Короткая позиция

Фасад с нулевой погрешностью

Я помню себя только с возраста семи лет. Моя память не хранит колыбельных, сказок или запаха маминых нежных духов — она начинается с четкого, резкого звука работающей газонокосилки за окном.

Если бы вы проезжали мимо нашего дома в пригороде, вы бы замедлили ход. Наш газон входил в топ-3 по району: травинка к травинке, ровно три с половиной сантиметра, сочный зеленый цвет сразу бросающийся в глаза, который отец поддерживал с помощью сложной системы автополива и немецких удобрений. Соседи считали нас эталоном. Идеальный дом с белыми наличниками, где даже воздух, казалось, проходил через систему фильтрации, идеально вымытый черный внедорожник на подъездной дорожке и идеальная семья, которая каждое воскресенье завтракала на веранде. Прохожие видели картинку: высокий, статный отец в безупречном поло, красавица-мать, разливающая апельсиновый сок, и я — тихая, милая девочка с бантами, прилежно складывающая салфетку на коленях.

Каждое утро начиналось по одному и тому же сценарию: ровно в 8:15 Марк выходил на дорожку, а в это же время Элен, в неизменном светлом кардигане и с мягкой улыбкой, выходила на крыльцо, чтобы проводить мужа. Она выглядела как сошедшая с экрана героиня старого кино — нежная, ухоженная, олицетворяющая спокойствие.

— Доброе утро, Марк! — кричал через забор мистер Коллинз, наш сосед справа, который в это время обычно забирал почту. — Опять на передовую, спасать мировую экономику?

Марк останавливался , поправлял свои запонки и идеальный костюм, выдавая свою фирменную «человеческую» улыбку. Эту улыбку он репетировал перед зеркалом чаще, чем свои выступления на форумах.

— Доброе утро, Том! Кто-то же должен следить за тем, чтобы цифры не разбежались, — смеялся отец. Голос его был звонким, густым , теплым и располагающим. — Как твоя бегония? Вижу, в этом году она особенно удалась.

— Стараемся! Слушай, заходите к нам в субботу на барбекю? Жена хочет обсудить с Элен ту новую благотворительную ярмарку.

— Обязательно, Том. Элен как раз говорила, что хочет внести свой вклад в озеленение нашего парка. Мы будем рады.

Элен в этот момент слегка кивала, изящно поправляя прядь своих шелковых волос. Для Тома и всей улицы она была счастливой женщиной, чьей единственной заботой было выбирать цвет салфеток для званого ужина.

Наши дни вне света софитов были лишены звуков. Марк ненавидел «акустический мусор». Телевизор включался только на бизнес-каналах, музыка — только классика в низком регистре, чтобы не перебивать мысли великого аналитика. Элен,моя мать, жила в состоянии постоянного аудита. Она проверяла срок годности молока в холодильнике по три раза в день, потому что просроченный продукт для отца означал «отсутствие стратегического планирования».

Самое страшное начиналось когда Марк привозил домой коллег. Это были вечера высокого статуса.

— Господа, познакомьтесь, моя Элен, — произносил он, кладя руку ей на талию. Его пальцы впивались в ее кожу так сильно, что оставались бедные пятна, но на лице Элен сияла та самая улыбка, за которую он платил лучшим стоматологам города. Она стояла в черном платье футляре как цифровая модель.

Коллеги Марка — мужчины с тяжелыми взглядами и расстегнутыми верхними пуговицами рубашек — смотрели на неё с откровенной, животной жадностью. Они видели в ней не женщину, а самый дорогой трофей в его коллекции. Их взгляды медленно скользили по её ключицам, задерживаясь на губах, оценивали фигуру. Марк чувствовал это. Я видела как на папиной шее начинала пульсировать вена. Он ревновал её не как муж, а как собственник контрольного пакета акций, который боится враждебного поглощения. Он придвигал её ближе, почти выставляя напоказ, дразня их, показывая: «Смотрите, но не смейте касаться. Это мой личный капитал, который вам не по карману».

— Элен подготовила для нас легкие закуски, — чеканил он, и в его голосе звенел металл. — Оценив рыночную ситуацию, мы решили,что домашний прием гораздо эффективнее ресторанного. Конфиденциальность - это тоже валюта.

