Конвой

Бег к Таёмному

Война своё берёт начало
Там, где для Бога места мало,
Где в сердце смрад и пустота,
Где не в почёте чистота.

Там, где о правде забывают,
Где злое добрым называют,
Где покаянья не творят,
Где добровольный выбор – ад!..

Андрей Алексеев

Жили-были две волчицы, белая и чёрная. Белая волчица всё хотела знать и потому в лес убегала, а чёрная боялась: «Нет, сестрица, лучше я здесь, в норе посижу». И до того засиделась в норе, что слилась с темнотою и почернела сильнее самого густого мрака. Кличет белая волчица сестру из норы, не докличется. А чёрная – всё молчит.

…Многоэтажная гостиница почти в самом центре города. До Обледенения номер на ночь здесь стоил больше, чем в среднем зарабатывал обычный городской житель за месяц. На парковке у входа после первых дней Обледенения остались ржаветь кузова некогда роскошных машин. Фасад гостиницы пестрел выбоинами, как шахматная доска, и лишь немногие стеклопакеты ещё сохранились.

Кощей позже рассказывал, что легче войти в Башню без идентификатора, чем подъехать к гостинице на заранее оговорённую встречу. Людям из Башни бандиты не доверяли, потому на встречу разрешили прийти всего шестерым. Кощей приехал вместе с Ярославом, своим братом и командиром Призраков, и ещё с четырьмя бойцами Арктиды на двух машинах, хотя можно было бы обойтись и одной. Но крышаки должны были видеть и знать, что Башня своей силы не растеряла.

Гостиницу охраняли загонщики из пяти разных банд: отдельными группами и не скрывая оружия, скорее наоборот, выставляя его друг перед другом. Несмотря на постоянные стычки из-за территории, в гостинице банды почти не воевали. Вот почему, когда крышаки отказались разговаривать с Кощеем в Башне, он предложил им встречу здесь.

Они не виделись более четырёх Зим подряд, когда отношения между Башней и бандами окончательно испортились. Кощея вместе с охраной из Призраков не обыскали на входе, и оружия не отняли, но предупредили, что, если в гостинице кто-нибудь «зарамсится» и начнётся какая-нибудь «херня», то их «на первом же скачке завалят». Даже интересно было бы поглядеть, как пристяжные управились бы с охраной Кощея, пусть и один к двадцати. Силу Башни не стоило недооценивать, хотя никто из крышаков в глаза бы в этом в открытую не признался.

Сходку устроили на шестом этаже, почти под самой крышей. За тридцать пять Зим от внутренней отделки гостиницы мало осталось. Дубовые панели выломали со стен, ковровые дорожки и паркет растащили, от мебели, оббитой мягкой телячьей кожей, остались одни разваленные и прожжённые кресла. Стойку регистрации превратили в огневую точку, обложив её кирпичами и шлакоблоками, и поставив поверх всего для острастки уродливый огнемёт. Ярослав кивнул мимоходом на задранный словно поросячье рыло раструб.

– С патронами голяк, так они свинью на стол прихерачили.

– Ты лучше за своим оружием следи, – указал Кощей на скорострельный пистолет-пулемёт на выкидной рампе, пристёгнутый к локтю Ярослава. За годную амуницию и броню бандиты могли бы убить любого. По сравнению с Призраками, Кощей пришёл совсем невооруженным, всего лишь с одним пистолетом и в бронежилете под чёрным осенним пальто.

Пристяжные повели их по лестнице вверх. Разумеется, за гостиницей наблюдали снайперы и оперативники из Арктиды. Если бы что-то пошло не так, переговорщиков могли прикрыть, но Кощей воевать с местными не собирался. Слишком многое в этот день зависело от крышаков, и самое главное – время.

На шестом этаже, посреди проникшей повсюду разрухи, уцелел банкетный зал; и сохранился он исключительно благодаря крышаку из банды Центральных по кличке Морж. Ещё до Обледенения Морж любил кутить здесь с друзьями, что называется «на широкую ногу», и даже как-то отпраздновал в этом банкетном зале венчание. Под целлофановой плёнкой сгрудились оббитые столики, барную стойку сплошь и рядом заставили бутыли с чёрной плесухой, искусственные пальмы в деревянных кадушках запылились настолько, что из тёмно-зелёных выглядели теперь пепельно-голубыми. В зале уцелела даже сцена с роялем и микрофон. Кто мог петь для Моржа после наступления Обледенения, как знать? Но на рояле сыграть точно было кому.

