, её маленькая ладошка всё ещё лежала поверх наших.

Я рискнула взглянуть на него. Он не сводил глаз с наших рук. Так, будто видел что-то, чего не ожидал. Будто это открывало в нём то, что он сам в себе не знал.

Алиса улыбнулась и побежала к ёлке разглядывать игрушки.

А он так и не отпустил мою руку.

Я перевела взгляд на наши переплетённые пальцы, потом на него. Встретилась с ним глазами.

— Не мешало бы отпустить, — сказала я тихо.

— Мешало бы, — ответил он. Голос сел, будто он сам не понимал, что говорит.

Почувствовала, как краснеют щёки. Дёрнула руку — он разжал пальцы. Но не сразу. Секунду помедлил, словно проверяя, точно ли я хочу, чтобы он отпустил.

— Я зайду к тебе завтра вечером, после работы, — сказал он негромко, чтобы дочь не слышала.

— Зачем?

— Есть одно дело.

И ушёл в кабинет, не объяснив, какое.

На следующий день после ужина я поднялась к себе. Алису уже уложили, Морозов сидел в кабинете, я слышала, как он разговаривает с кем-то по телефону.

Я сидела на кровати, листала ленту в телефоне, когда в дверь постучали.

Глава 19

Я допивала чай на кухне, когда в дверь столовой заглянула Настя. За её спиной маячили две женщины с огромными сумками.

— Таисия Сергеевна, — Настя улыбалась во весь рот, — это к вам. Леонид Андреевич прислал.

— Кто? — я недоумённо переводила взгляд с женщин на сумки, не понимая.

— Мы по поводу подготовки к вечеру, — пояснила одна из женщин. — Я — визажист. А это — стилист-парикмахер.

— К какому вечеру? — я отодвинулась на стуле, будто они могли напасть.

— К балу, — вторая женщина уже раскладывала на столике флаконы, кисти, палитры. — У нас четыре часа.

Сидела посреди кухни, хлопая глазами, пока женщины ждали, когда я приду в себя. Конечно, я помнила, что сегодня бал. Знала, что вечером нужно куда-то идти, что-то надевать, кого-то изображать. Но как-то не думала о подготовке. А он, оказывается, всё продумал.

— Где мы можем начать работать? — спросила высокая женщина с идеальным макияжем. — Нам нужно светлое пространство с большим зеркалом.

Пришлось послушно поплестись за ними на второй этаж, к себе в комнату, чувствуя себя ребёнком, которого ведут к зубному. Устроилась на стуле у окна, даже не успев осознать, что происходит. Настя, хихикнув, выскользнула за дверь.

Следующие несколько часов ощущала себя куклой.

Меня мыли, сушили, накручивали. Женщины переговаривались между собой на профессиональном жаргоне, спорили.

— Серебро? Нет, графит будет глубже, — сказала визажист, водя кисточкой у меня над глазом.

— Тогда помаду бери пудровую, с красной перебор, — ответила стилист, смешивая что-то на палитре.

— У вас отличная кожа, — заметила первая, нанося тональный. — Редко встречается такой ровный тон.

— Спасибо, — пробормотала я, глядя в потолок.

— Вы волнуетесь? — уточнила вторая, накручивая прядь волос на плойку.

— Немного, — призналась я. — Я никогда не была на таких мероприятиях.

— Леонид Андреевич сказал, что вы будете в синем, тогда берём этот цвет, — произнесла стилист. — Будет смотреться очень эффектно.

Кивнула, хотя ничего в этом не понимала.

В четвёртом часу они закончили. Меня отпустили, велев через полчаса надевать платье и спускаться вниз.

Подошла к зеркалу и замерла.

Из отражения смотрела женщина с идеально уложенными волосами, которые тяжёлыми волнами спадали на плечи. Тёмно-серые, почти дымчатые тени делали глаза огромными, чёткими. Губы покрывала еле заметная пудровая помада. Так, чтобы акцент оставался на глазах.

Повернулась, рассматривая себя с разных сторон. Впервые за долгое время мне нравилось то, что я видела. Красиво. Непривычно. Чужое, но очень горячо.