Весь оставшийся вечер Марк вел себя как альфа самец в стайке трейдеров. Он упивался их вожделением, направленным на его жену, используя её красоту как рычаг в переговорах. Но стоило последнему гостю закрыть за собой дверь, как магия исчезала. Отец мгновенно убирал руку с талии матери, будто она внезапно стала раскаленной или, что хуже,грязной. Он не смотрел на неё. Он не спрашивал, устала ли она стоять три часа на шпильках, изображая живую декорацию.

— Убери здесь всё,— бросал он, направляясь к лестнице и уже открывая в телефоне графики азиатских рынков. — И проверь счета. по-моему, кейтеринг пересчитал нам количество канапе. Я не намерен оплачивать их ошибки. Элен оставалась стоять посреди пустой гостиной, пахнущей дорогим парфюмом и сигарами. Она мгновенно становилась для него невидимой. Она была как монитор: когда презентация закончена, его просто выключают. Черный экран. Пустота.

Однажды, после такого приема,я увидела, как мама сидит на кухне и просто смотрит на свои руки. На столе лежал ноутбук отца — он забыл его закрыть. Я подошла и увидела открытую вкладку «амортизация». Там ,среди расходов на технику и мебель, была строка: «Э.—обслуживание внешнего вида». Ниже шли цифры: спортзал, косметика, витамины. И примечание, написанное жирным шрифтом: «Снижение эффективности после 35 лет. Рассмотреть возможность сокращения инвестиций в долгосрочной перспективе». Я посмотрела на маму, она тоже видела это. Она не плакала. Она просто продолжала смотреть на свои руки, которые теперь, согласно таблице, начали медленно обесцениваться.

— Мам? — тихо позвала я.

— Иди спать, Нэнси, — ответила она голосом, в котором ни осталось ничего живого. — Завтра понедельник. У нас по планам сверка за неделю. Нужно быть в форме. Я ушла в свою комнату сжимая кулаки.

За три дня до десятой годовщины наш дом превратился в зону таможенного контроля. Марк взял отгул на бирже, но не для того, чтобы провести время с нами, а для подготовки отчета по «жизнедеятельности домохозяйства».

Невозвратные убытки

Прошел один год. После той ночи, когда Элен разнесла ноутбук отца, воцарилось затишье. За то время все успокоилось. Или нет? Нет.. Оно не было мирным — это была пауза перед окончательным распилом активов. В последний месяц их брака до «счастливого конца» Марк не кричал на Элен, он просто перестал замечать ее присутствие , словно она была старым принтером, который выдал системную ошибку. Мама же напротив стала пугающе тихой. Она больше не разбивала мониторы, она не трогала его вещи, она не пыталась «разрушить» ,что-то сломать , чтобы получить его внимание, она не унижалась. Мама просто собирала вещи. Медленно, по одной коробочке в день, словно отрезала по кусочку от собственной жизни.

Финал наступил в дождливый вторник. Я точно помню как все было утром. Оно пахло не завтраком, а кожаными чемоданами и холодным дождем. Мама ворвалась в мою комнату — её лицо было уставшим, глаза опухли от бессонницы, но в движениях появилась решимость.

— Нэнси, быстро! — она начала швырять мои вещи в рюкзак. — Мы уезжаем. Прямо сейчас. К тете Джейн, подальше от этого.. от этого калькулятора в человеческом обличье!

Я стояла у окна и видела отца. Он был на подъездной дорожке, методично протирая фары своего внедорожника. Он знал,что она делает, он ждал.. Через минуту, он медленно положил тряпку на капот, выпрямил спину и вошел в дом.

Элен не видела его. Она стояла и лихорадочно запихивала всё что видит, её движения были рваными и хаотичными.

— Куда ты собираешься, Элен? — голос Марка, раздавшийся из дверного проема, заставил её вздрогнуть так, будто в комнате ударила молния.

Она медленно обернулась. Марк стоял, прислонившись косяку , скрестив руки на груди. На его лице не было ни ярости, ни печали — только холодное, аналитическое любопытство, с каким смотрят на актив уходящим в пике.

— Я уезжаю, Марк. Навсегда,— Элен выпрямилась, пытаясь собрать остатки достоинства. — Я забираю «Порше» , я забираю все украшения, всю мелочь ,которую ты мне дарил на эти чертовы годовщины вместо цветов и ласки. Это моё по праву! Я забираю всё, что имеет цену , потому что это единственное, чем ты со мной делился. Считай это компенсацией за десять лет одиночества вдвоем.

