Королева, покорись орку!

Глава 1

Орки уже в столице.
Ворота дворца снесли на рассвете — я слышала, как рухнул дуб, которому было триста лет.
Теперь убивали стражу.

Крики доносились из внутреннего двора, короткие, страшные.
Мои люди умирали, защищая последний рубеж, а я стояла здесь, в шёлковом платье, которое выбрала три часа назад, когда ещё верила, что важно, как я буду выглядеть в этот день.

Какая ирония — беспокоиться о платье, когда твоё королевство истекает кровью за окном.

— Они не посмеют! — голос Теодора дрожал, высокий, почти истеричный. — Мы можем договориться! Я — помазанник, законный король! Они обязаны соблюдать протокол!

Я не обернулась.
Не могла.
Если посмотрю на мужа сейчас, увижу то, что видела последние три месяца — бледное лицо, дрожащие руки, глаза человека, который уже сдался, но ещё не признался себе в этом. Теодор сидел на троне, вцепившись в подлокотники, словно они могли удержать его на месте, когда мир рушился вокруг.

Я любила его.
Господи, как я любила этого мягкого, доброго человека, который читал мне стихи и целовал в макушку по утрам. Когда-то. Сейчас у него была истерика.

— Протокол, — повторил кто-то из придворных, цепляясь за слово, как утопающий за соломинку. — Да, да, протокол переговоров…

— Заткнитесь, — я произнесла это почти шепотом, но все замолчали.

Тронный зал наполнился тишиной, в которой слышался только грохот в коридорах — они уже внутри дворца.
Ближе с каждой секундой.
Я развернулась, опираясь спиной о подоконник, и окинула взглядом то, что осталось от двора Беркании.

Двадцать человек.
Придворные в дорогих, но помятых одеждах, с лицами цвета пергамента. Две фрейлины, вцепившиеся друг в друга. Старый канцлер, который рыдал, не скрываясь. И Теодор — мой муж, мой король, мой крах — на троне.

Единственная, кто была спокойна до решимости, — я.
Потому что три месяца, когда орки перешли Серый хребет, я знала, чем это кончится.
Я готовилась.
Не к победе — к тому, чтобы хоть кто-то выжил.
К тому, чтобы остаться королевой до конца, даже если конец будет таким.

Все в панике.

— Эймирель, — Теодор протянул руку, умоляюще. — Эйми, скажи им… Ты королева, женщина, тебя послушают.

Впору усмехнуться.

Я не успела ответить. Двери тронного зала вышибли с таким грохотом, что задрожали витражи. Створки рухнули внутрь, и в проёме показался он.

Кхараэш Костолом.
Вождь орков.

Огромный — метра два, может, больше, но казался выше, шире, массивнее, заполняя собой пространство так, что воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим на грудь.
Зелёная кожа, покрытая шрамами и свежими порезами, из которых сочилась тёмная кровь.
Доспехи — кожа и металл, кое-где пробитые, кое-где содранные, обнажающие мускулы, напряжённые, живые. В руке меч, на лезвие которого ещё дымилась чья-то кровь.

Страшный.
Я думала, что после трёх месяцев осады, после всего, что видела — пожаров, виселиц, тел на стенах, — меня уже ничто не испугает.
Ошибалась.
Страх хлестнул по животу, острый, как удар кнута, и я инстинктивно вцепилась пальцами в подоконник за спиной, чтобы не отшатнуться.

Он вошёл медленно, тяжёлой поступью, и каждый шаг отдавался эхом в мраморном зале. Его взгляд — карий, тёмный, горящий каким-то внутренним огнём — скользнул по залу, по придворным, которые шарахнулись к стенам, по Теодору на троне.
И остановился на мне.


Я стояла у окна, спина прямая, подбородок поднят.
Руки сложила перед собой — не чтобы скрыть дрожь, а чтобы не дать себе сделать что-то глупое. Вцепиться в юбку или отступить. Показать страх.
Синее платье, золотые волосы, корона — я выглядела как королева. И умру, видимо, как королева. Ну что ж, это немного утешает.

Губы орка дрогнули. Усмешка — медленная, хищная, довольная, обнажающая клыки.

— Наконец-то, — голос низкий, гортанный, с акцентом, который превращал каждое слово в рык. — Королева Эймирель.

Он знал моё имя.
Произнёс его так, словно пробовал на вкус, смакуя каждый слог.
Меня затошнило — от страха, от запаха крови, густого и металлического, от того, как он смотрел. Не как на королеву.
Как на добычу.
Как на что-то, что уже принадлежало ему.

Кхараэш двинулся к трону, не глядя больше ни на кого. Придворные расступились, жались к стенам, кто-то всхлипывал. Я не двигалась.
Ноги налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле, каждый удар болезненный, глухой, воздуха не хватало. Но я держала спину прямо. Продолжала смотреть ему в лицо, хотя каждый инстинкт кричал — беги, прячься, не смотри в глаза хищнику.

— Стой! — Теодор поднялся с трона, выхватил меч.

Я закрыла глаза. Не надо. Боже, не надо, Тео, прошу…

Но он шагнул вперёд, заслоняя меня. Бледный, дрожащий, но с мечом в руках. Мой добрый, глупый, храбрый король.

— Я предлагаю капитуляцию, — голос Теодора сорвался, но он продолжал, выше, отчаяннее. — На условиях протокола. Пощади королеву. Пощади двор. Я сдаю город. Всё, что у меня есть. Только пощади её.

Кхараэш остановился.
Посмотрел на Теодора — долгий, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли уважения. Потом снова на меня. Карие глаза потемнели, в них плеснуло что-то горячее, жадное, что заставило мою кожу вспыхнуть холодным потом.

— Твоя королева, — он произнёс это медленно, смакуя, и взгляд скользнул по мне сверху вниз, задержался на груди, на талии, вернулся к лицу, — стоит десяти армий.

Глава 2

Кхараэш развернулся и направился к трону.
Его шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой только всхлипываниями и приглушёнными стонами. Я стояла, глядя на его широкую спину, на кровь, запекшуюся на доспехах, на меч, волочащийся по мрамору и оставляющий алый след.

Он сел на трон Теодора. На мой трон. На трон моего мёртвого мужа, который всё ещё лежал у моих ног в луже собственной крови.

Повернул голову, посмотрел на меня. Усмехнулся.

— Иди сюда.

Не просьба, не предложение — команда, которую отдают собаке. Я почувствовала, как ярость вспыхнула где-то в груди, острая и горячая, пробиваясь сквозь оцепенение, сквозь страх.

— Нет.

Голос дрогнул. Я стояла на месте, спина прямая, подбородок поднят, и смотрела ему в глаза.
Карие, тёмные, горящие. Он не двинулся - просто сидел, откинувшись на спинку трона, широко расставив ноги, положив руки на подлокотники. Как король. Как завоеватель. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— Иди. Сюда.

Медленнее. Тише.

Я не двигалась. Не могла заставить себя сделать шаг. Ноги словно приросли к полу, к холодному мрамору, липкому от крови Теодора. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, дыхание сбилось, руки дрожали.

Кхараэш поднялся. Медленно, неторопливо, как будто у него было всё время мира. Двинулся ко мне. Два шага. Три. Я отступила — инстинктивно, судорожно, спина уткнулась в подоконник, холодный камень впился в позвоночник.

Он схватил меня за запястье. Пальцы сомкнулись, железные, горячие, стискивая до боли, до хруста костей. Рванул к себе, и я полетела вперёд, споткнулась о край платья. Упала бы, но он подхватил, обхватив второй рукой за талию.
Поднял легко, словно я весила не больше пера.

— Пусти! — я дёрнулась, попыталась вырваться, но хватка была стальной. — Пусти меня!

Он не ответил. Просто понёс меня обратно к трону, игнорируя удары моих кулаков по его груди, по плечам, по лицу — слабые, бесполезные, как укусы котёнка. Сел. Усадил меня к себе на колени. Одна его рука легла на мою талию, другая — на бедро, удерживая, прижимая, не давая встать.

Я сопротивлялась. Упиралась ладонями в его грудь, пыталась оттолкнуться, но он сжал сильнее, пальцы впились в мягкую плоть через тонкий шёлк платья, и я почувствовала, как кость трещит под давлением. Больно.

— Тихо, — прорычал он мне на ухо, горячее дыхание обожгло кожу. — Веди себя как королева. Или придется понизить тебя до рабыни. Прямо сейчас.

Я замерла. Дрожала — от ярости, от страха, от боли, пульсирующей в бедре и запястье. Придворные смотрели в ужасе. Канцлер отвёл взгляд. Фрейлины прижались друг к другу, бледные как смерть. Кто-то тихо рыдал. Никто не двигался. Никто не заступался.

Конечно. Потому что заступаться было не за кого. Королевы больше не существовало. Была только добыча орка на троне.

Кхараэш посмотрел на зал. Усмехнулся, обнажив клыки.

— Я — король теперь, — голос его прокатился по залу, низкий, гортанный, наполненный торжеством. — А она — моя королева. Моя добыча. Моё.

Рука поднялась, окровавленные пальцы коснулись моего лица, оставляя липкие следы на щеке, на скуле. Скользнули вниз, к губам, большой палец провёл по нижней губе.

Я дрожала. От ярости и страха, которые сплелись в один ком где-то в груди, горячий и тяжёлый, душащий изнутри. Хотела плюнуть ему в лицо, вцепиться ногтями в глаза, укусить.

Кхараэш оглядел зал, и взгляд его остановился на старике в белых одеждах, прижавшемся к стене.

— Эй, — рыкнул он, кивнув в сторону жреца. — Кто тут жрец?

Верховного жреца вытолкнули вперёд — старика с трясущимися руками и лицом, на котором застыл ужас. Он споткнулся, но с трудом поймал равновесие, встал перед троном, глядя в пол.

— Сейчас сочетай нас, — Кхараэш произнёс это даже немного торжественно, словно желал этого всем сердцем. — Прямо тут.

Я дёрнулась, попыталась встать. Но, конечно, ничего не вышло. А могло ли? Меня мучил вопрос, почему меня не убили еще? Почему золотоволосая Эймирель еще тут?
Мог же. Говорили, орки насилуют прилюдно.
И не щадят королев.
Но я тут, и тут жрец.
Я невольно подумала, что тут, с этим орком, что-то не так, не то. Какой-то слом, срыв в логике. Насилие, разумеется.
Я отстраненно, словно это было не со мной, поняла, что должна бы противиться до последнего.

— Нет, — выдавила я, голос дрогнул, сорвался. — Не могу. Ты только что убил моего мужа.

— Вот именно, — он усмехнулся. — Ты вдова, королева. Свободна.

Я смотрела на тело мужа. На его остекленевшие глаза, на застывшее лицо, на кровь, всё ещё медленно растекающуюся по мрамору.
Шок смыл все чувства, кроме злого, бушующего внутри инстинкта самосохранения.
И я не понимала, что делать с ним: бежать или покориться?

Жрец начал.
Губы его шевелились, беззвучно шепча молитвы, руки тряслись так сильно, что он едва мог держать их перед собой. Он поднял взгляд на меня — извиняющийся, умоляющий, полный страха и стыда.

— Прости меня, Ваше Величество, — прошептал он, и голос его дрожал. — Прости.

Потом начал читать слова обряда. Быстро, сбивчиво, проглатывая окончания, торопясь закончить. Благословил трясущимися руками — короткий жест над нами. Каждому было понятно, что брак никуда не годится, что это вообще не брак. Что это фарс. Издевательство. Осквернение всего, что было свято.

Придворные, кто был ещё жив, смотрели в шоке. Бледные, окаменевшие лица. Никто не смел пошевелиться.

Старик замолчал, отступил назад, шаркая ногами, и прижался к стене, словно пытаясь раствориться в ней.