— Господи, — прошептала я. — Это я?

В дверь постучали. Настя просунула голову.

— Таисия Сергеевна, вам помочь с платьем?

— Да, наверное.

Платье висело на дверце шкафа. Настя расстегнула молнию, помогла мне надеть, затянула шнуровку на спине. Сделала глубокий вдох. Ткань легла идеально, обтекая грудь, струясь по бёдрам, тяжело падая к ногам. Открытые плечи, ключицы, тонкие лямки, глубокий вырез на спине. Провела ладонью по ткани, чувствуя, как она скользит под пальцами.

Это было не просто платье. Оно стало продолжением меня.

— Красиво, — выдохнула Настя. — Леонид Андреевич обалдеет.

— Туфли, — напомнила я.

Я села на кровать, надела. Каблук выше, чем я носила обычно, но нога сидела устойчиво. Прошлась по комнате. Нормально. Можно идти.

Настя вышла в коридор. Глубоко вздохнув, в последний раз посмотрела в зеркало. Лямка платья сползла с плеча. Не стала её поправлять. Пусть будет так.

***

Морозов ждал внизу.

Увидела его, когда спустилась на половину лестницы. Он находился в холле, повернувшись ко мне спиной, и разговаривал с Марком. Чёрный костюм сидел безупречно, волосы уложены, плечи расправлены.

Марк что-то сказал, кивнул в мою сторону. Морозов повернулся.

И замер.

Я шла медленно, боясь запнуться о собственный подол. Каждая ступенька отдавалась в груди глухим стуком. Чувствовала, как он не отрывает от меня глаз. Жадно, будто я могла раствориться в воздухе. Марк перехватил его взгляд, усмехнулся и, негромко бросив «я в машине», вышел.

Спустилась на последнюю ступеньку, остановилась.

Он всё ещё не сводил с меня глаз. Молча. Не двигаясь.

— Ты... — начал и замолчал. Сглотнул. — Ты выглядишь...

Он не договорил. Приблизился, остановился в шаге. Вдохнула его запах. Свежий, с горьковатыми нотами грейпфрута и можжевельника.

Его пальцы коснулись моего плеча. Там, где сползла лямка. Поправил. Медленно, осторожно. Кончики пальцев скользнули по коже, оставляя за собой след из мурашек.

— Спасибо, — сказала я, и голос прозвучал хрипло, незнакомо.

Он не убирал руку. Смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Не просто одобрение. Не просто интерес. Что-то большее. То, чему я боялась дать имя.

— Лео, — прошептала я.

Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Сделал шаг назад. Лицо снова стало непроницаемым. Но было слышно, как тяжело он дышит, как с трудом берёт себя в руки.

— На улице холодно, — сказал он глухо. — Я кое-что купил.

Он взял с кресла рядом огромную коробку, протянул мне. Открыла. Внутри лежала шуба. Короткая, из мягкого каракуля, светло-серая, почти пепельная, с голубоватым отливом.

— Лео, это слишком, — выдохнула я.

— Надень, — сказал он, и в голосе не было места спорам.

Накинула шубу на плечи. Мех был невесомым, тёплым, обнимал кожу. Он шагнул назад, оценивая, и чуть заметно кивнул. Себе, будто одобрил выбор.

— Поехали, — протянул руку. — Нас ждут.

Взяла его ладонь. Он сжал мои пальцы, и мы вышли на крыльцо.

Снег кружился в свете фонарей, устилал ступени. Остановилась, подняла лицо к небу. Снежинки таяли на щеках, на губах.

— Мы опаздываем, — сказал он, но сам не торопился вести меня к машине.

— Я соскучилась по снегу, — ответила я.

Глава 20

Гостиница «Палас» встретила нас хрустальным сиянием люстр, запахом дорогих духов и приглушённым гулом голосов. У входа Морозов помог снять шубу. Я даже не заметила, как рядом появился гардеробщик. Тёплая тяжесть каракуля исчезла с плеч, и я осталась в одном платье. В этом свете оно переливалось, ткань струилась по телу, обнажая плечи, ключицы, спину.