Марк едва заметно усмехнулся.

— Украшения, — это инвестиции холдинга, Элен. Машина — на балансе компании. Ты пытаешься совершить несанкционированный вывод капитала.

— Ты говоришь со мной терминами, даже когда я объявляю о конце нашей жизни, Марк. —Ты хоть понимаешь что ты потерял женщину, которая любила тебя вопреки твоим таблицам? Твоему безразличию..

Она повернулась ко мне, протягивая дрожащую руку.

— Нэнси, сокровище моё, мы уедем, и ты забудешь этот холод, — шептала она, и её голос дрожал от невыплаканных слёз. — Мы начнем с нуля. У нас будет нормальная жизнь. Без графиков. Без таймеров. Без холода.

Я посмотрела на неё, а потом перевела взгляд на отца. Марк не шелохнулся. Он лишь слегка приподнял бровь.

— Нет, мам, — я сделала шаг назад, вглубь комнаты, ближе к тени отца. Ты бежишь, потому что проиграла. Ты забираешь вещи, но у тебя нет будущего. Я не хочу уезжать в никуда.

Элен застыла. Её рука, протянутая ко мне, медленно опустилась. Её лицо исказилось в гримасе, которую я никогда не забуду —смесь неверия и смертельной обиды.

— Почему? — выдохнула она. Он же.. он даже не видит тебя! Он поменял тебя на свои проценты.

— Ты не понимаешь, мама. — Ты ломаешь вещи , а папа пытается их починить. Я останусь с ним, чтобы помочь ему.

( Ложь. Я не хотела ему помогать. Я хотела понять, как можно довести человека до ужасающего состояния. Я хотела выучить язык отца, на котором говорят его мониторы, чтобы больше никто и никогда не смог выставить мне счет, как моей матери)

Восемь лет — возраст, когда дети обычно плачут и хватаются за подол матери. Но я стояла неподвижно, лишенная каких-либо эмоций.

Мама вскрикнула. Это был короткий, захлебывающийся звук. Она поняла, что в этом доме выросли два монстра, вместо одного. Она побежала к выходу , бросив перед этим сумки и схватив свои чемоданы. Её крики эхом разносились по всему холлу. Дверь захлопнулась.Через минуту мы услышали визг шин машины — она улетала прочь, уничтожая колесами тот газон, в который Марк вложил множество затрат.

Вечером отец позвал меня в кабинет.

— Подойди, — он похлопал по подлокотнику кресла. Его рука легла мне на плечо, и я впервые не вздрогнула. Я чувствовала себя частью победившей стороны. — Ты сделала рациональный выбор, Нэнси. — Ты выбрала капитализацию, а твоя мать.. она выбрала эмоциональный дефолт. Запомни этот день.

К концу девяти вечера в дом нагрянули бабушка Элизабет и дядя Виктор , брат отца. Они не привезли утешений. В их руках были распечатки из службы безопасности.

— Ты видел опись сейфа?! — Элизабет почти визжала, расхаживая по гостиной и нервно теребя свое жемчужное ожерелье.— Она вывезла всё! Эта дешёвка, эта приживалка всё-таки обчистила тебя! Я говорила тебе еще на свадьбе: не бери в дом бабу без родословной. Она всегда смотрела на тебя как на дойную корову, и вот результат — корова осталась в стойле, а сливки уехали в « Порше» ! Три миллиона в камнях и металле!

— Она забрала свои «дивиденды» за выслугу лет, — спокойно ответил Марк, разливая виски по бокалам. — Юристы уже работают над аннулированием договоров дарения. Мы вернем большую часть через суды.

Виктор расхохотался , развалившись в кресле и потягивая отцовское виски.

— Ну, что ты в самом деле, маман. Не будь так строга. Элен хотя бы знала, когда нужно выходить из сделки. Она раздела нашего гения за десять лет «убитого времени»! Брат,она обставила тебя в твоем же доме!

— Ты допустил её уход в самый нестабильный момент! — голос бабушки вибрировал от ярости. — Развод — это репутационные издержки, Марк. Это красная тряпка для инвесторов. Они решат если ты не удержал бабу, то не удержишь и фонд.