Кхараэш посмотрел на воинов-орков, заполонивших зал. Огромные, зелёные, окровавленные фигуры вдоль стен, у дверей, на балконах. Они смотрели на нас, ухмыляясь, обнажая клыки, постукивая топорами о щиты.

— Что ж, — Кхараэш произнёс это громко, обращаясь к ним, и голос его наполнился торжеством, — а теперь настало время орочьих обычаев.

Визуалы

Кхараэш Костолом, грозный вождь орков



Эймирель Золотоволосая

Глава 3

Он нёс меня по коридорам моего дворца, мимо моих гобеленов, моих картин, мимо окон, из которых я смотрела на рассвет каждое утро последние семь лет. Орки расступались, ухмыляясь, постукивая оружием о щиты. Кто-то выкрикивал что-то на их языке — грубое, гортанное, и остальные гоготали в ответ.

Я не сопротивлялась.
Лежала в его руках, как кукла, безвольная, онемевшая. Тело налилось свинцом, мысли разбежались, оставив только пустоту — холодную, липкую, непроницаемую. В голове звучало только одно слово, монотонное, как похоронный колокол: нет, нет, нет, нет.

Но никто не спрашивал.

Двери моих покоев — резной дуб с позолотой— распахнулись от удара ноги Кхараэша. Петли взвизгнули, одна треснула, дверь повисла криво. Он вошёл, пнул створку обратно, и она захлопнулась с грохотом, который отозвался в груди, заставил вздрогнуть.

Бросил меня на постель.

Я упала на спину, мягкие подушки приняли моё тело, шёлковое покрывало — розовое, вышитое золотыми птицами — смялось подо мной. На мгновение просто лежала, глядя в расписной потолок, где драконы и облака кружились в вечном танце.

Отползла к изголовью. Инстинктивно, судорожно, цепляясь пальцами за шёлк. Спина уткнулась в резную спинку кровати, холодное дерево впилось в позвоночник через тонкую ткань платья.

Кхараэш стоял у края постели. Огромный, окровавленный, заполняющий собой всё пространство. Смотрел на меня — долго, тяжело, и взгляд его скользил по телу, задерживался на груди, на талии, на бёдрах, обнажённых там, где платье задралось при падении.

Протянул руку. Схватил край платья у ворота.

Рванул.

Звук разрывающейся ткани — резкий, непристойный — наполнил комнату. Шёлк порвался, как бумага, одним движением. Бусины посыпались на пол, звонко застучали по паркету, раскатились в разные стороны. Лиф упал, обнажив грудь, живот, нижнюю юбку — тонкую, кружевную, почти прозрачную.

Я прижала руки к груди, пытаясь прикрыться, но это было бессмысленно. Холод лизнул кожу, мурашки побежали по рукам, по животу, соски затвердели — от страха, от холода, от стыда, обжигающего изнутри.

Он смотрел. Просто смотрел, и в его глазах плескалось что-то тёмное, голодное, что заставило мою кожу вспыхнуть жаром.

Потом начал раздеваться.

Расстегнул ремни доспехов, стянул нагрудник, бросил на пол с глухим стуком. Кожаная туника последовала за ним. Тело его было сплошной мускулатурой — грудь широкая, покрытая шрамами, старыми и свежими, руки толстые, как стволы деревьев, пресс рельефный, жёсткий. Зелёная кожа блестела от пота и крови, натянутая на мышцы так туго, что казалось, вот-вот лопнет.

Сильный. Огромный. Непобедимый.

Силы неравны. Смехотворно неравны.

Он расстегнул пояс, стянул штаны. Я отвела взгляд, уткнулась лицом в колени, обхватила себя руками, пытаясь сжаться, стать меньше, исчезнуть. Сердце колотилось так сильно, что казалось, рёбра вот-вот треснут. Дыхание сбилось окончательно, короткие, судорожные вдохи, воздух обжигал горло.

— Прошу, — услышала я свой голос — тихий, дрожащий, чужой. — Не надо. Я не могу.

Постель прогнулась под его весом. Рука легла на мою лодыжку — горячая, огромная, обхватывающая полностью. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он потянул меня к себе, и я поехала по шёлковому покрывалу, беспомощно скользя вниз.

Он нависал надо мной. Тяжёлый, горячий, пахнущий кровью и потом. Одна рука держала мою лодыжку, другая легла рядом с моей головой, упираясь в подушку, запирая меня в клетке из его тела.

— Можешь, — прорычал он, наклоняясь ближе, и голос его был низким, уверенным, непоколебимым. — Каждую ночь.

Я смотрела ему в глаза. Карие, тёмные, горящие. В них не было жалости. Но не было и жестокости. Что-то другое — обладание, уверенность, неотвратимость.

Его рука скользнула вверх по моей ноге, к бедру, к талии. Остановилась на волосах. Пальцы запутались в золотистых прядях, рассыпавшихся по подушкам, почти до края кровати. Медленно провёл ладонью по всей длине, от корней до кончиков, и я почувствовала, как кожа головы покрылась мурашками от этого прикосновения — неожиданно нежного, почти благоговейного.

— Красивая, — прорычал он что-то на своём языке, гортанное, рокочущее, но интонация была ясна. Одобрение. Восхищение.

Рука вернулась к моему телу. Скользнула по плечу, по ключице, к груди. Большая ладонь накрыла её, сжала — не больно, но властно, обладающе. Большой палец провёл по соску, и волна жара вспыхнула где-то внизу живота, предательская, постыдная, заставившая меня сжать бёдра, пытаясь подавить это ощущение.

Он заметил. Усмехнулся. Склонился ниже, губы коснулись моей шеи — горячие, сухие. Поцеловал. Лизнул. Прикусил кожу клыками, не пробивая, только обозначая, и я вскрикнула — от боли, от страха, от чего-то ещё, что не хотела признавать.

Его рука скользила по моему телу — по животу, по бедру, под край нижней юбки. Я попыталась сжать ноги, упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но это было бессмысленно. Он был непоколебим, как скала. Пальцы стянули с меня последнюю ткань, и я лежала под ним обнажённая, беззащитная.

Он поднялся, встал на колени между моих ног, раздвигая их. Смотрел на меня — долго, жадно, и взгляд его был горячим, ощутимым, как прикосновение. Рука легла на моё бедро, погладил, вверх, к животу, к груди. Нежно. Слишком нежно для орка. Для завоевателя. Для убийцы моего мужа.

И это сбивало с толку больше, чем грубость.

Он лёг сверху, и вес его тела придавил меня к постели, тяжёлый, горячий, неотвратимый. Я почувствовала его между ног — огромный, жёсткий, пугающий. Сердце забилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Нет, — прошептала я, последняя слабая попытка. — Пожалуйста…

Он вошёл.

Медленно. Властно. Неумолимо. Слишком велик, слишком много, тело сопротивлялось, сжималось, пытаясь вытолкнуть, но он продолжал, растягивая, заполняя, завоёвывая. Боль вспыхнула острая, раздирающая, и я вцепилась ногтями в его плечи, задохнулась от крика, застрявшего в горле.

Глава 4

Он не отпускал меня.

Лежал рядом, на боку, одна рука обвивала мою талию, тяжёлая, горячая, удерживающая. Я лежала на спине, глядя в потолок, где драконы всё ещё кружились в своём вечном танце, безмятежные и равнодушные. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки.

Тело было чужим — разбитым, использованным, предательским.

Между ног пульсировала боль — тупая, ноющая, смешанная с остатками того жара, что прокатился по мне волнами несколько минут назад. Я чувствовала его семя внутри — горячее, липкое, стекающее по бёдрам. Стыд накрыл новой волной, обжигающей, удушающей.

Королева Беркании. Вдова короля Теодора. Трофей орка.

Какая ирония.

Кхараэш пошевелился, подтянул меня ближе, прижал спиной к своей груди. Я напряглась, попыталась отстраниться, но его рука сжалась, непреклонная.

— Не уходи, — прорычал он, и в голосе его было что-то почти ласковое. — Останься.

Как будто у меня был выбор.

Я молчала.

Просто лежала, чувствуя, как его дыхание касается моей шеи, горячее, ровное, как его тело окутывает меня со спины — огромное, твёрдое, непобедимое. Его рука скользнула вверх, к моей груди, накрыла её, сжала мягко, почти небрежно.

— Три года, — сказал он вдруг, и голос его был задумчивым, далёким. — Три года объединял кланы. Сложно это. Орки не любят подчиняться. Каждый вождь считает себя достойным вести войско. Пришлось доказывать. Снова и снова. Кулаками, топором, словом.

Я слушала, не понимая, к чему он клонит. Его рука гладила мою грудь — медленно, ритмично, успокаивающе, как гладят кошку. Я ненавидела это. Ненавидела, что моё тело расслаблялось под этими прикосновениями, что сердце замедляло бешеный ритм.

— Два года войны, — продолжил он. — Твой муж держался дольше, чем другие королевства. Упрямый. Не сдавался.

Пауза. Его губы коснулись моего плеча — лёгкий поцелуй, почти нежный.

«Упрямый — да», — мелькнуло в голове холодное, колючее. «Но не умный».

Теодор никогда не слушал своих полководцев. Отвергал их планы, настаивал на собственных.

Граф Вернон и маршал Элдрик спорили с ним до хрипоты, пока не научились молчать и действовать вопреки приказам. Сколько битв мы выиграли благодаря тому, что Теодор не был на поле боя?

Я не позволяла себе думать об этом раньше. Королева не сомневается в своём короле. Жена не осуждает мужа.

Но сейчас, лёжа в объятиях завоевателя, было трудно не думать.

— Всё ради тебя.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось снова — часто, резко, болезненно.

— Что? — прошептала я, не веря своим ушам.

Кхараэш повернул мою голову пальцами, заставляя посмотреть на него. Темно-карие глаза смотрели спокойно, без тени сомнения или раскаяния.

— Видел тебя пять лет назад, — сказал он медленно, словно объяснял простую истину. — На переговорах о торговых путях. Ты сидела рядом с мужем, в белом платье, волосы заплетены в косу. Говорила мало, но когда говорила — все слушали.

Я помнила те переговоры. Первый официальный контакт с орками, попытка наладить торговлю, избежать конфликтов. Я присутствовала как королева, символ стабильности и власти.

— Захотел тебя в тот момент, — продолжил Кхараэш, и голос потеплел, стал мягче. — Так сильно, что физически больно стало. Вернулся в свои земли и думал только о тебе. Месяцами. Годами.

Пальцы коснулись моей щеки, провели по линии скулы.

— Мирным путем не мог получить. Ты замужем. Королева. Недоступна по всем законам. Но законы можно изменить, если достаточно силен.

Ладонь легла на мою шею, обхватила — не сжимая, просто держа, чувствуя пульс.

Он замолчал. Смотрел на меня, и взгляд его был тяжёлым, непроницаемым.

— Решил завоевать.

Тишина. Оглушительная, звенящая в ушах. Я смотрела на него, не веря. Не понимая. Мысли путались, разбегались, не складывались в связную картину.

— Из-за меня? — прошептала я наконец, и голос дрожал. — Из-за меня умерли тысячи?!

Он кивнул. Спокойно. Без тени раскаяния.

— Да. Ты того стоила.

Пауза. Его рука сжала моё бедро, притянул ближе.

— Не жалею.

Ярость вспыхнула — ослепляющая, всепоглощающая, сжигающая всё на своём пути. Оцепенение растворилось, страх отступил, оставив только это — раскалённую, чистую ненависть.

Я замахнулась. Ударила его по лицу — со всей силы, на которую была способна, ладонь впечаталась в щеку с громким хлопком, голова его дёрнулась в сторону.