Столики сдвинули на середину, у дверей и в простенках между окон стояли загонщики. Кто-то пришёл в камуфляже, кто-то в грубо сшитых меховых шубах, третьи носили исключительно яркие задиристые цвета, четвёртые – в спортивной одежде, а пятые в латанных-перелатанных, грязных, но всё-таки официальных костюмах.

Кощей вошёл в зал, и крышаки подняли головы от обильного пиршества. Столы ломились от вскрытых коробок сухпайков, припорошенных скомканными обёртками, повсюду валялись пустые консервные банки, над всем этим дымился чайник, пахло ягодным порошковым напитком.

По угощениям из Башни в бандах успели соскучиться, и нынешние сухпайки означили, что в будущем поставки могли возобновиться. По разомлевшим и насмешливым взглядам бандитов читалось, что пайки крышаков весьма расположили, особенно если в поставках будут насчитываться не сотни, а тысячи коробок. Но одними харчами их не подкупить.

Вокруг столов сидело пятеро главарей банд, взявших контроль над городскими районами после Обледенения, и выживавших, кто как умел, без какой-либо власти.

– Гляди-ка ты, Чёрт нарисовался, – протянул плешивый толстый мужик с висячими до подбородка усами – тот самый Морж, крышак банды Центральных, владевшей гостиницей и другими вышками в центральном районе. Моржа распарило, он скинул тёплую куртку на пальму и развалился в кожаном кресле в тельняшке, хотя в гостинице и чувствовалась прохлада.

Рядом черноглазо поглядывал на Кощея другой крышак, в костюме и пальто с меховым воротником. Охваченная голубой лентой шляпа лежала под его длинными пальцами, даже тонко подстриженные усики и белый шарф могли указать на гангстеров прошлого. Банда Капоныча владела одной из самых отдалённых частей города, аэропортом Кольцо, и Кощей отдельно просил крышаков, чтобы Бельцман явился на сходку.

Знамение

В лесу возле Монастыря стоял мёртвый дуб, исписанный рунами. На ветвях покачивались и перестукивались на ветру гирлянды птичьих костей. Сосны и ели с давних времён воевали друг с другом за каждый клочок земли, но возле дуба не росло ни куста. В этом сокрытом от чужих глаз месте силы племя Зимнего Волка разожгло огнище, натянуло навесы и назначило круг.

О времени круга Влада передала Егарме через Незрячего, а Кове сказала сама, когда той явиться; но, помятуя о своенравии белокожей ведуньи, пришла много раньше, и всё равно опоздала: Кова ждала её, кажется, с темноты. Егарму привели на тяжёлых цепях – она давно не ходила, лишь ползала, подволакивая за собой отсохшие ноги. Кузнецы вбили в землю стальные колья и остались присматривать за матерью-великаншей.

Кова расхаживала вокруг огнища, перетянутая ремнями по белому телу с красными татуировками, костяной нож не покидал руки с заточенными ногтями. Утром она пыталась командовать обустраивавшими круг охотниками, но те притворились, что не понимают древнего наречия Нави.

Егарма скалила тёмные стальные зубы в ухмылке на потуги Ковы превзойти Владу, будто бы не она собрала их в лесу.

Вокруг дуба опахали черту – так делилось и племя: мужчины ходили в набеги и охотились в Яви, ведуньи хранили навий порядок в норе, пересказывали молодняку веды и прорекали волю богов.

Никто из охотников и сам не хотел подступать ближе, от ведуний тянуло мороком чёрных душ. Вот и Сивер довёл Владу лишь до поляны и остался рядом с Незрячим и Кудом. Охотники стай, охранявшие круг, и вовсе старались держаться подальше в лесу.

– Ꙗвисѧ! (явилась!) – прошипела Кова, как только Влада подступила к огнищу и молча поставила клеть с живым зайцем, деревянный ковш-братчину и пузатую флягу. Раньше обрядовый скарб носила ученица, но ныне Сирин ушла вместе с Яром за Пояс. Из ножен на поясе Влада вытянула за янтарную рукоять атам с узким лезвием. Кова придирчиво наблюдала, как она вытаскивает из клети связанного зайца, запускает руку в кисет и бросает в огонь порошок. Огнище вспыхнуло трескучими искрами и разъярилось. Влада пошла против часовой стрелки, обмахивая зайца ножом.

