Королева, покорись орку!

Глава 1

Орки уже в столице.
Ворота дворца снесли на рассвете — я слышала, как рухнул дуб, которому было триста лет.
Теперь убивали стражу.

Крики доносились из внутреннего двора, короткие, страшные.
Мои люди умирали, защищая последний рубеж, а я стояла здесь, в шёлковом платье, которое выбрала три часа назад, когда ещё верила, что важно, как я буду выглядеть в этот день.

Какая ирония — беспокоиться о платье, когда твоё королевство истекает кровью за окном.

— Они не посмеют! — голос Теодора дрожал, высокий, почти истеричный. — Мы можем договориться! Я — помазанник, законный король! Они обязаны соблюдать протокол!

Я не обернулась.
Не могла.
Если посмотрю на мужа сейчас, увижу то, что видела последние три месяца — бледное лицо, дрожащие руки, глаза человека, который уже сдался, но ещё не признался себе в этом. Теодор сидел на троне, вцепившись в подлокотники, словно они могли удержать его на месте, когда мир рушился вокруг.

Я любила его.
Господи, как я любила этого мягкого, доброго человека, который читал мне стихи и целовал в макушку по утрам. Когда-то. Сейчас у него была истерика.

— Протокол, — повторил кто-то из придворных, цепляясь за слово, как утопающий за соломинку. — Да, да, протокол переговоров…

— Заткнитесь, — я произнесла это почти шепотом, но все замолчали.

Тронный зал наполнился тишиной, в которой слышался только грохот в коридорах — они уже внутри дворца.
Ближе с каждой секундой.
Я развернулась, опираясь спиной о подоконник, и окинула взглядом то, что осталось от двора Беркании.

Двадцать человек.
Придворные в дорогих, но помятых одеждах, с лицами цвета пергамента. Две фрейлины, вцепившиеся друг в друга. Старый канцлер, который рыдал, не скрываясь. И Теодор — мой муж, мой король, мой крах — на троне.

Единственная, кто была спокойна до решимости, — я.
Потому что три месяца, когда орки перешли Серый хребет, я знала, чем это кончится.
Я готовилась.
Не к победе — к тому, чтобы хоть кто-то выжил.
К тому, чтобы остаться королевой до конца, даже если конец будет таким.

Все в панике.

— Эймирель, — Теодор протянул руку, умоляюще. — Эйми, скажи им… Ты королева, женщина, тебя послушают.

Впору усмехнуться.

Я не успела ответить. Двери тронного зала вышибли с таким грохотом, что задрожали витражи. Створки рухнули внутрь, и в проёме показался он.

Кхараэш Костолом.
Вождь орков.

Огромный — метра два, может, больше, но казался выше, шире, массивнее, заполняя собой пространство так, что воздух сгустился, стал тяжёлым, давящим на грудь.
Зелёная кожа, покрытая шрамами и свежими порезами, из которых сочилась тёмная кровь.
Доспехи — кожа и металл, кое-где пробитые, кое-где содранные, обнажающие мускулы, напряжённые, живые. В руке меч, на лезвие которого ещё дымилась чья-то кровь.

Страшный.
Я думала, что после трёх месяцев осады, после всего, что видела — пожаров, виселиц, тел на стенах, — меня уже ничто не испугает.
Ошибалась.
Страх хлестнул по животу, острый, как удар кнута, и я инстинктивно вцепилась пальцами в подоконник за спиной, чтобы не отшатнуться.

Он вошёл медленно, тяжёлой поступью, и каждый шаг отдавался эхом в мраморном зале. Его взгляд — карий, тёмный, горящий каким-то внутренним огнём — скользнул по залу, по придворным, которые шарахнулись к стенам, по Теодору на троне.
И остановился на мне.


Я стояла у окна, спина прямая, подбородок поднят.
Руки сложила перед собой — не чтобы скрыть дрожь, а чтобы не дать себе сделать что-то глупое. Вцепиться в юбку или отступить. Показать страх.
Синее платье, золотые волосы, корона — я выглядела как королева. И умру, видимо, как королева. Ну что ж, это немного утешает.

Губы орка дрогнули. Усмешка — медленная, хищная, довольная, обнажающая клыки.