— Чудовище! — закричала я, голос сорвался, перешёл в рыдание. — Ты чудовище! Тысячи людей! Мужчины, женщины, дети! Всё из-за твоей похоти?! Из-за того, что ты захотел меня, как вещь, как трофей?!

Я замахнулась снова, но он поймал мою руку. Легко, небрежно, пальцы сомкнулись вокруг запястья, стискивая до боли. Рванул меня к себе, перевернул на живот одним резким движением, придавил к постели.

— Тихо, — прорычал он мне на ухо, и голос его был низким, опасным.

Я попыталась вырваться, упёрлась руками в матрас, пытаясь приподняться, но его рука легла мне на спину, между лопаток, прижала, не давая двигаться. Вес его тела накрыл меня сверху — тяжёлый, горячий, непреклонный.

— Пусти! — закричала я, голос заглушился подушкой. — Пусти меня!

Он не пустил. Его колено раздвинуло мои ноги, широко, грубо. Я почувствовала его между бёдер — снова твёрдый, готовый, требующий. Сердце забилось в панике, дыхание сбилось.

— Нет, — прошептала я, последняя слабая попытка. — Не надо… прошу…

Он вошёл. Резко. Глубоко. Без подготовки, без нежности. Боль вспыхнула острая, раздирающая, вырвав из горла крик, который заглох в подушке. Я вцепилась пальцами в шёлк, ногти порвали ткань, тело выгнулось дугой, пытаясь уйти, но его рука держала меня на месте, не давая двигаться.

Он двигался — жёстко, властно, без пауз, без передышек.
Каждый толчок отдавался болью, смешанной со странным, постыдным удовольствием, что нарастало где-то внизу живота, вопреки разуму, вопреки воле. Я кричала в подушку — от ярости, от унижения, что тело снова предавало меня, отзывалось на его прикосновения, сжималось вокруг него, требуя больше.

Глава 5

Я лежала на спине, глядя в потолок, где драконы танцевали свой вечный танец.
Тело отказывалось двигаться — каждая мышца ныла, между ног пульсировала тупая боль, кожа горела в тех местах, где его пальцы впивались слишком сильно, оставляя синяки.

Кхараэш поднялся с постели — легко, бодро, как после обычной ночи.
Потянулся, мышцы перекатились под зелёной кожей, шрамы побледнели в утреннем свете. Я проводила взглядом его спину, широкую, покрытую старыми отметинами битв.

Чудовище. Завоеватель. Мой муж.

Какая мрачная ирония — вчера я была королевой, а сегодня собственность орка, который развязал войну, потому что захотел меня, как мужчина хочет красивую вещь в витрине лавки.

Он обернулся, поймал мой взгляд. Усмехнулся — довольный, самодовольный.

— Вставай, — сказал он, и голос его был ровным, почти весёлым. — Пир. Мои воины ждут. Хотят видеть свою новую королеву.

— Не могу, — прошептала я, и голос дрожал. — Не могу идти туда.

Он подошёл к кровати, наклонился надо мной. Рука его легла мне на щёку — тёплая, шершавая, неожиданно нежная.

— Можешь, — сказал он тихо. — Ты сильная. Я видел это. Ты справишься.

Он выпрямился, протянул руку.

— Вставай. Сама или я понесу тебя. Выбирай.

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, болезненный, обжигающий лёгкие. Потом открыла, посмотрела на его руку — большую, покрытую шрамами, протянутую ко мне, как предложение сделки.

Взяла её. Пальцы его сомкнулись вокруг моей ладони, крепко, но без боли. Он помог мне подняться, и мир закружился, поплыл перед глазами. Ноги подкосились, я пошатнулась, и его вторая рука обвила мою талию, удерживая.

— Медленно, — пробормотал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на заботу. — Не торопись.
Какие странные чувства к трофею.
Удивительно, как в этом большом грубом мужчине сочетается жажда крови и такая странная … нежность?

Я стояла, цепляясь за его плечо, чувствуя, как тело отказывается слушаться. Каждое движение отдавалось болью — тупой, ноющей, напоминающей о прошлой ночи с жестокой ясностью.

Он повёл меня к двери. Медленно, поддерживая, не отпуская. Я шла, спотыкаясь, ноги путались в подоле ночной сорочки — единственной одежде, что осталась на мне.

— Подожди, — выдохнула я, остановилась. — Я… мне нужно переодеться. Умыться.

Он посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Пойдёшь так. Все должны видеть. Понимать, что ты моя. Помечена. Принадлежишь мне.

Жар стыда захлестнул лицо. Я опустила взгляд, увидела следы его пальцев на своих бёдрах, царапины на груди, кровь, что запеклась на внутренней стороне ног.

— Прошу, — прошептала я, и голос сорвался. — Одеться.

Он молчал секунду, потом кивнул. Подождал, пока я накину ночную сорочку, но на корсет, платье, все то, что приличествует королеве, ни сил, ни терпения у него уже не хватило.
О, я выглядела, должно быть, прекрасно!


Волосы — растрёпанные, спутанные, лишённые короны и заколок — падали мне на плечи и спину золотистой волной, почти до колен, беспорядочные, как после бури. Липкие от пота и слёз. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, губы распухшие от поцелуев.

Я выглядела именно так, как он хотел — как женщина, которую использовали всю ночь.

Он взял меня за руку, повёл через коридоры. Я шла рядом, еле переставляя ноги, держась за его руку, потому что без этой опоры я бы упала. Стража молчала на своих постах, но я чувствовала их взгляды — тяжёлые, оценивающие, знающие.

Двери пиршественного зала распахнулись.

Звук ударил первым — рёв голосов, грохот кружек, лязг оружия. Потом запах — вино, пот, кровь, дым факелов. Потом картина.

Орки. Сотни орков, заполнивших зал, где раньше проходили королевские приёмы. Они сидели за длинными столами, пили из наших кубков, ели нашу еду, смеялись, дрались, праздновали победу.

И женщины.

Они были повсюду — наши придворные дамы, горожанки, служанки, пленницы. Кто-то сидел на коленях у орков, с пустыми глазами, кто-то плакал, кто-то кричал. Некоторых насиловали прямо на столах — грубо, публично, на виду у всех, платья задраны, ноги раздвинуты, тела содрогаются под тяжёлыми телами завоевателей.

Меня затошнило. Желудок сжался, в горле поднялась кислота. Я зажмурилась, попыталась отвернуться, но рука Кхараэша легла мне на затылок, удерживая.

— Смотри, — сказал он тихо, жёстко. — Это война. Это цена поражения. Твой муж проиграл. Не я.

Боги, какой же он жестокий.
Ненавижу.
Как же с этим жить? Видеть лица — знакомые, чужие, искажённые ужасом и болью. Леди Кассандра, что учила меня этикету, сидела на коленях у огромного орка, её платье разорвано, грудь обнажена, по щекам текли слёзы. Графиня Элиара, моя подруга детства, лежала на столе, орк над ней двигался ритмично, грубо, а она смотрела в потолок пустыми глазами.

Кхараэш повёл меня через зал. Орки расступались, смолкали, смотрели. Их взгляды скользили по мне — голодные, оценивающие, но никто не пошевелился. Никто не посмел протянуть руку.

Он усадил меня рядом с собой — на высокий трон, что стоял раньше справа от королевского. О, как мило, место королевы для женщины, ничем не отличающийся от тех, кто на этих столах, за столами.

Я села, стиснув зубы от боли, что вспыхнула между ног. Кхараэш опустился рядом — на трон Теодора, огромный, резной, увенчанный гербом Беркании. Сел так легко, так естественно, словно всегда сидел там.

Орки подняли кубки, загрохотали кулаками по столам, заревели что-то на своём языке — торжествующе, дико, оглушительно.

Кхараэш поднял руку — и тишина мгновенная, абсолютная.

— Пейте! — рявкнул он. — Ешьте! Празднуйте победу!

Я сидела неподвижно, сжав руки в коленях, глядя в зал, пытаясь не видеть, не слышать. Но всё равно видела. Слышала крики, рыдания, смех орков.

Глава 6

Три дня.

Три дня я провела в спальне, запертая, охраняемая орками у дверей. Кхараэш приходил ночами — брал меня снова и снова, учил моё тело отзываться на его прикосновения, учил меня стонать, кричать, сдаваться. Днём он исчезал — управлял королевством, принимал капитуляции, делил добычу.

Я лежала в постели, глядя в потолок, чувствуя, как внутри что-то ломается, перестраивается, меняет форму.

Маэрин приносила еду, воду, помогала умываться. Не говорила ничего — просто была рядом, тихая, преданная, живая благодаря моей просьбе и его милости.

На четвёртый день он пришёл утром.

Распахнул двери спальни, вошёл широким шагом, в доспехах, с мечом наперевес. За ним две орчихи несли одежду — платье королевское, тёмно-зелёное, расшитое золотом, с длинным шлейфом.

— Одевайся, — сказал он, и голос его был твёрдым, деловым. — Сегодня коронация.

Я сидела на краю постели, укутанная в простыню. Смотрела на платье, потом на него.

— Чья? — спросила я тихо.

Он усмехнулся.

— Моя. И твоя.

Орчихи помогли мне одеться. Стягивали корсет — туго, до боли, до того, что дышать стало трудно. Надели юбки — слой за слоем, тяжёлые, шелестящие. Платье легло на плечи — знакомое, королевское, то самое, что я носила на приёмах рядом с Теодором.

Только теперь рядом был не он.

Волосы упали на плечи волной. Лицо подкрасили — скрыли синяки под глазами, бледность, следы слёз.

Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Королева смотрела в ответ — холодная, неприступная, безупречная.

Мёртвая.

Кхараэш подошёл сзади, положил руки мне на плечи. Пальцы его были горячими даже через ткань платья.

— Красивая, — пробормотал он, и в голосе его прозвучало удовлетворение, обладание. — Моя королева.



Он повернул меня к себе, взял за подбородок, поднял лицо. Поцеловал — долго, глубоко, требовательно. Я стояла неподвижно, позволяла, чувствуя, как его язык скользит по моему, как рука его сжимает мою талию, притягивает ближе.

Когда он отстранился, дыхание его было тяжёлым, глаза потемнели.

— Идём, — сказал он хрипло. — Они ждут.

Он повёл меня через коридоры — те же, что я проходила сотни раз, но теперь чужие, заполненные орками, где раньше стояла королевская стража. Мы шли в тронный зал, и с каждым шагом сердце билось чаще, громче, отдаваясь в висках.

Двери распахнулись.

Зал был полон.
Орки — сотни орков, вожди кланов, воины, те, кто штурмовал город. И люди — придворные, что остались в живых, знать, что склонила головы перед завоевателем, служители, горожане, согнанные насильно.

Все смотрели на нас.

Кхараэш шёл впереди, широким шагом, уверенно, властно. Я шла рядом, держась прямо, подняв подбородок, как учили с детства. Мы подошли к трону. К двум тронам — его и моему, что стояли рядом, на одном уровне.

Какая ирония. Теодор никогда не позволял мне сидеть наравне. Мой трон всегда стоял чуть ниже, чуть сзади. «Место королевы», — говорил он. «Поддержка, а не власть».

Кхараэш сел. Откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. Смотрел на меня — долго, тяжело, выжидающе.

Я замерла. Не понимала, что он хочет.

Он похлопал себя по колену.

— Иди сюда.

Жар стыда захлестнул лицо. Я оглянулась на зал — все смотрели, ждали. Придворные с опущенными глазами, орки с усмешками, знать с застывшими масками вежливости.

— Кхараэш, — прошептала я, и голос дрожал. — Прошу…

— Иди, — повторил он, и голос его стал тверже, холоднее. — Сейчас.

Я шагнула к нему. Медленно, неуверенно. Встала рядом с троном, и его рука обвила мою талию, притянула, усадила к себе на колени — боком, так, чтобы зал видел моё лицо.