Слепая зона

Первый год после побега матери Марк еще пытался играть роль наставника. Он сурово диктовал мне правила рынка, проверял мои конспекты и заставлял меня учить котировки вместо сказок. Но месяц за месяцем его интерес угасал. Я видела, как я превращаюсь для него в то , что требует еды и одежды, но не приносит мгновенной прибыли. Ко второму году он перестал выходить к завтраку. К третьему — забыл, в каком классе я учусь. К четвертому он перестал называть меня по имени, бросая короткое «эй» или просто указывая пальцем на счета за школу, которые я должна была оплачивать из его онлайн- банка.

Я всё это время жила в одном доме с призраком. Он сидел в своем кабинете сутки напролет, заросший щетиной, с красными от лопнувших сосудов глазами, и его единственной любовью были цифры. Я могла стоять в дверях часами, глядя на его сгорбленную спину, но он даже не оборачивался. Его внимание становилось всё скуднее и скуднее..

Вот прошел пятый год. Мне уже тринадцать, и я больше не была той испуганной девчонкой с бантами на голове. Спустя столько времени я наконец поняла: чтобы папа увидел меня, он должен ослепнуть — и я решилась.

Всё дело было в его очках. Тяжелая оправа, линзы с огромным плюсом — без них его мир превращался в размытое акварельное пятно. Очки были связью с его миром и его единственным инструментом контроля.

В первый раз я спрятала их «случайно». Я просто хотела, чтобы он перестал хоть на пять минут смотреть в свои котировки и помог достать мне книжки с самой высокой полки. Я нашла их на кухонном столе, пока он относил себе пятую чашку кофе за день в кабинет, и просто спрятала их за цветочный горшок на кухне.

Через тридцать секунд я услышала звук, который заставил мое сердце забиться быстрее. Впервые это был не щелчок клавиш. Это было шарканье. Папа ходил по комнате, ощупывая стол руками, как слепой котенок.

— Нэнси? — позвал он. Его голос был странным: в нем не было уверенности директора фонда. В нем был страх. — Нэнси, ты не видела мои очки?

Я вошла в кабинет. Он ползал на четвереньках по ковру, шаря руками под столом. Его лицо, всегда надменное и ледяное, теперь было перекошено от ужаса и беспомощности. Без очков его глаза казались маленькими и беззащитными.

— Папочка, что случилось? — спросила я своим невинным голосом и опустилась рядом с ним на пол.

Он тут же вцепился в мои плечи. Его пальцы дрожали.

— Доченька…Нэнси…помоги мне. Помоги мне, ангел мой. Я люблю тебя, принцесса…Только на тебя вся надежда.

Мне это нравилось. Я упивалась его суррогатной любовью, купленной ценой его унижения. «любишь?— думала я. — Нет, ты любишь скорую возможность видеть свои таблицы. Но сейчас ты мой»

Он не видел черт моего лица, он видел только мой силуэт. И в этой его слепоте я вдруг почувствовала себя…огромной. Значимой. Спустя столько лет.

— Давай я помогу тебе,— сказала я мягко.

Я водила его за руку по дому десять минут. Это были самые счастливые десять минут моего детства. Его ладонь, обычно такая занятая и сухая, крепко сжимала мою маленькую ручку. Он зависел от меня. Каждый его шаг, каждый поворот головы теперь принадлежал мне. Я была его глазами, его навигатором.

— Вот они, папа, — я «нашла» их на полу под горшком… наверное ты уронил их когда наливал себе кофе.

— Ох.. — он надел их, и магия исчезла. Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне, но через секунду снова соскользнул на экран часов. — Спасибо,милая. — Ты очень внимательная. Иди найди себе занятие. Он вернулся в свою цифровую тюрьму.

И я тогда подумала: одного раза мне недостаточно.

Я начала прятать его очки регулярно. В корзину с бельем, в карман своего платья, и даже в холодильник. Каждый раз я увеличивала время «слепоты». Я смотрела как папа злится , как он начинает сомневаться в собственной памяти, как он в отчаянии садится на диван и закрывает лицо руками.

Моя мама звонила по субботам и умоляла: «Приезжай ко мне, Нэнси. Твой отец заразит тебя своим одиночеством». Но.. я знала ответ. Я не была злой девочкой. Я была хирургом, который делает больно, чтобы спасти пациента.