– Мара-Мати, Ино стати, Ино быти, сече Нити, хладе в нощи, Звёздны Очи, води Наве, Мерти Маре! Гой Черна Мати! Гой-Ма!

Она остановилась на том же месте, перед чашей с огнём, рассекла горло зайцу, обмакнула кончики пальцев в кровь и начертила две кровавые полосы под глазами. Тушка зайца перешла в руки Ковы, и та взяла кровь для Очей Тьмы. Егарма стальными когтями чуть не разорвала зайца, когда обмазывала лицо.

Как только славление грозноокой богини закончилось, Кова ядовито подметила:

– Чюжюю мати почитаеши, а Зимьнии Вълци въ израду падоша! Отринуша милость єѧ, хъркнуша истиньнѣй матери въ длани!

Влада не повела бровью и опустилась на законное место на севере круга, откупорила флягу и неспешно налила в ковш-братчину травяной сурьи.

– Не станѫ азъ пити съ тобою! – лязгнула острыми зубами Кова. Отказ разделить питьё в круге – не пустые слова, и Егарма испытующе поглядела на Владу.

– Не с того ты едениться зачала, – сверкнула та ледяными глазами. – Вы бабе людской покорилися, Праматерью кличите – так Сва прорекала, наставница Девятитравы, а сея мене наставляла. Есть токмо Навья Марена – средь людей боги не ходят. Нет у Нави хозяев, Волки вольно охотятся, и наше племя за свободу и Единение стоит.

– Нѣтъ господьѫ, Мати есмь азъ! По укладу Матерь чтити достоитъ! – Кова с рыком сорвала медальон Чёрного Солнца и показала на вытянутой руке, но Влада кисло поморщилась.

– Не во плоти наша мать. А под знаками ходит израдица, слуги её, да рабы.

На последнем слове Кова вскинула костяной нож, но металлический голос Егармы сотряс ветви у дуба.

– Вся кровь в Круге пролита. Ведунья ведунье – сестрима. Сородичи мы – Навье племя, посему оберечь живу надоть. За сим и собралися: думу-думать, судить да рядить, яко род людской извести, Нави во благо.

– Ужо изводим, – бесстрастно ответила Влада. – Сыне мой на востоке, в страньство пустился в Серые Города, капьно со стаею, дабы коло пожрети, Зиму възрати́ти, да лето сгубити. Не буде Тепла, и род людской изомрёт, останутся одни Волки и царствие Навье нагрянетъ.

– Съıнъ мой – чьсть моıа. А яко же ты бесчестна? – осклабилась Кова и засмеялась. И дня в племени не провела, а уже разнюхала слухи, кто отец Яра. В сердце Влады вспыхнул огонь: Кова дважды ей проиграла, но не смирилась, а стала только мстительней, злее.

– Не тот ли сыне, кто цепями опутан? – вдруг поддержала Егарма. – Вождя нам посулила, а сама власть учинила над ним, заговорами да зельями? Кто истинно Навь поведёт – ты али Яр?

Кова сжалась, будто гадюка, и зашипела на Владу.

– Подлаѧ шкiра! Вождя нѧсть, а ена сына околдоваша!

Влада и не надеялась сохранить дело в тайне – любая ведунья с первого взгляда узнает оковы, которыми она обуздала дикость и силу Яра.

– Ще кричите, сестримы? – приложила Влада палец к губам. – Али хотите вожакам племена передать, дабы они за малое Счастье промеж собой грызлися? Чем лихо, что Яр во власти ведуний? Паки же над Единением утвердится и сам нас послухает.

– Тебѧ будетъ слухати – не ны! – оскалила заточенные зубы Кова. – Нешто въ родѣ нѧсть иных мужей, яко вожакомъ можетъ стать?!

– Есть иные мужи, ладные телом, да крепкие духом, – вскинула Влада брови, ведь хозяйничала не только в Круге и логове, но и над всем Единением. – Да токмо с Зимним Зверем один Яр народился. Волк Хлада в крови мово сына, и покуда род мой живёт – Зимний Зверь не замает солнца у Мары, и Зима вѣчно буде – того и надобно Нави. Много племён и много мужей, но моё племя и мой сын в вожди лꙗще годится!

– Гордо ты главу воздела! – вновь набросилась Кова. – Да нѧгоже судила! Веда о Волцѣ Хлада глаголетъ, яко онъ пожраті коло хощетъ – тако нам Праматерь вещала!