Платье разлилось вокруг нас зелёной волной. Его рука легла мне на бедро, другая обняла талию, удерживая. Я сидела, прямая, напряжённая, чувствуя его тело под собой — твёрдое, горячее, непоколебимое.

Он поднял руку, и зал затих мгновенно.

— Слушайте! — рявкнул Кхараэш, и голос его прокатился эхом по сводам. — Беркания пала. Ваш король мёртв. Ваша армия разбита. Ваши стены разрушены.

Пауза. Он оглядел зал, и взгляд его был тяжёлым, властным.

— Отныне я — ваш король. Кхараэш Костолом, вождь объединённых кланов, завоеватель Беркании.

Орки загрохотали кулаками по доспехам, заревели одобрение. Люди молчали — застывшие, бледные, испуганные. Кхараэш повернул голову, посмотрел на меня. Рука его скользнула по моей спине, притянула ближе.

— Эймирель Золотоволосая, — сказал он громко, чётко, чтобы каждый слышал. — Королева Беркании. Вдова Теодора. Моя жена. Моя королева.

Он поднял мою руку, поцеловал костяшки пальцев — долго, демонстративно.

— Днём она правит рядом со мной. Советует. Принимает решения. Слушаться её, как меня.

Тишина. Оглушительная. Я смотрела в зал, видела лица — удивлённые, растерянные, недоверчивые. Да я и сама была в шоке.
Он давал мне в руки что? Власть? Сам? По доброй воле? Что происходит с этим миром?

— Ночью, — продолжил Кхараэш, и голос его стал ниже, интимнее, но всё ещё громким, — она моя. Только моя.

Его рука сжала моё бедро — твёрдо, собственнически.

Среди придворных раздался коллективный вздох.
Я перевела взгляд, увидела лорда Бернарда — старый советник Теодора, седой, сухощавый, с тонкими губами, сжатыми в полоску неодобрения. Он шагнул вперёд, поклонился — неглубоко, формально.

— Мой господин, — сказал он, и голос его был ровным, вежливым, но холодным. — С величайшим уважением… но она женщина. Не создана для правления. Король Теодор всегда говорил, что её решения… — пауза, многозначительная, — не выдерживают критики.

Внутри что-то оборвалось. Резко. Болезненно.

Я смотрела на лорда Бернарда, и в ушах шумело, сердце колотилось так, что дышать было трудно. Теодор говорил так? При советниках? Обсуждал мои решения, подрывал авторитет, унижал перед теми, кто должен был меня уважать?

Глава 7

Вечер пришёл холодный, тёмный, беспощадный.

Кхараэш привёл меня в покои — те же, что я делила с Теодором, но теперь они были другими. Его вещи лежали повсюду — доспехи на стуле, топор у стены, плащ, брошенный на спинку кресла. Запах его заполнял пространство — кожа, дым, металл, что-то дикое, первобытное.

Я стояла у окна, глядя на город внизу. Огни мерцали в темноте, где-то кричали, где-то пели. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Завоевание стало обыденностью за считанные дни.

Кхараэш закрыл дверь, повернулся ко мне. Я слышала его шаги — тяжёлые, размеренные, приближающиеся.

— Садись, — сказал он, и голос его был спокойным, почти мягким.


Я обернулась. Он указал на кресло у камина. Я подошла, села — прямо, руки сложила на коленях, как учили с детства. Платье шелестело вокруг меня, корсет сдавливал рёбра, причёска тянула волосы.

Кхараэш уселся напротив, откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. Смотрел на меня долго, изучающе.

— Никогда не спорь со мной прилюдно, — сказал он наконец, и голос его был твёрдым, но без гнева. — Это первое правило.

Я молчала. Смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается протест, горячий, колючий.

— Все мои самые жестокие решения, — продолжил он, наклонился вперёд, локти на коленях, — сейчас чтобы укрепить власть. Чтобы тебе и мне было, чем править. Лучше убить одного советника, чем потом найти заговор у трона.

Он говорил спокойно, как о погоде, как о чём-то очевидном.

— Жестоко. Но эффективно.

Пауза. Его взгляд потеплел, смягчился.

— Ты моя, — сказал он тише. — Тебя всегда защищать буду. От всех.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

— И от себя?

Голос прозвучал резко, насмешливо, с вызовом, который я не планировала.

Кхараэш замер. Потом рассмеялся — низко, глубоко, искренне. Звук покатился по комнате, тёплый, неожиданный.

— Нет, — сказал он, глядя мне в глаза, и в его взгляде плескалось что-то хищное, довольное. — От меня тебя даже армия твоего мужа не защитила, видишь. Я пришёл к тебе. Ты — моя.

Он встал, подошёл ко мне. Остановился рядом, протянул руку. Я смотрела на неё — большую, покрытую шрамами, открытую ладонью вверх.

— А теперь, — сказал он, и голос его стал ниже, интимнее, — давай перейдём к другим занятиям.

Сердце забилось чаще. Я взяла его руку, позволила ему поднять меня на ноги. Кхараэш притянул меня ближе, пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы у основания причёски.

— Раздевайся, — сказал он тихо, но твёрдо.

Я замерла. Руки застыли, дыхание оборвалось.

— Сама, — добавил он, отпустил меня, отступил на шаг. — Медленно.

Какая издевательская просьба. Раздеть себя для него, показать, как я соглашаюсь, как подчиняюсь, как принимаю его власть над собой.

— Нет, — прошептала я, и голос дрожал.

Кхараэш наклонил голову, смотрел на меня спокойно, терпеливо.

— Раздевайся, — повторил он, и в голосе его не было гнева, только уверенность, непреклонность.

Я стояла, сжав кулаки, чувствуя, как внутри борются две части меня. Одна кричала — бежать, сопротивляться, не сдаваться. Другая шептала — бесполезно, он возьмёт то, что хочет, лучше сдаться с достоинством, чем быть сломленной силой.

Руки поднялись сами. Потянулись к шнуровке на спине платья. Пальцы дрожали, путались, не слушались.

Кхараэш подошёл, развернул меня спиной к себе. Пальцы его коснулись шнуровки — уверенно, ловко, он расплетал узлы один за другим. Корсет ослаб, грудь вздохнула полной, болезненно облегчённой.

— Сама дальше, — сказал он, отступил.

Я стянула платье с плеч. Ткань скользнула вниз, легла на пол тяжёлой зелёной волной. Потом нижние юбки — одна, вторая, третья. Корсет расстегнула, сбросила. Осталась сорочка — тонкая, белая, почти прозрачная.

— И её, — сказал Кхараэш, и голос его был хриплым, напряжённым.

Я закрыла глаза. Стянула сорочку через голову. Бросила на пол.

Стояла перед ним обнажённая — волосы всё ещё заплетены в сложную причёску, жемчуг и изумруды блестели в свете камина, кожа покрыта мурашками от холода и стыда.

Кхараэш обошёл меня по кругу — медленно, рассматривая. Взгляд его скользил по моему телу — по груди, талии, бёдрам, между ног. Я стояла, не шевелясь, чувствуя, как жар стыда заливает лицо, шею, грудь.

— Красивая, — пробормотал он, остановился передо мной. — Идеальная.

Рука его протянулась, коснулась моих волос. Стянул заколки, одну за другой, распустил косы. Золотистые пряди упали на плечи, спину, почти до колен, тяжёлые, шелковистые. Он перебирал их пальцами, пропускал сквозь руку, наматывал на кулак.

— Как солнечный свет, — прошептал он, притянул меня за волосы ближе. — Мягкий. Тёплый.

Его вторая рука легла мне на талию, скользнула выше, обхватила грудь. Большой палец провёл по соску — медленно, уверенно, и тело предательски отозвалось, сосок затвердел под его прикосновением.

— На колени, — сказал он тихо, отпустил меня.

Я смотрела на него, сердце колотилось так, что дышать было трудно.

— Кхараэш…

— На колени, — повторил он, и голос его стал тверже.

Я опустилась. Медленно, неуверенно. Колени коснулись холодного камня пола, руки легли на бёдра. Я смотрела вверх, на него, и в глазах его видела голод, тёмный, всепоглощающий.

Он расстегнул пояс, спустил штаны. Член его был твёрдым, большим, набухшим. Я отвела взгляд, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Открой рот, — сказал он, взял себя в руку, подошёл ближе.

Я замерла. Смотрела на него, не понимая, что он хочет.

— Открой, — повторил он, провёл головкой по моим губам. — Возьми меня.

Какое извращение. Какая унизительная, развратная просьба.

Я открыла рот. Медленно, дрожащими губами. Он вошёл — горячий, солёный, твёрдый. Заполнил рот до предела, коснулся горла, вызвал спазм.

Глава 8

Две недели.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Каждая наполнена странной, раздвоенной реальностью, где я существовала одновременно в двух ипостасях — королевы и пленницы, правительницы и собственности.

Днем я сидела на троне.

Рядом с ним, на отдельном кресле — меньшем, но все же троне, не скамье для украшения. Кхараэш настоял. Приказал мастерам вырезать из темного дуба, обить бархатом, украсить серебром. Символ власти, пусть и разделенной.

Совет собирался ежедневно. Орки-командиры, шаманы, люди-советники, которые присягнули новому королю. Обсуждали налоги, границы, торговые пути, военные походы на мятежные провинции. Кхараэш слушал всех, потом поворачивался ко мне.

— Эймирель, ты правила тут почти десять лет. Знаешь эту землю лучше меня. Как считаешь, что делать с восточной провинцией?

Первый раз я растерялась. Сидела молча, не веря, что он действительно ждет ответа. Он повторил вопрос — терпеливо, с легкой усмешкой, читая мое замешательство.

Я ответила. Осторожно, взвешивая слова, боясь ошибиться. Предложила снизить налоги на год, чтобы успокоить народ, но усилить контроль через гарнизоны. Компромисс между мягкостью и силой.

Кхараэш кивнул, одобрил. Приказал исполнить.

Во второй раз я говорила увереннее. В третий — спорила с одним из его командиров, доказывая, что карательный рейд на деревню, укрывавшую дезертиров, приведет к восстанию всего региона. Лучше показательная казнь лидеров и прощение остальным.

Командир рычал, возражал. Кхараэш слушал нас обоих, потом согласился со мной.

— Это её земля, — сказал просто. — Она знает, как здесь думают люди.

Постепенно я поняла: он не притворяется. Действительно хочет моих советов, доверяет моему знанию королевства, уважает опыт. Когда говорила о налогах, торговле, дипломатии — слушали все. Даже пожилые орки-советники, пришедшие с ним из-за гор, кивали, запоминали.

Потому что я говорила по делу. Без эмоций, без лишних слов, с пониманием механизмов власти. Теодор научил меня многому, пусть и не признавал этого публично. Я впитывала знания годами, сидя рядом на советах, слушая споры, запоминая ошибки и победы.

Теперь это пригодилось.

Странная ирония: варвар-завоеватель дал мне больше власти, чем законный муж.

Я отвечала. Осторожно сначала, ожидая, что он оборвёт, проигнорирует, как делал Теодор. Но Кхараэш слушал. Кивал. Принимал решения, основываясь на моих словах.

— Что у нас тут с налогами? — спрашивал он, разворачивая свиток, нахмурившись.
Он был далек от всей этой бюрократической суеты, ему бы подавай походы-завоевания. Но старался, я видела, как он водит пальцем по строкам, вчитывается.

Я объясняла. Подробно. Цифры, процентные ставки, сроки сбора, проблемные регионы. Он слушал, запоминал, задавал вопросы — умные, точные, показывающие, что он не просто завоеватель с топором, а правитель, думающий о будущем.