Мы вошли в бальный зал, и нас окутала музыка. Негромкая, тягучая, с виолончелью и едва слышным битом. Я чувствовала, как взгляды скользят по нам, как люди поворачивают головы, приподнимают брови. Вон та дама в лиловом замерла с бокалом у губ, забыв сделать глоток. Мужчина в очках что-то зашептал на ухо соседу, не отрывая от нас глаз.

Кто-то в углу не успел прикрыть удивление, так и замер с открытым ртом, пока соседка не дёрнула его за рукав. Из-за спины донеслось приглушённое: «Неужели та самая?», и тут же кто-то шикнул, призывая к тишине. Я не оборачивалась. Только прижалась к Морозову чуть ближе.

— Это она, — донеслось откуда-то справа. — Новая жена.
— Надолго ли? — усмехнулись за спиной.

Сделала глубокий вдох, взяла с подноса шампанское, просто чтобы занять руки. Бокал холодил пальцы, пузырьки поднимались к краю, лопались. Морозов стоял рядом, его рука лежала на моей талии, чуть выше бедра. Спокойно, словно она там была всегда.

— Улыбайся, — сказал он негромко. — Твоя задача, чтобы они поверили нам.
— А если я всё испорчу?
— Не испортишь. Просто будь рядом. Этого достаточно.

Я подняла глаза. Он смотрел с той спокойной уверенностью, которая появлялась у него в моменты, когда чувствовал себя хозяином положения. Как тогда, в кабинете, когда пододвигал ко мне контракт. Как тогда, на лестнице, когда поправлял лямку моего платья.

— Ладно, — выдохнула я.
— Пойдём, представлю тебя партнёрам.

Мы пошли по залу. Он представлял меня партнёрам, инвесторам, каким-то важным людям в смокингах и дорогих платьях. Я пожимала руки, улыбалась, кивала. Запоминала имена, которые забывала через секунду.

— Сергей Иванович, моя жена Таисия. — Рука на моей талии сжалась чуть сильнее, пальцы впились в ткань платья.
— Очень приятно, — мужчина с брюшком и седыми усами смотрел на меня оценивающе. — Леонид, ты нас удивил. Такую красавицу отхватил.
— Отхватил, — повторил Морозов. — А вы, Сергей Иванович, как дела в нефтянке?

Разговор перетёк в деловое русло. Я стояла рядом, улыбалась, кивала, чувствуя себя экспонатом на выставке. Рука Морозова не отпускала мою талию. Его пальцы чуть сжимались, расслаблялись, возвращались на место. Словно он проверял, что я никуда не делась. Собственнический жест. Почти неприличный. Я чувствовала, как горят щёки, как внутри разливается жар.

Мы двигались дальше. Он держал меня ближе, чем требовалось. Я чувствовала жар его тела через тонкий шёлк, чувствовала, как его дыхание касается моей шеи, когда он наклонялся что-то сказать.

— Ты так делаешь, чтобы они поверили? — спросила я тихо, когда мы отошли к колонне.
— А ты как думаешь?
Он не убрал руку. Только придвинул меня ближе. Теперь наши бёдра соприкасались, и я ощущала напряжение его мышц через ткань брюк.
— Думаю, ты переигрываешь.
— Может быть, — сказал он. — А может, нет.

Я хотела ответить, но заиграла медленная музыка.

— Потанцуем? — спросил он.
— Я не очень умею.
— Я научу.

Он взял меня за руку и вывел в центр зала. Ладонь легла на талию, вторая сжала мои пальцы. Мы начали кружиться медленно, почти не двигаясь с места.

— Ты сегодня выглядишь так, что я не могу смотреть на тебя спокойно, — сказал он.
— Это плохо?

Он не ответил. Прижал меня ближе. Я слышала, как бьётся его сердце — или это моё, я не разбирала.

— Лео, — прошептала я.
— Молчи. — Его губы коснулись моего виска. — Просто танцуй.