– И пожрёт солнце, – холодно ответила Влада. – Тьма настанет, лето снегом замкнётся и люди измруть – так возвысится Яр по воле моей и даже слухаться будет, егда Волци сойдутся.

Встреча

Не думала Ксения, что окажется в Монастыре вот так — без боя и крови. Кощей просил, требовал мира с Обителью, но зачем ей в союзниках равный по силе владыка? Она привела Дружину, если не штурмовать, то хотя бы плотно взять Обитель в осаду – до тех пор, пока христиане не начнут жрать конину. Теперь же её саму вместе со свитой и воеводами ввели по брусчатке в монастырскую трапезную.

Под сенью затмения вычурные обещания и речи поблекли, зато ценнее стали поступки, и Ксения поехала в Монастырь, поглядеть на указанное Кощеем страшилище. Но первым её встретил вовсе не Настоятель, а белоголовый подлец-казначей – тот самый, мешавший китежскому серебру и прельщавший торговцев Шести Городов монастырским алтыном. Ксения улыбнулась Егору, как улыбаются слугам, и оглядела Гостиничный Двор с широкими корпусами Странноприимного Дома. Изяслава от лица посольства с почтением передала, что Берегиня приехала с миром и желает говорить с Настоятелем.

Казначей сдержанно поклонился и повёл их по дворам и галереям Обители. Встречные ратники в светлых песчаных куртках при виде неё и китежского посольства дивились, пятились в сторону и с замиранием таращились, пусть недавно целились в них из любого, попавшего в руки оружия. Но после затмения сам воздух как будто бы переменился. Ксения немедля выставила условие: ни одного Волкодава поблизости видеть она не желает. Егор обещал твёрдо и честно, без всякой насмешки, что ни одного из предателей она вблизи не заметит.

Дочь Богов, триславная владычица Китежа и защитница Поднебесья, верховная чаровница Макоши, озёрная целительница и хранительница Родового Искона вступила в монастырскую трапезную при тёплой церкви. Белёный зал казался светлее при лившемся из высоких арочных окон сиянии, над головой вздымались пологие своды, сходившиеся у каменных столбов со спиральным узором по центру палат, из-за чего своды как бы нависали шатром над застланными белоснежными скатертями столами, выстроенными в линию в сердце палат и вдоль стен. На столах заждались румяные пшеничные караваи и питьё в расписанных ягодами и цветами кувшинах. Посуда и деревянная, и керамическая: подносы, миски, ковши – всё, что, видимо, изготавливали в мастерских при Обители. На столах в сердце трапезной расставлена только фарфоровая посуда из Тёплого Лета с золочёной каймой. Монастырские чины рассаживались за центральными столами по правую и левую руку от Настоятеля – умудрённые годами советники, тысяцкие христианского войска, эконом, ключник и главный врач лазарета – все на своей половине. Егор предложил Ксении кресло с высокой спинкой на другом конце стола, ближе к выходу, сам же ушёл и сел возле Сергея. Простора на длинных скамьях хватило и для христиан, и для многобожцев.

Даже сидя Настоятель был выше любого в трапезной. Ксения немедля подумала, что при людях им рядом лучше не становиться. Точно также, как она была бела и красива, так и Настоятель был тёмен и бородат. Любой бы узнал в нём крещёного Волка по вглядчивым глазам цвета льда и трём светлым шрамам на бородатой щеке.

– Эдакий оковалок в лёгкую мог жену до смерти заездить, – шепнула Ксения с улыбкой Изяславе по левую руку, а Бериславу по правую руку сказала. – Подивись, воевода, кто твоих ясаков из крещёных земель повышвыривал.

Берислав и сам не из мелких, но на Сергея уставился хмуро, как на медведя. Через церковный вход, как струя дыма, вошли седобородый старик в чёрной рясе и двое дьяконов. Христиане поднялись, свита Ксении оглянулась, но она при виде архиерея не встала и всебожцы остались сидеть. Архиерей благословил стол наперстным крестом и начал читать молитву: "Христе Боже, благослови брашно и питие рабом своим ныне, и присно, и во веки веком…". Как отзвучало "Аминь", христиане вернулись на лавки. Архиерей поглядел на чтеца: обычно за трапезой читались житий святых или труды праведников, чтобы трапезничающие внимали благим писаниям с упоением бо́льшим, нежели вкушали пищу с питьём, дабы в трапезе виднелся ум, не озабоченный телесным чревоугодием. Но Настоятель указал архиерею, что на этот раз читать житии не уместно.