— Переговоры с Северным королевством, — сказал он однажды, откинувшись на спинку трона. — Хорошо. Эйми, пригласим его к себе, как считаешь?

Эйми. Он начал звать меня так на третий день. Коротко, интимно, ласково. Только днём, в тронном зале. Ночью имя исчезало, оставались другие слова — «моя», «красивая», «королева».

Я заметила кое-что удивительное. Меня слушались.
Даже пожилые советники-орки, что пришли с Кхараэшем — седые, покрытые шрамами, с глазами, видевшими сотни битв. Они кивали, когда я говорила. Выполняли мои распоряжения. Потому что я говорила по делу. Исключительно. Без эмоций, без истерик, без женских капризов, которыми Теодор объяснял каждое моё несогласие.

Я поняла, где можно спорить с Кхараэшем. Он говорил «не спорь», но давал оспаривать свои решения по королевству. Часто. Почти всегда, когда дело касалось Беркании.

— Это твоя земля, — сказал он однажды, после долгого спора о восстановлении южных дорог. — Ты знаешь её лучше. Я — воин. Ты — правительница. Вместе мы сила.

Но ночью…

Ночью всё менялось кардинально.

Он брал меня везде.



На троне — однажды после того, как зал опустел, он притянул меня к себе на колени, задрал юбки, вошёл быстро, жёстко, заставляя кричать в пустоту огромного зала. «Хочу, чтобы ты думала об этом каждый раз, когда сидишь здесь», — прошептал он мне в шею, двигаясь глубоко, безжалостно.

В ванне — вода плескалась через края, его руки удерживали мои бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. Я цеплялась за края купели, задыхалась, чувствуя, как он заполняет меня снова и снова, как вода становится слишком горячей, как сердце колотится так, что больно.

На столе совета — документы летели на пол, его рука зажимала мне рот, приглушая стоны, другая удерживала запястья над головой. «Тихо, — рычал он, и голос его был хриплым, напряжённым. — Стража за дверью. Хочешь, чтобы слышали, как я трахаю свою королеву?»

Он учил моё тело.

— Раздвинь ноги, — говорил он, и голос его был твёрдым, не терпящим возражений. — Шире. Хочу видеть.

Я подчинялась. Медленно сначала, стыдливо, отводя взгляд. Он брал меня за подбородок, поворачивал лицом к себе.

— Смотри на меня, — приказывал он. — Всегда смотри, когда прошу.

— Проси, — шептал он, замирая внутри меня, когда я была на грани, дрожащая, отчаянная. — Скажи, чего хочешь.

— Пожалуйста, — выдыхала я, и голос ломался, срывался. — Не останавливайся…

— Громче.

— Пожалуйста! — кричала я, и стыд захлёстывал с головой, но желание было сильнее. — Прошу, Кхараэш, не останавливайся!

Он награждал оргазмами за покорность. Когда я делала то, что он просил, не сопротивлялась, открывалась полностью — он был щедр. Доводил до края снова и снова, пока я не умоляла об отдыхе.

Но когда я сопротивлялась…

— Нет, — прошептала я однажды, когда он приказал встать на колени.

Глава 9

Вечер пришёл тихо, крадучись, как вор.

Я сидела у окна, закутавшись в тяжёлый бархатный халат — единственную вещь, что скрывала следы на коже. Смотрела на город внизу, где зажигались огни, где жизнь текла обычным чередом. Люди возвращались домой, ужинали, укладывали детей спать. Обычная, простая, понятная жизнь.

А я сидела словно в башне, заточённая собственными желаниями.

Слёзы катились по щекам — медленно, предательски. Я не плакала. Просто вода текла из глаз, а я не могла остановить. Не хотела останавливать.

Что со мной, чёрт возьми?

Дверь открылась. Я не обернулась, узнала его по шагам — надо же, как собака узнает хозяина.

— Эйми?

Голос Кхараэша Костолома, непобедимого вождя орков, был осторожным, встревоженным. Он подошёл, опустился на колени рядом с креслом, взял моё лицо в ладони, повернул к себе.

Увидел слёзы.

Что-то мелькнуло в его глазах — боль, вина, ярость, направленная на себя.

— Что случилось? — спросил он тихо, большими пальцами стирая влагу с моих щёк. — Кто обидел? Скажи имя.

Я рассмеялась — истерично, горько, срываясь на всхлип.

— Ты, — выдохнула я, и голос сорвался. — Ты обидел. Превратил меня в… в…

Слово застряло в горле, не хотело выходить.

— В шлюху, — закончила я шёпотом, и стыд обжёг изнутри, как кипяток. — Тело предаёт меня. Я хочу тебя, понимаешь? Хочу врага, убийцу, завоевателя. Какая же я мерзость…

Кхараэш замер. Смотрел на меня долго, тяжело, а потом обнял — крепко, надёжно, прижав мою голову к своей груди.

Не поцеловал. Не полез под халат. Не попытался утешить сексом, как я ожидала.

Просто держал.

— Нет, — пробормотал он в мои волосы, и голос его был хриплым, напряжённым. — Ты не шлюха. Ты моя пара.

Я попыталась отстраниться, но он удержал.

— Слушай, — сказал он твёрдо. — У моего народа всё просто. Самка подчиняется — самец заботится. Это баланс. Ты отдаёшь мне контроль в постели, я отдаю тебе заботу везде. Понимаешь?

Я молчала, слушала, как бьётся его сердце под ухом — ровно, спокойно.

— Твоё тело не предаёт, — продолжил он тише. — Оно понимает то, что разум ещё отказывается принять. Мы созданы друг для друга. Ты — моя вторая половина. Я знал это, когда впервые увидел.

Он наклонил мою голову назад, посмотрел в глаза.

— Ты моя единственная, — сказал он медленно, чётко, как клятву. — Не временная забава. Пара. Навсегда.

Что-то внутри дрогнуло, треснуло, начало рассыпаться.

Кхараэш поднял меня на руки, понёс к кровати, уложил осторожно. Отошёл к двери, распахнул её.

— Лекаря! — рявкнул он в коридор. — Немедленно!

Через минуту вбежал пожилой орк с седой бородой, увешанный мешочками с травами.

— Осмотри её, — приказал Кхараэш, указывая на меня. — Всю. Скажи, если я навредил.

Лекарь кивнул, подошёл ко мне. Руки его были тёплыми, ловкими, профессиональными. Он ощупывал синяки, проверял суставы, заглядывал в глаза, слушал дыхание.

— Синяки поверхностные, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Ничего серьёзного. Но нужен отдых. Три дня минимум.

Кхараэш кивнул.

— Три дня, — повторил он, глядя на меня. — Не прикоснусь к тебе. Обещаю.

Лекарь ушёл. Кхараэш сел на край кровати, взял мою руку в свою — большую, тёплую, шершавую.

— Эйми, — позвал он тихо, и в голосе его прозвучало что-то незащищённое, открытое. — Ты не вещь. Никогда не была. Ты сокровище. Моё единственное.

Он наклонился, коснулся губами моего лба — нежно, почти благоговейно.

— Прости, — прошептал он. — Я слишком груб. Забываюсь. Ты такая маленькая, нежная, а я… я хочу тебя так сильно, что теряю голову.

Что-то окончательно сломалось внутри. Слёзы хлынули снова, но теперь другие — тёплые, облегчающие, не горькие. Кхараэш лёг рядом, притянул меня к себе, укрыл пледом.

— Спи, — пробормотал он, целуя макушку. — Я рядом. Всегда рядом.

Я уснула в его объятиях, чувствуя себя странно защищённой, несмотря на весь абсурд ситуации.

Утром я проснулась от того, что он осторожно высвобождал свою руку из-под моей головы.

— Кхараэш? — позвала я сонно, приоткрывая глаза.

Он замер, посмотрел на меня. Рассвет окрасил его лицо мягким золотом, сгладил грубые черты.

— Ухожу, — сказал он тихо, чтобы не разбудить окончательно. — Дела. Северная граница.

Я села, отбросила волосы с лица. Халат распахнулся, обнажая плечо, грудь. Он отвёл взгляд — с усилием, заметным.

— Почему? — спросила я внезапно, и голос прозвучал хрипло после сна. — Почему заботишься обо мне?

Кхараэш повернулся, посмотрел на меня долго, серьёзно. Подошёл, опустился на край кровати.

— Хочу, чтобы ты осталась собой, — сказал он медленно, подбирая слова. — Королевой. Гордой. Сильной.

Он провёл пальцами по моей щеке, убрал прядь за ухо.

— Сломаю полностью — получу куклу, — продолжил он тише. — Красивую, послушную, пустую. Она будет делать всё, что скажу, но это будет не ты. Понимаешь?

Сердце сжалось так сильно, что дышать стало трудно.

— Хочу тебя настоящую, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Со всеми твоими колючками, гордостью, острым языком. Хочу, чтобы ты смотрела на меня этими глазами — синими, бездонными, полными мыслей, что пытаешься спрятать. Хочу завоевать тебя по-настоящему, а не просто сломать.

Он коснулся губами моих — медленно, осторожно, спрашивая разрешения. Я ответила на поцелуй. Боже, я ответила.

Губы мои раскрылись под его, язык скользнул навстречу, руки сами потянулись к его плечам. Поцелуй был глубоким, неспешным, полным чего-то большего, чем просто желание.

Обещания, может быть. Или начала чего-то нового, пугающего, неизбежного.

Кхараэш оторвался первым — с трудом, тяжело дыша.

— Еще два дня, — напомнил он себе вслух, и в голосе прозвучала железная воля. — Обещал. Буду держать слово.

Он встал, отошёл к двери. Обернулся на пороге, посмотрел на меня — долго, так, что кожа покрылась мурашками.

Глава 10

Совет.

Я ненавидела эти собрания — длинные, утомительные, полные военной терминологии на орочьем, что я едва понимала. Но Кхараэш настаивал на моём присутствии, усаживал рядом с собой, иногда переводил важные моменты, иногда просто брал за руку.

Сегодня собрались командиры — пятеро орков, каждый размером с небольшую гору, покрытых шрамами, с глазами, видевшими слишком много смертей.

Я сидела прямо, руки сложены на коленях, лицо невозмутимо. Платье — новое, изумрудное, с глубоким вырезом, что открывал ключицы и ложбинку между грудей. Кхараэш выбрал его сам утром, провёл пальцами по краю декольте, пробормотал что-то довольное на орочьем.

Один из командиров — Гроташ, помнится, зовут — смотрел на меня.

Долго.
Настойчиво.
Взгляд скользил по шее, задерживался на груди, опускался ниже.

Кожа покрылась мурашками — не от возбуждения, а от инстинктивной тревоги, что шепчет: опасность, хищник, беги.

Кхараэш говорил о снабжении северных гарнизонов, но голос его становился всё более напряжённым, слова — короче, резче. Я чувствовала, как меняется воздух в комнате, наэлектризовывается, становится душным.

Он заметил.

Конечно, заметил.

Кхараэш замолчал посреди фразы. Повернул голову, посмотрел на Гроташа — долго, тяжело, с выражением лица, что обещало боль.

— Гроташ, — сказал он тихо, и тишина эта была страшнее любого крика. — У тебя есть что сказать?

Командир вздрогнул, словно очнулся от транса. Отвёл взгляд, но слишком поздно.

— Нет, вождь, — пробормотал он, глядя в стол.

— Смотрел на мою самку, — продолжил Кхараэш спокойно, почти беседуя. — Долго смотрел. Объясни почему.

Гроташ сглотнул. Остальные командиры замерли, не дыша.

— Она… красива, вождь, — выдавил он наконец. — Трудно не смотреть.

— Красива, — согласился Кхараэш, и в голосе его прозвучало что-то опасное, звериное. — Очень красива. Это правда.

Он встал, обошёл стол, подошёл к Гроташу. Нависал над ним, огромный, напряжённый, готовый разорвать.