Мы кружились в полумраке. Музыка обволакивала, и меня накрыло чувство невесомости. От его пальцев на моей спине, от того, как он прижимал меня к себе, по телу разливался жар. Я не знала, где заканчивается его дыхание и начинается моё. Казалось, ещё секунда, и я перестану соображать, перестану помнить, зачем мы здесь, кто я и кто он. В голове осталось только тепло его рук и ритм, которому я позволяла себя вести.

Подняла голову. Его лицо было совсем близко, губы — в миллиметре от моих.

— Ты чего такой напряжённый? — спросила я.
— Из-за тебя, — ответил он.

Я хотела спросить, что это значит, но в этот момент кто-то окликнул его по имени. Он нехотя отпустил меня, повернулся.

Перед нами стояла женщина. Высокая, с осветлёнными волосами, уложенными крупными локонами, в платье цвета шампань, открывающем плечи и длинные ноги. Губы накрашены ярко-красной помадой, на шее — бриллиантовое колье, такое крупное, что оно казалось неуместным для благотворительного вечера. Она смотрела на Морозова так, будто других в зале не существовало. А когда её взгляд скользнул по мне, я невольно выпрямила спину. Потому что в этом взгляде было что-то, от чего захотелось проверить, всё ли в порядке с моим платьем.

— Лео, — голос низкий, с хрипотцой. — А я искала тебя весь вечер.
— Инесса. — Он кивнул, спокойно, будто встретил старого партнёра по бизнесу. Но я заметила: его рука, только что лежавшая на моей талии, скользнула в карман. Мгновенно, словно её там и не было.
— Ты не звонил, — сказала она, не глядя на меня. — Я ждала.

Глава 21

— Был занят.

Инесса перевела взгляд на меня. Оглядела с головы до ног, будто оценивала. Задержалась на вырезе платья, потом на моём лице. Снисходительно улыбнулась.

— А это, видимо, та самая Таисия?

— Моя жена, — уточнил Морозов.

— Жена, — повторила она, растягивая слово. — Лео, ты же говорил, что больше никогда не женишься. Я даже помню когда. Мы в ресторане сидели, ты пил виски и клялся, что ни одна баба больше не наденет на тебя кольцо.

— Времена меняются, — ответил он.

— Вижу. — Она усмехнулась. — Надеюсь, ты не так быстро захочешь её поменять, как всех остальных.

— Инесса, хватит.

— Что ты, Лео, — она сделала вид, что обиделась. — Я просто хочу познакомиться с твоей женой. Неужели нельзя?

Она протянула руку. Ногти длинные, покрытые красным лаком, пальцы в кольцах.

— Инесса. Бывшая... ну, скажем, подруга твоего мужа.

Колье на её шее стоило больше, чем выручка моей клиники за год. Я заставила себя не отводить взгляд. Взяла себя в руки.

— Таисия, — сказала я, пожимая её пальцы.

Улыбка стала шире, а глаза — ещё холоднее. Я чувствовала себя грязью под её каблуками.

— Очень приятно, Таисия. — Она повернулась к Морозову. — Лео, мы не виделись сто лет. Ты хоть на минуту можешь уделить внимание старой знакомой?

— Мы можем поговорить в другой раз, — сказал он.

— В другой раз ты снова будешь занят. — Она смотрела на него в упор. — Пять минут, Лео. Не бойся, твоя жена никуда не денется.

Он бросил на меня быстрый взгляд. Я кивнула.

— Я выпью шампанское, — сказала я. — Идите, поговорите.

Он нехотя отошёл с ней к окну. Я подошла к официанту, взяла с подноса бокал и отошла к колонне, рассматривая зал, чтобы не смотреть на них. Подняла глаза к потолку. Завитки, розетки, позолота. Разглядывала так внимательно, будто что-то понимала в этом. Потом перевела взгляд на танцующую пару, на платья дам — куда угодно, только не на них.

Но любопытство всё равно брало верх. Я боковым зрением следила за ними. Инесса что-то говорила, наклонялась к нему, поправляла волосы. Морозов слушал, кивал. Шампанское в бокале давно выдохлось, стало тёплым и кислым. Я поморщилась, поставила бокал на поднос проходящего мимо официанта.

Когда Морозов вернулся, лицо было спокойным, деловым.