— Наконец-то, — голос низкий, гортанный, с акцентом, который превращал каждое слово в рык. — Королева Эймирель.

Он знал моё имя.
Произнёс его так, словно пробовал на вкус, смакуя каждый слог.
Меня затошнило — от страха, от запаха крови, густого и металлического, от того, как он смотрел. Не как на королеву.
Как на добычу.
Как на что-то, что уже принадлежало ему.

Кхараэш двинулся к трону, не глядя больше ни на кого. Придворные расступились, жались к стенам, кто-то всхлипывал. Я не двигалась.
Ноги налились свинцом, сердце колотилось где-то в горле, каждый удар болезненный, глухой, воздуха не хватало. Но я держала спину прямо. Продолжала смотреть ему в лицо, хотя каждый инстинкт кричал — беги, прячься, не смотри в глаза хищнику.

— Стой! — Теодор поднялся с трона, выхватил меч.

Я закрыла глаза. Не надо. Боже, не надо, Тео, прошу…

Но он шагнул вперёд, заслоняя меня. Бледный, дрожащий, но с мечом в руках. Мой добрый, глупый, храбрый король.

— Я предлагаю капитуляцию, — голос Теодора сорвался, но он продолжал, выше, отчаяннее. — На условиях протокола. Пощади королеву. Пощади двор. Я сдаю город. Всё, что у меня есть. Только пощади её.

Кхараэш остановился.
Посмотрел на Теодора — долгий, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли уважения. Потом снова на меня. Карие глаза потемнели, в них плеснуло что-то горячее, жадное, что заставило мою кожу вспыхнуть холодным потом.

— Твоя королева, — он произнёс это медленно, смакуя, и взгляд скользнул по мне сверху вниз, задержался на груди, на талии, вернулся к лицу, — стоит десяти армий.

Глава 2

Кхараэш развернулся и направился к трону.
Его шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой только всхлипываниями и приглушёнными стонами. Я стояла, глядя на его широкую спину, на кровь, запекшуюся на доспехах, на меч, волочащийся по мрамору и оставляющий алый след.

Он сел на трон Теодора. На мой трон. На трон моего мёртвого мужа, который всё ещё лежал у моих ног в луже собственной крови.

Повернул голову, посмотрел на меня. Усмехнулся.

— Иди сюда.

Не просьба, не предложение — команда, которую отдают собаке. Я почувствовала, как ярость вспыхнула где-то в груди, острая и горячая, пробиваясь сквозь оцепенение, сквозь страх.

— Нет.

Голос дрогнул. Я стояла на месте, спина прямая, подбородок поднят, и смотрела ему в глаза.
Карие, тёмные, горящие. Он не двинулся - просто сидел, откинувшись на спинку трона, широко расставив ноги, положив руки на подлокотники. Как король. Как завоеватель. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— Иди. Сюда.

Медленнее. Тише.

Я не двигалась. Не могла заставить себя сделать шаг. Ноги словно приросли к полу, к холодному мрамору, липкому от крови Теодора. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, дыхание сбилось, руки дрожали.

Кхараэш поднялся. Медленно, неторопливо, как будто у него было всё время мира. Двинулся ко мне. Два шага. Три. Я отступила — инстинктивно, судорожно, спина уткнулась в подоконник, холодный камень впился в позвоночник.

Он схватил меня за запястье. Пальцы сомкнулись, железные, горячие, стискивая до боли, до хруста костей. Рванул к себе, и я полетела вперёд, споткнулась о край платья. Упала бы, но он подхватил, обхватив второй рукой за талию.
Поднял легко, словно я весила не больше пера.

— Пусти! — я дёрнулась, попыталась вырваться, но хватка была стальной. — Пусти меня!

Он не ответил. Просто понёс меня обратно к трону, игнорируя удары моих кулаков по его груди, по плечам, по лицу — слабые, бесполезные, как укусы котёнка. Сел. Усадил меня к себе на колени. Одна его рука легла на мою талию, другая — на бедро, удерживая, прижимая, не давая встать.

Я сопротивлялась. Упиралась ладонями в его грудь, пыталась оттолкнуться, но он сжал сильнее, пальцы впились в мягкую плоть через тонкий шёлк платья, и я почувствовала, как кость трещит под давлением. Больно.