— Но не твоё, — прошептал он, и каждое слово падало, как удар молота. — Понимаешь? Не. Твоё. Даже взглядом не трогай. Даже в мыслях.

Гроташ кивнул судорожно, побледнел под зелёной кожей.

— В следующий раз убью, — пообещал Кхараэш просто, как констатацию факта. — Медленно. Больно. Чтобы другие видели и запомнили.

Он выпрямился, отошёл.

— Уходи, — бросил он через плечо. — Из дворца. Сегодня. Переведу на восточную границу. Подальше от моей самки.

Гроташ поднялся, поклонился низко, почти до земли, и вышел быстро, не оглядываясь.

Кхараэш вернулся к своему месту, но не сел. Вместо этого взял меня за руку, потянул на себя.

— Кхараэш? — начала я, но он перебил, усаживая меня к себе на колени — прямо перед остальными командирами.

Сердце бешено заколотилось. Щёки вспыхнули. Это было демонстративно, унизительно, публично.

И невероятно возбуждающе.

Рука его легла на моё бедро — тяжёлая, горячая, собственническая. Пальцы медленно, осознанно поглаживали кожу через тонкую ткань платья, поднимались выше, к краю подола.

— Продолжим, — сказал он остальным орками спокойно, как будто ничего не произошло. — Где мы остановились?

Командиры переглянулись, кивнули, вернулись к картам.

Я сидела неподвижно, едва дыша. Его рука продолжала гладить моё бедро — медленными, ленивыми движениями, что заставляли кожу гореть, сердце биться слишком быстро.

Он наклонился ко мне, коснулся губами моего уха.

— Знаешь, почему я одеваю тебя так? — прошептал он, и дыхание его обожгло чувствительную кожу. — Хочу, чтобы все видели, какая ты красивая. Чтобы завидовали мне. Чтобы знали: это моё сокровище.

Пальцы его сжались на бедре чуть сильнее, почти болезненно.

— Но смотреть — это всё, что им позволено, — продолжил он тише, и в голосе прозвучала сталь. — Прикоснуться, подумать о прикосновении, представить тебя в постели… за это я убью. Медленно. С удовольствием.

Он выпрямился, вернулся к обсуждению снабжения, как будто не произносил только что клятву в убийстве.

Я сидела на его коленях, дрожащая, растерянная, пытаясь понять, что я чувствую.

Страх? Да, немного. Он был безумен, одержим, готов убить за взгляд.

Но ещё что-то другое, тёплое, липкое, стыдное.

Удовлетворение, может быть. Или… гордость? Какое-то примитивное, животное чувство, что шепчет: он защищает, охраняет, считает ценным.

Теодор никогда не защищал меня так. Никогда не смотрел на меня так, словно я — единственное, что имеет значение в этом мире.

Совет закончился. Командиры ушли быстро, кланяясь на выходе. Мы остались одни.

Кхараэш развернул меня лицом к себе, усадил верхом на свои колени. Руки его легли на мою талию, большие пальцы поглаживали кожу над косточками бёдер.

— Испугалась? — спросил он тихо, изучая моё лицо.

Я задумалась. Честно.

— Немного, — призналась я наконец. — Ты… пугаешь иногда.

Он кивнул, не отрицая.

— Ты моя, Эйми, — сказал он просто, как неоспоримый факт. — Моя единственная. Никто не коснётся тебя. Никто не посмеет даже подумать о прикосновении.

Он притянул меня ближе, уткнулся лицом в изгиб между моей шеей и плечом.

— Убью всех, — прошептал он в кожу, и голос его был хриплым, напряжённым. — Любого, кто попытается забрать тебя. Любого, кто посмотрит слишком долго. Армию, королевство, мир. Всех.

Безумие.

Чистое, неприкрытое безумие одержимости.

И почему-то… это грело.

Какой же я чудовищной стала, если безумие хищника вызывает у меня не страх, а это тёплое, сладкое чувство в груди?

Руки мои сами потянулись к его волосам, пальцы зарылись в жёсткие чёрные пряди. Я наклонила голову, коснулась губами его лба — нежно, почти невесомо.

— Я здесь, — прошептала я, и голос дрогнул предательски. — Никуда не ухожу.

Кхараэш замер. Поднял голову, посмотрел на меня — и в глазах его было столько эмоций, что дышать стало трудно.

Глава 11

Портниха явилась следующим утром — седая орчиха с косами, уложенными в тугую корону, увешанная мерными лентами, которые звякали при каждом движении, словно цепи.

За ней слуги втащили тюки тканей, от вида которых у меня скрутило живот: изумруд, настолько глубокий, что казался черным в складках; алый, цвета свежей крови на снегу; синий, как чернила, которыми подписывают смертные приговоры.

Я стояла посреди спальни в одном пеньюаре — тонком настолько, что чувствовала каждое дуновение сквозняка на коже, — скрестив руки на груди. Поза защиты, которую мне когда-то запрещали принимать на приемах.
Королева не защищается. Она повелевает.

Какая ирония.

— Нет, — сказала я, не сводя взгляда с Кхараэша, который устроился в дверном проеме с видом человека, наблюдающего за особенно забавным представлением.

Он поднял бровь. Ждал.

— Не буду носить это, — добавила я отчетливо, на тот случай, если он вдруг оглох со вчерашнего дня.

— Почему?

В этом спокойном “почему” слышалось столько самодовольства, что захотелось запустить в него чем-то тяжелым.

— Потому что это орочьи узоры, — объяснила я, указав на разложенные ткани, сплошь покрытые тяжелой вышивкой — геометрической, угловатой, абсолютно чуждой всему, что я носила двадцать восемь лет. — Я не орчиха. Я королева Беркании. И носить это…

Предательство. Слово застряло в горле, острое, как рыбья кость.

Кхараэш оттолкнулся от косяка — медленно, будто у него был весь день в запасе, — и пересек комнату. Взял мое лицо в ладони.

Большие, теплые ладони, которые могли сломать мне шею одним движением, но сейчас лежали с почти нестерпимой нежностью.

Пришлось смотреть в глаза.

— Ты моя самка, — сказал он тихо, и каждое слово упало между нами, как камень в воду. — Носишь мои цвета. Мои узоры. Чтобы все видели, кому принадлежишь.

Сердце заколотилось — предательски, глупо, не спрашивая разрешения. От гнева, убедила я себя. Точно от гнева.

— Я не собственность…

— Собственность, — перебил он, и большой палец провел по моей нижней губе, оставляя за собой дорожку огня. — Моя. Как я — твоя собственность. Равновесие, помнишь?

Он отпустил меня и кивнул портнихе.

Та принялась разворачивать рулоны — методично, профессионально, не глядя мне в глаза, — раскладывая эскизы на кровати. Платья с вырезами, от которых у меня в животе что-то упало: декольте, открытые плечи, разрезы по бокам почти до бедра.

— Слишком откровенно, — пробормотала я, чувствуя, как жар поднимается по шее.

— Идеально, — возразил Кхараэш, изучая эскизы с таким видом, будто рассматривал военные планы. — Хочу видеть твою кожу. Твои ноги. Твою шею. Всё, что принадлежит мне.

Портниха начала снимать мерки — быстро, отстраненно, касаясь меня мерной лентой, как неодушевленного предмета. Я стояла неподвижно, стиснув зубы до боли в скулах. Кукла. Манекен. Трофей, который одевают по вкусу нового хозяина.

Когда она наконец убралась, я повернулась к Кхараэшу, готовая выплеснуть весь накопившийся яд.

— Иди сюда, — сказал он раньше, чем я успела открыть рот. Сел на край кровати, похлопал по постели рядом. — Ложись на живот.

Я застыла.

— Зачем?

— Доверься мне. — Пауза. — Пожалуйста.

“Пожалуйста” из его рта звучало настолько неожиданно, что я подчинилась раньше, чем успела обдумать безумие этого решения. Легла на живот, повернув голову набок, уперевшись щекой в прохладный шелк. Пеньюар он стянул медленно — осторожно, будто разворачивал хрупкую вещь, — обнажая спину, поясницу, ягодицы.

Воздух коснулся кожи, и я напряглась, ожидая прикосновения. Но вместо этого услышала звук открывающейся баночки, почувствовала запах — травяной, терпкий, с горчинкой.

— Что ты делаешь? — спросила я, вслушиваясь в шорох за спиной.

— Рисую.

Кисть коснулась поясницы — холодная, влажная, оставляющая за собой след, который быстро стягивал кожу. Мазок за мазком. Медленно. Сосредоточенно. Он склонился надо мной — я чувствовала тепло его тела, слышала размеренное дыхание.

— Это временно, — пробормотал он, выводя очередную линию. — Смоется через неделю. Но хочу, чтобы ты знала… кому принадлежишь.

Я закрыла глаза. Узор разрастался — круги, линии, острые углы, сплетающиеся в рисунок, который я не видела, но чувствовала. Его клановый знак. Метка. Печать собственности на живой плоти.

Должна была возмутиться. Потребовать смыть немедленно. Ударить его по наглой, самодовольной морде.

Вместо этого я лежала неподвижно, чувствуя странное, теплое, почти сладкое удовлетворение, разливающееся где-то под ребрами.

— Теперь я твоя официально? — спросила я, когда кисть замерла. — Заклейменная, помеченная, одетая в твои цвета?

Пауза. Кисть снова двинулась, завершая последний элемент.

— Официально — с момента, как я взял тебя первый раз, — ответил он тихо. — Это просто… напоминание. Для тебя. Для меня. Для всех.

Он отложил кисть — я услышала легкий звон стекла о край баночки — и наклонился, коснувшись губами нарисованного узора. Поцелуй был нежным, почти благоговейным, и от него по коже побежали мурашки.

— Красиво, — прошептал он в мою кожу. — Моя метка на тебе. Идеально.

Рука скользнула вниз, легла на ягодицу, сжала — не больно, но ощутимо. Я выдохнула прерывисто, чувствуя, как тело отзывается немедленно, без спроса, без разрешения. Предательское, глупое тело.

— Кхараэш…

— Тише. — Он целовал позвоночник — медленно, поднимаясь выше, к лопаткам, к шее. — Позволь мне.

Он перевернул меня на спину осторожно, будто боялся смазать свое творение. Нависал надо мной — огромный, тяжелый, но руки его были удивительно нежными, когда раздвигали мои бедра, ложились на внутреннюю поверхность, гладили, массировали.

Глава 12

Совет с послами тянулся уже третий час, и я чувствовала, как затекает спина от необходимости сидеть прямо, держать лицо непроницаемым, улыбаться вежливо, когда внутри всё сжималось от усталости и раздражения.

Кхараэш сидел рядом на массивном троне — расслабленный, властный, периодически переводил мне важные моменты на шёпот. Рука его лежала на моём бедре под столом — собственническая, тяжёлая, постоянное напоминание о том, кому я принадлежу.

Послы говорили о торговых путях, пошлинах, границах. Я кивала, поддерживала беседу, когда требовалось, но мысли блуждали где-то далеко, возвращаясь к реальности лишь когда пальцы Кхараэша сжимались на моём бедре чуть сильнее.

Граф Теральд из Тлиолена — человек средних лет, с седеющими висками и усталыми глазами — сидел напротив. Он смотрел на меня иначе, чем остальные: не с вожделением, не с презрением, а с чем-то похожим на сочувствие.

Когда объявили перерыв, он подошёл ближе, склонился под предлогом поправить бумаги на столе, и прошептал так тихо, что только я могла услышать:

— Если нужна помощь, ваше величество… мои люди ждут у границы. Один знак, и…

Он не закончил.

Кхараэш двигался так быстро, что я не успела даже вскрикнуть.