Появились трудники, поклонились Сергею и испросили благословения внести пищу. Чуть Настоятель дозволил, без суеты, вереницей, через кухонный вход выступили трудницы в серых платьях, с подносами, супницами и блюдами. По столам застучали тарелки с горячими щами из монастырской капусты, гороховой кашей, печёными осетрами с горчицей и хреном; блюда с рыбными пирогами, пирогами с капустой, сыром, кашей или грибами; подносы с калачами, оладьями с мёдом и кувшины с душистым паточным квасом. Голову могло вскружить от аппетитных запахов, но никто к яствам без дозволения Настоятеля и Берегини не прикасался. Как Волк и Змея они присматривались друг к другу, словно не за мирным столом, а на поле брани. В трапезной в помощь келарю остались немногие трудницы. Сам же келарь вместе с чашником поклонился Сергею и вновь испросил: "Отче, во имя Божие, прости меня и благослови?". Настоятель перекрестил их, и келарь налил ему первому щей из супницы, а чашник поднёс кружку кваса. Трудницы тотчас начали раскладывать еду и наливать питьё всебожникам и христианам, кто что пожелает.

Ксении прислуживала большеглазая христианка с золотистыми русыми волосами под светлой косынкой.

– Как имене тебе?

Трудница ищуще оглянулась на келаря, но тот как раз подавал Настоятелю ложку с очередным: "Господи благослови".

– Фотиния… – тишком сказала она, будто признавшись, и неловко добавила. – Вы просите, коль чего пожелается…

Раздался звон: Настоятель несколько раз ударил ложкой по металлическому кувшину. Христиане снова поднялись, и архиерей взялся читать сразу несколько молитв кряду: "Отче наш", "Слава, и ныне", "Господи помилуй", "Господи благослови".

– Так можно и с голоду скрючиться, – проворчал Берислав.

Вот сам Настоятель поднялся и прочёл: "Христе Боже, благослови брашно и питие рабом своим ныне, и присно, и во веки веком", снова сел и первый взялся за чашу. Немедля забряцали тарелки и ложки, христиане начали есть, и Берегиня пригубила медового кваса. Следом за кушанья взялись воеводы и свита. Иные зорко следили, чтобы трудницы раскладывали еду и разливали питьё из одной посуды – и гостям, и хозяевам. Только Ксения не боялась отравы – таков уж дар от Кощея.

Землянка

Как бы не злился Василий, как бы не хмурились Волкодавы, но в конвой встали два броненосца Небесной Дружины. Они хотели тайком добраться до перевала через южные земли, а за Поясом их бы уже никто не остановил. Если бы вышло, то этой же дорогой они бы вернулись назад. Но оказалось, что никакой тайны вокруг их намерений нет. Незаметно проехать рядом со степью, где так много острогов и разъездов всебожников, ни за что бы не вышло.

Воисвет сел на задних сидениях в броненосце Жени. Колёса Архангела со скрежетом подпрыгивали на колдобинах и ныряли по ямам. Грунтовка заросла проплешинами мелкой травы. В сте́пи от переправы ездили мало, за дорогой никто не следил, языческих деревенек вокруг — по пальцам счесть. Даже леса растворялись, всё более уступая место равнине. Но в их полупрозрачной глуби Женя разглядела берёзки и клёны и другие лиственные деревья. В родном Междуречье она больше привыкла к глубокому хвойному лесу. Едешь мимо такого — всё равно что по шкуре дикого зверя ведёшь. А на юге даже в глазах рябит от того, как роится листва на ветру и колышутся кроны.

Вскоре и редкие леса прекратились. Конвой помчался по зелёному сукну равнины. Пушистый ковыль стелился проседью, с чёрствой земли взвихрялись султанчики пыли. И ни единого пятна снега: степь залита солнцем и дышала теплом.

— Вот и мир наш оттаял, — будто угадал Воисвет мысли Жени. — Сколько же Долгих Зим минуло, прежде чем Природа, Тело Родово, исцелилась…

— Семьдесят четыре. Нынче даже звёзды по ночам видно. И зачем только люди химическую отраву придумали и небо хмарью закрыли? Верно, ум за разум зашёл: всё-то чего-то нужно от мира, захотелось самим к звёздам подняться. А зачем живут здесь, на Земле — позабыли. Вот как не стало людей, так и небо проя́снилось. Ибо на миг гнев Господень, вечером плач водворяется, а наутро радость.