— Тихо, — прорычал он мне на ухо, горячее дыхание обожгло кожу. — Веди себя как королева. Или придется понизить тебя до рабыни. Прямо сейчас.

Я замерла. Дрожала — от ярости, от страха, от боли, пульсирующей в бедре и запястье. Придворные смотрели в ужасе. Канцлер отвёл взгляд. Фрейлины прижались друг к другу, бледные как смерть. Кто-то тихо рыдал. Никто не двигался. Никто не заступался.

Конечно. Потому что заступаться было не за кого. Королевы больше не существовало. Была только добыча орка на троне.

Кхараэш посмотрел на зал. Усмехнулся, обнажив клыки.

— Я — король теперь, — голос его прокатился по залу, низкий, гортанный, наполненный торжеством. — А она — моя королева. Моя добыча. Моё.

Рука поднялась, окровавленные пальцы коснулись моего лица, оставляя липкие следы на щеке, на скуле. Скользнули вниз, к губам, большой палец провёл по нижней губе.

Я дрожала. От ярости и страха, которые сплелись в один ком где-то в груди, горячий и тяжёлый, душащий изнутри. Хотела плюнуть ему в лицо, вцепиться ногтями в глаза, укусить.

Кхараэш оглядел зал, и взгляд его остановился на старике в белых одеждах, прижавшемся к стене.

— Эй, — рыкнул он, кивнув в сторону жреца. — Кто тут жрец?

Верховного жреца вытолкнули вперёд — старика с трясущимися руками и лицом, на котором застыл ужас. Он споткнулся, но с трудом поймал равновесие, встал перед троном, глядя в пол.

— Сейчас сочетай нас, — Кхараэш произнёс это даже немного торжественно, словно желал этого всем сердцем. — Прямо тут.

Я дёрнулась, попыталась встать. Но, конечно, ничего не вышло. А могло ли? Меня мучил вопрос, почему меня не убили еще? Почему золотоволосая Эймирель еще тут?
Мог же. Говорили, орки насилуют прилюдно.
И не щадят королев.
Но я тут, и тут жрец.
Я невольно подумала, что тут, с этим орком, что-то не так, не то. Какой-то слом, срыв в логике. Насилие, разумеется.
Я отстраненно, словно это было не со мной, поняла, что должна бы противиться до последнего.

— Нет, — выдавила я, голос дрогнул, сорвался. — Не могу. Ты только что убил моего мужа.

— Вот именно, — он усмехнулся. — Ты вдова, королева. Свободна.

Я смотрела на тело мужа. На его остекленевшие глаза, на застывшее лицо, на кровь, всё ещё медленно растекающуюся по мрамору.
Шок смыл все чувства, кроме злого, бушующего внутри инстинкта самосохранения.
И я не понимала, что делать с ним: бежать или покориться?

Жрец начал.
Губы его шевелились, беззвучно шепча молитвы, руки тряслись так сильно, что он едва мог держать их перед собой. Он поднял взгляд на меня — извиняющийся, умоляющий, полный страха и стыда.

— Прости меня, Ваше Величество, — прошептал он, и голос его дрожал. — Прости.

Потом начал читать слова обряда. Быстро, сбивчиво, проглатывая окончания, торопясь закончить. Благословил трясущимися руками — короткий жест над нами. Каждому было понятно, что брак никуда не годится, что это вообще не брак. Что это фарс. Издевательство. Осквернение всего, что было свято.

Придворные, кто был ещё жив, смотрели в шоке. Бледные, окаменевшие лица. Никто не смел пошевелиться.

Старик замолчал, отступил назад, шаркая ногами, и прижался к стене, словно пытаясь раствориться в ней.

Кхараэш посмотрел на воинов-орков, заполонивших зал. Огромные, зелёные, окровавленные фигуры вдоль стен, у дверей, на балконах. Они смотрели на нас, ухмыляясь, обнажая клыки, постукивая топорами о щиты.

— Что ж, — Кхараэш произнёс это громко, обращаясь к ним, и голос его наполнился торжеством, — а теперь настало время орочьих обычаев.