Рука его метнулась вперёд, схватила графа за горло, подняла в воздух, как тряпичную куклу. Теральд хрипел, лицо его краснело, ноги болтались в воздухе, руки судорожно царапали пальцы, что сжимали его шею.

— Она МОЯ, — прорычал Кхараэш, и голос его был низким, звериным, полным ярости, что заставила всех в зале замереть. — Помощь не нужна. Уходи. Живым. Пока даю шанс.

Он швырнул графа через зал — легко, небрежно. Теральд пролетел несколько метров, врезался в стену с глухим ударом, рухнул на пол, кашляя, держась за горло.

Охрана бросилась к нему, помогая подняться. Граф смотрел на меня — испуганно, но всё ещё с тем же сочувствием, что делало всё только хуже.

— Совет окончен, — объявил Кхараэш холодно, не глядя ни на кого, кроме меня. — Уходите. Все.

Послы поспешно собирали бумаги, кланялись, выходили быстро, не поднимая глаз. Граф Теральд ушёл последним, поддерживаемый под руки слугами, и взгляд его задержался на мне ещё на секунду.

Я могла бы попросить помощи.

Эта мысль ударила внезапно, отрезвляюще. У границы ждут люди. Достаточно знака. Одного слова. Одного движения. И я, может быть, смогла бы сбежать из завоёванной Беркании. Из собственного дворца, что теперь принадлежал орку. Из жизни, где я — трофей победителя.

Но куда бежать?

В какое королевство, где меня не примут за позор — за вдову, что делит постель с убийцей своего мужа? Теодор мёртв. Я видела, как Кхараэш убил его — быстро, жестоко, на моих глазах в тронном зале. Видела, как тело рухнуло к моим ногам, как кровь растеклась по мраморному полу.

И что я чувствовала тогда?

Ужас. Да.

Но облегчение? Тоже да.

Теодор был хорошим королём. Плохим мужем. Холодным, расчётливым, видящим во мне лишь политический инструмент, красивую куклу для демонстрации на балах.

А этот зелёнокожий завоеватель смотрел на меня так, словно я — единственное, что имеет значение во всём мире.

И я ненавидела себя за то, что мне это нравилось.

Кхараэш смотрел на меня — тяжело, пристально, словно читал каждую мысль.

— Эйми, — позвал он тихо, и в голосе прозвучала угроза. Или мольба. Или и то, и другое одновременно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Он шагнул вперёд, подхватил меня на руки, перебросил через плечо, как добычу. Я вскрикнула от неожиданности, ударила кулаками по его широкой спине.

— Что ты делаешь?! Опусти немедленно!

Он не ответил, просто пошёл к выходу — длинными, быстрыми шагами, игнорируя мои протесты, мои попытки вырваться.

Слуги в коридорах прижимались к стенам, отводили глаза. Мои слуги. В моём дворце. Завоёванном.

Никто не посмел встать на пути.

Он ворвался в покои — мои покои, что когда-то делила с Теодором, а теперь делю с его убийцей — пнул дверь, захлопнув её с грохотом. Швырнул меня на постель так, что я отскочила от мягких подушек, волосы растрепались, платье задралось до бёдер.

— Кто-то ещё захочет тебя спасти, — прорычал он, нависая надо мной, глаза горели яростью и чем-то ещё — страхом, может быть, — убью. Медленно. Больно. Чтобы все знали: никто не уводит мою самку.

Он сорвал с меня платье — не расстёгивая, просто потянул резко, и ткань порвалась с хрустом. Я попыталась оттолкнуть его, но руки мои он прижал к кровати над головой одной ладонью, вторая легла на горло — не сжимая, но ощутимо, напоминая, кто здесь сильнее.

— Кхараэш, остановись…

— Не могу, — прорычал он, целуя шею, плечо, ключицы — жёстко, оставляя следы. — Видел, как он смотрел на тебя. Как ты слушала его. Видел, как подумала о побеге. Не позволю. Никогда.

Его свободная рука скользнула между моих бёдер — грубо, требовательно. Пальцы проникли внутрь без предупреждения, и я выгнулась, вскрикнув — от боли, от неожиданности, от предательского удовольствия, что пронзило несмотря ни на что.

— Мокрая, — прорычал он с тёмным удовлетворением. — Тело знает, кому принадлежит. Даже если разум ещё сомневается.

Он освободился из штанов одной рукой, вошёл резко, глубоко, до упора. Я закричала — слишком быстро, слишком много, но тело предательски приняло, обхватило, втянуло глубже.

Движения его были яростными, беспощадными, каждый толчок заставлял меня подаваться вперёд, цепляться за простыни, кусать губы, чтобы не стонать слишком громко.

Рука на моём горле сжалась чуть сильнее — не перекрывая воздух, но ощутимо, делая каждый вдох осознанным усилием.

— Моя, — повторял он как мантру, как молитву, как проклятие. — Моя Эйми. Моя королева. Моя самка. Никто не заберёт. Никто не коснётся. Только я. Понимаешь?

Я кивнула судорожно, не в силах говорить, задыхаясь, тонущая в ощущениях, что накатывали волнами — слишком сильными, слишком интенсивными.

Глава 13

Когда дверь за посыльным захлопнулась, Кхараэш поднялся с кровати так быстро и решительно, что я физически ощутила момент его трансформации — из любовника обратно в вождя, из мужчины, который только что шептал мне непристойности, в завоевателя, которому предстояло принимать решения о жизни и смерти сотен людей.

Я осталась лежать на измятых простынях, которые ещё хранили тепло наших тел и запах секса, глядя в резной потолок спальни. Внутри начало холодеть медленно, планомерно, словно кто-то заливал ледяную воду между рёбер, вытесняя воздух и заполняя грудную клетку чем-то тяжёлым, давящим.

Восстание в южных провинциях моего бывшего королевства.

За меня.

Мои лорды — те самые, что присягали на верность в день коронации, что целовали мою руку и клялись служить до последнего вздоха — решили, что пришло время исполнить эти клятвы. Освободить законную правительницу из лап зелёнокожего варвара.

Часть меня, та самая благородная и принципиальная, что воспитывали с детства учителя при дворе, хотела радоваться этому известию. Значит, ещё помнят о законной наследнице престола, значит, корона что-то значит для подданных, значит, я не просто красивая пленница в роскошных покоях.

Но другая часть — та, что научилась выживать рядом с орком за последние месяцы, что видела, как работает его власть, как он управляет завоёванными территориями железной рукой — эта часть понимала с отрезвляющей, холодящей кровь ясностью: все они умрут.

Каждый до единого.

Кхараэш не прощает измен, не терпит вызовов своему авторитету, не допускает даже мысли о том, что кто-то может посягнуть на то, что считает своим. А королевство Берканию он считал своим трофеем, завоёванным в честном бою, оплаченным кровью воинов. И меня тоже считал своей — своей наложницей, своей королевой-пленницей, своей самкой, если использовать орочью терминологию.

Восстание будет подавлено так же быстро и жестоко, как было подавлено само королевство, когда орочьи орды пришли с севера и смели все оборонительные рубежи за три недели кровавой резни.

А я буду смотреть из окна, слушать доклады о числе погибших и ничего не смогу сделать, чтобы остановить бойню.

Снова.

Как всегда.

История моей жизни последних месяцев — наблюдать, как люди умирают за меня, и быть абсолютно беспомощной что-либо изменить.

— Куда ты собрался? — спросила я, и голос прозвучал глухо, отстранённо, словно принадлежал кому-то другому, кто наблюдал за этой сценой со стороны.

Он обернулся от стула, где лежала его одежда и оружие — всегда под рукой, всегда готов, даже когда занимается сексом с пленной королевой. Широкие плечи напряглись под зеленоватой кожей, мускулы перекатились, когда он потянулся за штанами и начал одеваться методично, без спешки.

— Нужно собрать командиров и отдать приказы по подавлению мятежа в южных провинциях, — ответил он спокойно, застёгивая широкий кожаный пояс. — Гроур поведёт основные силы на юг к утру, если дам добро сейчас.

Его голос звучал деловито, словно он обсуждал логистику поставок провианта, а не предстоящую резню моих подданных, что подняли оружие за свою королеву.

Я медленно села на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками, чувствуя, как холод внутри распространяется дальше, заполняя тело до кончиков пальцев. Синяки на бёдрах, оставленные его хваткой час назад, саднили тупой ноющей болью, напоминая о том, насколько сильны его руки.

— Ты убьёшь их всех до единого, правда? — спросила я тихо, уже зная ответ, но всё равно желая услышать его вслух.

Пауза затянулась тяжёлым молчанием, и я видела, как он замер, держа в руках меч, который собирался пристегнуть к поясу. Тёмные глаза смотрели на меня долго, изучающе, словно он взвешивал — правду, которая разрушит хрупкую близость между нами, или ложь, которая сохранит иллюзию.

Он мог солгать прямо сейчас, пообещать милосердие к мятежникам, сказать что-нибудь успокаивающее о справедливом суде.

Должен был солгать, если хотел сохранить то странное подобие отношений, что сложилось между нами.

Но Кхараэш выбрал правду — как всегда, с той беспощадной честностью, которая была одновременно его достоинством и проклятием.

— Да, — сказал он просто, одним коротким словом. — Каждого мятежника казним публично, чтобы другие провинции видели цену неповиновения.

Я закрыла глаза, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и попыталась дышать ровно, глубоко, чтобы не закричать. Внутри всё сжалось в тугой узел ярости, отчаяния и беспомощности.

Лицемерие ситуации било по нервам острее любых физических травм — час назад он шептал мне о том, какая я важная, какая ценная, а сейчас спокойно сообщает, что идёт отдавать приказ на убийство людей, которые рисковали жизнями, чтобы освободить меня.

— Уходи отсюда, — сказала я тихо, не открывая глаз. — Иди к своим командирам, отдавай приказы на резню, заливай земли кровью моих подданных.

Я ждала, что сейчас услышу тяжёлые шаги к двери, скрип петель — Кхараэш не из тех, кто церемонится с капризами наложницы, когда есть дела поважнее.

Но вместо этого матрас рядом просел под его весом, и большая тёплая рука легла на мою щёку так неожиданно нежно, что я вздрогнула.

— Эйми, посмотри на меня, — позвал он тихо, и в голосе прозвучала усталость, которую я редко слышала.

Я открыла глаза против своей воли, встретилась взглядом с тёмными глазами, в которых читалось что-то сложное — сожаление, решимость, попытка объяснить необъяснимое.

— Если я не подавлю это восстание быстро и максимально жестоко, другие провинции решат, что моя власть ослабла, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Тогда восстания вспыхнут повсюду, война разорвёт эти земли на куски, погибнут не сотни, а тысячи, десятки тысяч в междоусобицах.

Его большой палец медленно гладил мою щёку, стирая слезу, которую я не заметила — когда успела заплакать?

— Голод придёт следом, потому что некому будет пахать поля, когда все мужчины режут друг друга за клочки земли, — продолжал он тем же ровным тоном, и я ненавидела, как логично это звучало. — Болезни распространятся, города превратятся в рассадники чумы и холеры.

Глава 14

Три дня прошли в странной тягучей пустоте, где время текло как патока — медленно, вязко, оставляя ощущение нереальности происходящего.

Я не покидала покоев, отказывалась от еды, которую приносили обеспокоенные слуги, лежала в кровати и смотрела в резной потолок с золотыми узорами, считая розетки и пытаясь не думать о том, что происходит прямо сейчас в южных провинциях.

Сколько погибло за эти три дня?

Сто человек? Двести? Пятьсот?

Сколько лордов, что присягали мне на верность в день коронации, сложили головы на плахах, пытаясь освободить королеву, которая даже не хотела быть освобождённой?