— Извини, — сказал он. — Она давно не видела меня.

— Ничего, — ответила я. — Я понимаю.

Я не понимала. Я злилась. На себя, потому что не имела права злиться. Мы были женаты не по-настоящему. Я сама подписала эти бумаги, сама согласилась на год, сама... Я сжала зубы. Нет. Я не ревную. Я не могу ревновать. Но внутри всё равно саднило, и от этого хотелось стукнуть себя по лбу.

Мы отошли к другому концу зала. Морозов снова взял меня за талию, но теперь его пальцы не сжимались, не гладили. Лежали мёртвым грузом.

— Она часто будет появляться? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Надеюсь, нет.

Я хотела спросить ещё, но к нам подошёл какой-то мужчина в смокинге, и Леонид сразу переключился на разговор с ним. Я улыбалась, кивала, но краем глаза следила за залом. Инесса не ушла. Она стояла у окна с бокалом, разговаривала с каким-то пожилым мужчиной, но взгляд её был прикован к нас.

К десяти вечера я уже была на грани. В зале стало душно, музыка давила, улыбки чужих людей бесили.

— Я в дамскую комнату, — бросила я Морозову.

— Тебя проводить?

— Собираешься идти со мной в женский туалет? Не надо, я справлюсь.

Я вышла из зала. Коридоры гостиницы были обиты тёмным деревом. Под ногами лежал толстый ковёр, заглушавший шаги. Где-то вдалеке играла музыка, но здесь, в боковом крыле, было тихо. Я толкнула дверь с табличкой.

Внутри оказалось просторно, пахло розами. Мраморные раковины, тяжёлые краны с позолотой, жидкое мыло в стеклянных флаконах. Белоснежные полотенца, сложенные пирамидкой. Я вымыла руки, вытерла их. Подняла глаза на зеркало. Отражение всё так же меня радовало. Разве что щёки чуть порозовели. Может, от духоты. А может, от того, что в груди неприятно кольнуло, когда она положила ладонь ему на руку. Чуть припудрила лицо, провела пальцами по волосам.

Дверь открылась.

В зеркале я увидела Инессу.

Она вошла медленно, и её ванильные духи заполнили комнату, перебили запах роз.

— Как вовремя, — сказала она. — А я как раз хотела у вас кое-что спросить.

Я повернулась к ней, прислонилась к раковине. Холодный мрамор упёрся в поясницу.

— О чём?

— Хочу спросить, как тебе удалось затащить этого нелюдима под венец? — Она вдруг перешла на «ты». — Я пыталась год. Безрезультатно. А про тебя никто слухом не слыхивал — и сразу жена? Он что, купился на твою благотворительность? На жалость к больным детям?

— Спроси у него. Я не в курсе его критериев, — ответила я.

— Или ты знаешь какой-то секрет. — Она шагнула ближе. — Может, трахаешься, как богиня? Или умеешь делать то, чего не умею я?

Я молчала, глядя на неё. Внутри всё кипело, но я не подавала виду.

— Ты думаешь, ты первая? — продолжала она. — Я была с ним год. Год, мать твою. Я знаю, как он стонет, когда я сжимаю его член внутри. Знаю, как он замирает на секунду перед тем, как кончить. Я знаю, что он никогда не смотрит в глаза, когда трахает. Отворачивается, зарывается лицом в подушку или в мои волосы, но не смотрит. Ты думаешь, для тебя он станет другим? Станет шептать тебе ласковые слова? Будет говорить, как любит?

— Мне плевать, что было у вас, — сказала я. — И ты не знаешь, какой он со мной.

— С тобой? — Она зло рассмеялась. — Дорогая, он всегда сам по себе. Морозов просто берёт то, что хочет, а потом выбрасывает. Меня вышвырнул, когда я заикнулась о семье. Тебя вышвырнет, когда надоест. Ты вообще знаешь, что случилось с его женой? Тоже, видимо, перестала его устраивать. Вопрос времени, Таисия. Вопрос времени.

Она подошла вплотную, дыша перегаром мне прямо в лицо. Я чуть не поморщилась.