Пока папа видел графики, он был мертв для меня. Но когда он терял очки, он становился живым. Он становился моим отцом. Он спрашивал как прошел мой день, пока мы вместе искали оправу по всем углам. Он слушал мои рассказы , потому что ему нечего было делать больше.

Я создавала его беспомощность, чтобы потом «милостиво» его спасти. В его слабости была моя ценность.

Однажды он сидел в сумерках так и не найдя очки, которые я приклеила скотчем к нижней части его же рабочего стула.

— Нэнси,— прошептал он,глядя в пустоту окна. — Мне кажется я схожу с ума. Я не помню, куда кладу вещи. Я чувствую,как мир ускользает от меня.

С каждым разом его уверенность в собственной вменяемости таяла.

Марк, измученный неделями моих «оптических атак» , окончательно потерял хватку. Его внимательность — его главный инструмент— превратилась в решето. Он стал дерганым, неуверенным. Он постоянно перепроверял цифры, и всё равно видел их неправильно. Один неверный щелчок, одна ошибка в запятой — и система издала короткий, похожий на предсмертный хрип звук. MARGIN CALL. На его экране мигала эта надпись. Это означало, что у него больше нет денег даже на то, чтобы продолжать игру. Он был гол.

— Нет…этого не может быть…— прошептал он, сползая на пол.

Я подошла к нему, мягко ступая по паркету. В моих глазах не было ни капли той стали, которой он меня учил. Я надела на лицо маску нежной, испуганной дочери.

— Папочка? Что случилось? — я присела к нему и прижала его голову к своему плечу. —Тебе плохо? Ты снова ничего не видишь?

— Я банкрот, Нэнси…— он зарыдал, вцепившись в мои руки. — Я обнулил всё. Я поставил на кон счета, твоё будущее.. Я — ничто.

— Ну что ты, папа, — я гладила его по волосам, а на моих губах застыла улыбка, которую он не мог видеть. — Ты просто.. запутался. Мы что-нибудь придумаем. Главное что мы вместе, правда?

Изумрудный берег

В тот же вечер, когда Нэнси уселась в такси и отец протягивал ей купюру — в тот момент он не смотрел на планшеты, не проверял время. Он смотрел на дочь. Его взгляд был теплым, почти прозрачным— так смотрят на то, что уже безвозвратно упущено, но всё еще бесценно. Он двигался медленно, без своей обычной резкости, и в каждом его жесте сквозила странная, пугающая мягкость.

— Улетай, доченька,— тихо сказал он, и его рука на мгновение задержалась на её плече. — В Ницце сейчас другой климат. Там не нужно… считать каждый свой вдох. Просто дыши.

— Прощай, пап,— протянула я, и закрыла дверь машины.

Такси медленно тронулось. Нэнси прильнула к заднему стеклу и увидела их; соседи Коллинзы, мистер Томпсон и старая миссис Грин вышли на свои идеально подстриженные газоны. Они стояли неподвижно, как живые памятники пригороду, и молча провожали её взглядом. В их глазах читалась смесь жалости и облегчения — они видели крах «золотой семьи» и теперь смотрели, как последняя частица этого разрушенного идеала покидает их.

Дорога в аэропорт казалась бесконечным серым шлейфом, стирающим из памяти очертания родного дома. Нэнси сидела на заднем сиденье такси, прижимая к себе старый блокнот. В зеркале заднего вида проплывали стеклянные башни офисов, где её отец когда-то считал себя богом.

Она в этот момент не чувствовала вины. Но в груди девочки вместо холодного расчета билось нечто огромное и горячее — предвкушение встречи.

Весь полет Нэнси просидела, вцепившись в подлокотники кресла. Самолет пронзал облака, унося её прочь от мира, где любовь была лишь статьей расходов. Она смотрела в иллюминатор на лоскутное одеяло земли и не верила своим глазам.

« Я действительно еду к ней»,— шептала она, и слезы, которые отец никогда не приветствовал, впервые свободно покатились по щекам. — «К мамочке. К моей родной мамочке».