Горькая ирония давила сильнее любых физических оков — люди умирали за меня, а я лежала в роскошной постели завоевателя и жалела себя, вместо того чтобы хоть что-то сделать.

Но что я могла сделать, красивая бесполезная пленница в золотой клетке?

Голод где-то на второй день перестал быть острым жжением в желудке и превратился в тупую пустоту, которая притупляла все остальные ощущения. Голова кружилась, когда я пыталась встать, чтобы дойти до окна, поэтому я просто лежала и смотрела в один угол, где паук плёл паутину между балкой и карнизом.

Завидовала этому пауку, если честно.

Он знал, что делать — плести паутину, ловить мух, жить по простым инстинктам, не задаваясь вопросами о морали и ответственности за чужие жизни.

На третий день вечером я услышала тяжёлые шаги в коридоре — знакомую поступь Кхараэша, которую научилась узнавать по характерному ритму и весу шагов, отдающихся в каменном полу.

Дверь распахнулась резко, и он вошёл — грязный, пропахший дорогой и кровью, в разорванной рубахе с тёмными пятнами на рукавах. Усталость лежала на широких плечах почти видимым грузом, синяки под глазами говорили о бессонных ночах.

Я продолжала лежать на боку, отвернувшись к стене, слушая, как он замирает у порога — наверное, только сейчас заметил, что слуги снова унесли нетронутый поднос с едой.

— Эйми, — позвал он, и голос прозвучал хрипло, с той сдерживаемой яростью, что заставила меня невольно напрячься. — Посмотри на меня. Сейчас.

Шаги загрохотали по полу, матрас просел так резко, что я подпрыгнула, и его рука схватила моё плечо, развернула к себе с той грубой силой, против которой бесполезно сопротивляться.

Я встретилась с его взглядом неохотно и увидела, как тёмные глаза расширяются, пробегая по моему лицу — бледному, с синяками под глазами и запавшими щеками.

— Три дня, — выдохнул он, и челюсть напряглась так, что мускул дёрнулся под зелёной кожей. — Маэрин сказала, что ты три дня не ела ничего. Ни крошки.

Его рука сжала моё плечо сильнее, пальцы впились в кожу, оставляя белые отметины.

— Ты пытаешься убить себя? — спросил он жёстко, наклоняясь ближе так, что я чувствовала запах пота и крови на его коже. — Наказать меня через собственное тело?

Я молчала, глядя на него с той отстранённой холодностью, которая была единственной защитой против навязчивого желания заплакать.

— Думаешь, мне легко будет смотреть, как ты умираешь от голода? — продолжил он, и в голосе прорвалась такая неприкрытая боль, что я невольно дрогнула. — Думаешь, это справедливое наказание за смерти твоих лордов?

В его тёмных глазах полыхало что-то яростное, почти отчаянное.

— Нет, Эйми. Ты будешь есть. Будешь жить.

Я почувствовала, как внутри начинает закипать ярость — на него, на себя, на весь этот проклятый мир.

— Отпусти меня, — процедила я сквозь зубы, пытаясь вырваться из его хватки. — Иди отмывайся от их крови, празднуй победу, делай что хочешь, только оставь меня в покое!

— Нет, — ответил он просто, и рука сжала моё плечо ещё крепче. — Не оставлю тебя морить себя голодом. Никогда.

Он поднялся резко, подхватил меня на руки так внезапно, что я ахнула, и понёс к двери широкими шагами.

— Что ты делаешь?! — заорала я, упираясь руками в его грудь бесполезно.

— Кормлю свою королеву, — бросил он коротко, распахивая дверь ногой. — Моими руками, если придётся.

Он рявкнул в коридор:

— Еду! Немедленно! Лёгкую — бульон, хлеб, фрукты!

Дверь захлопнулась, и он вернулся к кровати, усадил меня на край так настойчиво, что спорить было бесполезно.

— Сиди здесь, — приказал он, глядя мне в глаза. — И не вздумай снова лечь мордой к стене.

Он прошёлся по комнате тяжёлыми шагами, стягивая грязную рубаху через голову и швыряя её в угол. Широкая спина была испачкана засохшей кровью — чужой, судя по тому, что на коже не было свежих ран.

Я смотрела на эти пятна и чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу волной.

— Это их кровь? — спросила я хрипло, кивая на спину. — Моих лордов?

Он обернулся резко, и на лице читалась такая неприкрытая усталость, что я невольно сглотнула.

— Их, моих воинов, тех, кто встал между нами, — перечислил он глухо, подходя ближе. — Война не выбирает, чью кровь проливать, Эйми. Она просто берёт жизни — всех подряд.

Он присел на корточки перед кроватью, так что наши глаза оказались на одном уровне, и его большая рука легла на моё колено — тяжёлая, горячая, всё ещё испачканная в запёкшейся крови.

— Те лорды знали, на что шли, — сказал он тише, но не менее жёстко, глядя мне прямо в глаза. — Они взрослые мужчины, которые приняли решение рискнуть жизнями ради того, во что верили. Проиграли. Такое случается на войне.

Его пальцы сжались на моём колене.

— Ты не можешь нести ответственность за каждого, кто решил сражаться под твоим знаменем, — продолжил он, и в голосе прозвучала странная нежность, смешанная с твёрдостью. — Их смерти — на их совести и на моей. Не на твоей. Я не позволю тебе страдать за решения, которые приняли другие.

В дверь постучали, и он бросил через плечо:

— Входите!

Слуги внесли поднос с дымящимся бульоном, хлебом и фруктами, поставили на столик быстро и выскочили обратно, чувствуя напряжение в воздухе.

Кхараэш взял тарелку с бульоном, набрал ложку и поднёс к моим губам.

Глава 15

Месяц пролетел в странной подвешенности между желанием и ненавистью, между телом, откликающимся на каждое прикосновение, и разумом, твердящим о предательстве. Я приняла решение сбежать ровно три недели назад, когда проснулась в его постели с синяками от поцелуев на бёдрах и осознала пугающую правду: начинаю привыкать.

К его рукам на моей талии по утрам. К хриплому голосу, бормочущему что-то нежное на орочьем. К тому, как он кормит меня с рук за завтраком, следя, чтобы я съела всё до крошки.

К собственническому взгляду, что провожает меня по покоям, словно боится, что исчезну, стоит отвернуться.

Привыкание пугало сильнее любого плена.

Потому что это был не просто плен тела — это было медленное, неотвратимое порабощение души, против которого я не умела сражаться.

Он убийца. Завоеватель. Чудовище, залившее кровью мою страну.

И я не имела права забывать это, даже когда он целовал выступающие позвонки на моей спине с такой нежностью, что хотелось плакать.

План созревал медленно, тщательно, как хорошее вино.

Маэрин помогала — та тихая, преданная служанка, которую Кхараэш спас от изнасилования в первые дни оккупации. Ирония судьбы: она помогала мне сбежать от человека, который спас ей жизнь, из верности королеве. Верёвку она достала из конюшен, спрятала под матрасом.

Тёмный плащ выкрала из гардероба какого-то офицера.

Карту города нарисовала сама — дрожащими руками, по памяти, отмечая караульные посты и тихие переулки.

— Через северные ворота, — шептала она, разглаживая пергамент на моих коленях. — Там охрана меняется в третий час ночи. Пятнадцать минут окно, пока новая стража не заступит.

Я кивала, запоминая каждый поворот, каждую улицу, каждую деталь, что могла спасти или погубить.

— Если поймают… — начала я, но Маэрин перебила резко:

— Не поймают. Вы должны сбежать, Ваше Величество. Пока не поздно.

Пока не полюбила окончательно — не договаривала она, но я читала это в её взгляде.

Сегодняшняя ночь была идеальной: новолуние, густая облачность, обещающая дождь, караул на северных воротах меняли ровно в три часа.

Кхараэш вернулся поздно — усталый, пропахший потом и кожей, с тёмными кругами под глазами от бесконечных совещаний с командирами. Целую неделю он разбирался с очередным мятежом, в этот раз уменьшая количество жертв до минимума, практически не спал, ел на ходу.

Я встретила его у дверей в тонкой ночной рубашке — полупрозрачной, обещающей всё и сразу. Его взгляд потемнел мгновенно, скользнув по контурам тела под тканью.

— Ты хочешь меня убить, — пробормотал он хрипло, стягивая ремень. — Стоишь так, когда я еле на ногах держусь.

— Тогда ложись, — предложила я, подходя ближе и начиная расстёгивать его рубаху медленно, пуговицу за пуговицей. — Я сама сделаю всё, что нужно.

Он застонал, зарываясь пальцами в мои волосы, притягивая к себе для поцелуя — жадного, глубокого, отчаянного, как всегда после долгой разлуки.

— Скучал, — выдохнул он в губы, целуя снова и снова, словно не мог насытиться. — Каждую ночь думал о тебе. О том, как ты пахнешь. Как стонешь моё имя. Как сжимаешься вокруг меня.

Вина грызла изнутри острыми зубами, но я улыбнулась, стягивая рубашку с его плеч.

— Тогда не трать время на слова, — прошептала я, толкая его на кровать.

Он упал на спину, увлекая меня за собой, и я оседлала его бёдра, глядя сверху вниз на широкую грудь с россыпью шрамов и татуировками, что тянулись от плеча к ребрам — орочьи руны, обозначающие его статус вождя.

Провела пальцами по этим рунам медленно, чувствуя, как мускулы напрягаются под моими ладонями.

— Хочу тебя, — выдохнула я, и это была правда, несмотря на всё остальное.

Тело предавало разум каждый раз, откликаясь на его прикосновения жаром и влагой между ног.

Он перевернул меня на спину одним движением, навис сверху, и тёмные глаза смотрели так, что дыхание перехватило.

— Моя, — прошептал он, стягивая рубашку через мою голову. — Навсегда моя.

Первый раз был быстрым, яростным, почти болезненным — он входил глубоко, жёстко, держа мои запястья над головой, вжимая в матрас весом своего тела. Я выгибалась, обхватывала его ногами за талию, царапала спину, оставляя красные полосы на зелёной коже.

Кончила с криком, зарывшись лицом в его плечо, кусая, чтобы не закричать громче.

Он следовал за мной через несколько толчков, содрогаясь всем телом и роняя лоб мне на плечо.

— Ещё, — выдохнул он, когда дыхание выровнялось. — Нужно ещё.

Второй раз был медленнее — он переворачивал меня на живот, поднимал бёдра, входил сзади так глубоко, что я чувствовала каждый сантиметр, как он заполняет, растягивает, делает своей. Одна рука обхватила мою талию, вторая зарылась в волосы, притягивая голову назад, заставляя выгнуться.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло, и я повернула голову, встречаясь с его взглядом через плечо.

В тёмных глазах полыхало что-то одержимое, почти безумное.

— Хочу видеть твоё лицо, когда кончаешь, — прошептал он, ускоряясь. — Хочу знать, что думаешь обо мне.

Я думала, что ненавижу себя за то, как хорошо это было.

За то, как тело откликалось на каждое движение.

За то, что кончала снова, сжимаясь вокруг него судорожно, пока он ускорялся, теряя ритм, и разряжался внутри с низким рыком.

Третий раз был почти нежным — он укладывал меня на бок, прижимался сзади, входил медленно, одна рука лежала на моём животе, вторая — поглаживала грудь, большим пальцем гладила сосок.

— Люблю тебя, — шептал он на орочьем, потом по-человечески, снова и снова, как заклинание. — Больше жизни. Больше всего.

Целовал шею, плечо, позвоночник — каждый поцелуй оставлял влажный след и заставлял дрожать. Я молчала, не в силах ответить, сжимала его руку на животе и чувствовала, как что-то внутри трещит под весом вины.

Кончала тихо, почти беззвучно, и он следовал за мной, зарываясь лицом в мои волосы, вдыхая глубоко.