Королева для Ледяного Дракона

Глава 1.

Солнечный свет, настырный и неумолимый, уже давно растопил ночные тени в её покоях и теперь прицельно бил в сомкнутые веки. Элиана отвернулась от окна, уткнувшись лицом в шелковую подушку, которая все еще хранила прохладу ночи. Сон, тяжелый и сладкий, как густой мед, не желал отпускать ее, спутывая мысли.

Шелк простыней прилип к коже сладким, душным пленом. Солнечный зайчик, упрямо ползущий по полу, уже не щекотал щиколотку, а жег пятку наглым полуденным светом.

Элиана открыла глаза, и мир ворвался не мягким рассветом, а яростным золотом, режущим зрачки. Пустота в мышцах — тяжелая, знакомая, с привкусом меда и пепла на языке. Похмелье от нерастраченной магии.

Королева Элиана Аурелия Солейр проспала.

Причина была проста и стара, как мир — книга. Новая, пахнущая краской и обещанием забытья, она легла в ее руки накануне вечером и не отпускала до тех пор, пока за окном не пропели первые птицы, а свечи не истлели в подсвечниках, оставив после себя лишь острые запахи горящего воска и бессилия.

Учебники по фундаментальной магии, трактаты по государственному управлению, доклады от скупых на хорошие новости советников — все это можно было отложить ради истории о далеких морях и кораблях, ловящих на своих парусах ветра иных миров.

Сердце замерло, а затем забылось с бешенным ритмом. Она резко села — кровь хлынула к голове, разгоняя сонную негу. Внутреннее пламя, не нашедшее выхода за ночь, пожирало обычную человеческую бодрость, оставляя это сонное, магнетическое опьянение.

— Ваше Величество!

Две служанки замерли у кровати, лица белые от беспомощности. Лейла, старшая, сжимала серебряный поднос — на нем чаша с чаем, дымящимся ледяным паром. Лекарство.

— Мы пытались… но ваша аура…

Голос Лейлы оборвался, когда Элиана повернула к ней взгляд. Не гнев. Гнев был бы проще. Это была жгучая досада — на себя, на свое тело, на эту проклятую силу, которая то бушевала, то погружала в бездну, никогда не давая просто дышать.

— Мою ауру, — тихо произнесла Элиана, срывая с лица мокрые пряди цвета темного меда, — следовало следовало окатить ледяной водой. А не шептать у изголовья.

Лейла потупила взгляд.

Они пытались разбудить ее, конечно. Служанки, тихие, как тени, заходили трижды, и трижды их осторожные прикосновения к плечу, их “Ваше Величество, с добрым утром!” разбивались о глухую стену магического истощения.

Сила Элианы, редкий и опасный дар Света, прорывающийся сквозь ее кожу в моменты сильных эмоций, нуждалась в подпитке, а ночные бдения и постоянное напряжение последних месяцев высасывали из нее энергию, словно голодный ребенок молоко матери. Тело требовало своей доли, забирая ее ценою трех украденных у дня часов.

В целом, это было не страшно. Сегодняшний вылаз в город она планировала сама, без официальных объявлений и свиты в полсотни человек. Но сегодня была ярмарка! Первая весенняя ярмарка в Ярую неделю, и девушка боялась пропустить все самое интересное — запахи жареного миндаля и пряных лепешек, пестрые ленты, грубый смех ремесленников, музыку, лившуюся прямо на мостовую.

Книги она любила еще с детства, замкнутом и тихом, где тяжесть короны ощущалась лишь как смутное предчувствие. Тогда, конечно, приходилось продираться через дебри обязательной литературы — скучные фолианты по магической географии, сухие философские диспуты, отчеты о сборах урожая. Но даже среди них попадались самоцветы.

Одну такую книгу, потертую на корешке, с пожелтевшими от времени страницами, посвященную не сухой теории, а самой природе магии, ее танцу в жилах мира, Элиана любила и ценила до сих пор. В свои двадцать четыре года, уже будучи королевой, закованной в обязанности, как в доспехи, она перечитывала ее раз в год, именно в Ярую неделю.

Это был ее личный ритуал, напоминание о том, что сила — это не только груз, но и корни, уходящие глубоко в землю, в самое сердце расцветающего мира.

— Ваше величество, пожалуйста, вам нужно встать, — голос старшей служанки, Мариэль, прозвучал настойчивее, и на этот раз сквозь дремоту пробилась тревожная нота.

Элиана открыла глаза. Комната предстала перед ней в резкой, почти болезненной четкости — каждый луч пыли, танцующий в солнечном столбе, каждую вышитую лилию на балдахине. Она села, сбрасывая остатки сна, как ненужный плащ.

— Я в курсе, Мариэль. Подготовь ростое платье. То, что не кричит о королеве на каждом углу.

Служанки засуетились, превратив утренний хаос в отлаженный ритуал. Они помогли ей омыться и надеть платье из мягкой шерсти цвета лесного мха, скроенное достаточно строго, чтобы не привлекать лишнего внимания, но с легким, романтичным шлейфом и тонкой вышивкой у горловины.

Элиана, хоть и сдерживала волнение, не подавая вида, не могла усидеть на месте — её пальцы перебирали складки ткани, нога под платьем отбивала нетерпеливый такт. Отражение в огромном зеркале показывало знакомое лицо — бледное от бессонницы, с темными кругами под глазами, но с горящим изнутри, словно отраженным светом, взглядом.

— Просто уберите пряди от лица. И все, — приказала она, отстраняясь от зеркала.

Элиана почти не позволяла себе такую несобранность, но ситуация в королевстве, раздираемом на части придворными интригами и шепотом о приближающейся с севера угрозе, была настолько натянутой, что казалось, воздух в зале Совета, где Круг ее Доверенных не прекращал дискуссии уже которую неделю, прерываясь лишь на сон, вот-вот лопнет.

Ей отчаянно нужно было выплеснуть пар, чтобы не взорваться самой. Ее магия, свет, сконцентрированный и усиленный волнениями, требовал выхода, воссоединения с землей, с простыми, неискаженными политикой вещами. Вырваться за пределы каменной тюрьмы столицы, в поля и леса, она сможет лишь через несколько дней. А пока… пока будет ярмарка.

Девушка накинула простой шерстяной плащ с капюшоном и вышла в город в сопровождении лишь троих гвардейцев в простой, без гербов, форме. Они растворились в толпе, став ее частью, невидимым, но неусыпным щитом.

Воздух на улицах был другим — густым, как бульон, и состоял из десятков запахов: горячего масла и сахара, конского пота, древесной стружки, влажной земли и человеческого тела. Звон монет, призывные крики зазывал, смех, сплетничающий шепот — всё сливалось в оглушительную, живую симфонию.