Внутри неё всё дрожало. Пять лет она была солдатом в тылу врага. Пять лет она ехидничила, прятала очки, высчитывала проценты и играла с ним чтобы выжить. Но сейчас, на высоте десяти тысяч метров, ледяная корка начала трескаться. Она до боли скучала по запаху жасмина , по теплым,нежным рукам матери и по тем сказкам, которые не имели рыночной стоимости. Она не верила что это всё наконец закончится.

Когда Нэнси вышла из терминала, первым её ударом был запах. Не озон работающих серверов, не типографская краска свежих газет, а соль, йод и жасмин. Воздух был таким густым и живым, что его хотелось пить.

Элен стояла у выхода. Она больше не носила строгих костюмов-футляров и тугих пучков. На ней было легкое платье из льна, а волосы которые Марк заставлял укладывать волосок к волоску, теперь свободно разлетались на ветру. Она выглядела моложе на десять лет, но в уголках её глаз всё еще пряталась тень того страха, который словно стал её привычкой.

— Нэнси! — Элен бросилась к ней, и её объятия пахли солнцем и пряностью, в них было столько жизни, что у Нэнси на мгновение перехватило дыхание,— Ты приехала.. Боже, ты всё-таки вернулась ко мне.

— Мамочка…я так скучала… я так долго тебя ждала, — всхлипывала она.

— Всё кончено,маленькая моя. Мы дома,— Элен целовала её в макушку и её руки в этом момент были такими же, как в воспоминаниях. — Пойдем, я покажу тебе наш замок! — Элен подхватила её за руку и повела за собой.

Когда Элен подхватила Нэнси за руку и потащила к выходу из терминала, девочка едва поспевала за ней. Она смотрела на мать, и в груди всё сжималось от восторга. Элен не просто шла — она летела. Её белое платье развевалось, в каждом движении была такая дикая,неприрученная грация, которой Марк никогда бы не позволил существовать.

Они вышли на парковку, и Элен эффектным жестом нажала на кнопку ключа. Старый, побитый временем кабриолет вишневого цвета моргнул фарами, словно старый пёс, узнавший хозяина.

—Это он? — прошептала Нэнси, глядя на машину, которая была бесконечно далека от бронированных внедорожников отца.

— Да, зайка! Я его взяла в то время ещё! Прыгай! — Элен запрыгнула на водительское сиденье, даже не открывая дверь.

«Она живая», — подумала Нэнси, забираясь на соседнее сиденье вдыхая запах нагретой кожи. — «Она по-настоящему живая. Без графиков, без страха ошибиться в центе. Она просто завела мотор, и он не звучит как отчет о прибылях — он рычит от удовольствия».

Когда Элен выжала газ и вишневый кабриолет, взревев, рванул в плотный поток машин, Нэнси невольно вцепилась в край сиденья. Но через секунду, она расслабилась, завороженно глядя на мать. Её мать вела машину агрессивно и плавно одновременно, с каким-то азартным блеском в глазах.

Перед глазами Нэнси тут же всплыл призрак прошлого. Субботнее утро на подъездной дорожке их дома.

Отец тогда решил, что Элен должна уметь водить его тяжелый внедорожник— «для оптимизации логистики семьи». Нэнси видела это из окна: Марк сидел на пассажирском сиденье, прямой и жесткий, как манекен для краш-тестов. Мама вцепившись в руль побелевшими пальцами, выглядела так, будто её ведут на эшафот.

— Опять! — гремел голос отца. — Ты слишком резко нажимаешь на педаль. —Ты не чувствуешь машину, Элен. Ты безнадежна. — Берешь не тот угол поворота. —Ты не чувствуешь габариты. Твоя неуверенность— это потенциальный убыток в тридцать тысяч долларов за ремонт бампера. Почему ты зажимаешься? Соберись!

Мама тогда постоянно глохла, дергалась и виновато вжимала голову в плечи. Она была странной, медлительной, почти парализованной его присутствием.

После тех «уроков» мама сидела на кухне и смотрела в одну точку.

— Мамочка, что случилось?— спрашивала тогда маленькая Нэнси, обнимая её за колени.

— Ничего, милая,— мама вытирала слезы краем фартука и пыталась улыбнуться. — Просто…я очень хотела научиться водить. По-настоящему, понимаешь? Чтобы мы могли поехать с тобой куда захотим. Но папа говорит,что мне это не дано. Что я слишком слабая для этого.