— Как же ты наукой ещё занимаешься? — указал Воисвет на чёрную тетрадь в руках Жени. — С твоих слов — учёные Природу едва не сгубили: построили летающие корабли, а те Долгие Зимы приблизили. Недомыслие их повторить не боишься?

— Чего мне бояться? Знания прошлого нам все не отыскать, потому и не заразиться гордыней. Да и не знания собираю — осколки; и то, чтобы люди совсем не пропали. Можно ведь из наук нужное выбрать — осторожно и с верой. Не сам ли Господь сотворил мир познаваемым? Значит познавать его — нужно. Но не ради науки, как идола, а чтобы понять божие в человеке. Иначе можно начать смотреть на людей как на скотину — тогда и душу свою погубишь, и людей, сколько бы не узнал о них, не спасёшь.

— Мир ведь, правду сказала, вроде бы для нас сотворён. А мы к нему, как чужие, — кивнул Воисвет. — Не печалься за старые знания. Если никогда не найдутся, то сами откроются. Ведь, что бы ни постигал человек — постигает он лишь Дух Рода в себе. От силы природной и образуется. И будет так век от века.

— А что за Кощный Век, о котором ты на мосту вспомнил? Новые холода?

— Или же сама суть нашего времени. Всякое время на четыре отреза поделено: Золотой век — Сварожий, век Правды и лада, и справедливости. Серебряный век — век Даждьбога, когда мудрость прирастает богатством. А богатство — к блуду, гордыне и злости приводит. Бронзовый век — век Перуна, когда из-за жадности люди бесчестно воюют друг с другом и забывают Богов. Ну, а Железный век — век Кощея, когда пожинаем плоды разорения и живём мало и тяжело. Когда с женщин спрашивают, как с мужчин. С детей — как со взрослых. А со стариков — как с молодых. В ту пору Боги к нам ближе, чем люди к Богам. И стираются лики, и умирает в Сердце Вещем любовь…

Василий за рулём громко хмыкнул:

— Ох и наслушался я краснобайства волхвов. Да и в жизни навидался другого.

— Может быть вы одно и то же по-разному видели? — Женя вспомнила, как безжалостно обходился Василий с шатунами на Старом Кладбище. — Наше время жестоко…

— Но то — наше время, наша мера времён, — ободряюще улыбнулся Воисвет, как и при их первой встрече. — И всякому времени выйдет срок, как зиме, весне, лету и осени. Вот и в последние Зимы Кощного Века добро и любовь возвращаются. Матери снова любят детей, мужчины верны клятвам, дети почитают родителей, и человек возвращается к ладу с Природой. Начинается Золотой Век Правды Саврожьей. Люди становятся ближе к Богам, вспоминают науки и очищаются от бед и лишений…

— И снова используют это знание, чтобы жить сыто и вольно. И снова начинаются войны, и мир ввергается в Кощный Век, — как будто замкнула круг Женя. Василий рассмеялся под нос, но Воисвет не обиделся.

— Да, не может человек вечно жить в неге и мудрости. За всякое благо взымается плата. А у человека одна настоящая ценность — время жизни отмерянное. Если же время дурно потратил, то и жизнь проживёшь плохо, да и жизни той осталось чуть-чуть. Оттаявший мир озаряется солнцем, а душа воспрянувшая — верным знанием.

Женя вздрогнула, услышав про душу. Но переспросить Воисвета, не знает ли он что об ангеле, не успела.

— Стрелецкий острог впереди, — как нарочно оборвал их Василий.

Сквозь марево степи выступил похожий на широкую наковальню холм с плоской вершиной. И не понять, то ли вдали высится крепость, то ли простая ограда на земляной куче.

— Раньше здесь частокол стоял в один ряд со сторожевой башенкой, — вспомнил Василий. — Ещё когда я в Дружине служил, тут воеводу Путяту магометане пожгли. Налетели, как ночь моровая, частокол проломили и гарнизон вырезали — всех до единого. Я со своим отрядом только на третий день подоспел… к головешкам.

— А зачем степнякам вырезать острог? — вглядывалась Женя в вынесенные вперёд бастионы.

— Он местным абрекам, как бельмо на глазу. Да слабоват оказался: лес для частокола возили за тридцать вёрст. Но не знал, что острог снова поставили.

— Его и не поставили, — вступил Воисвет. — После Путяты сюда воеводу Кочебора послали. Но он свою крепость вырыл прямо в земле. Так теперь и зовётся — Землянкой. Два года стоит уже, пять набегов отбила.