Короткий длинный путь

Пролог. Сугроб

Наташа замёрзла. Она лежала в сугробе возле подъезда и смотрела, как снег падает на лицо. Красиво. В свете единственного фонаря снежинки казались золотыми. Или это уже белочка пришла? Кто её разберёт. Она не помнила, как вышла. Помнила только, что в квартире было не продохнуть. Воняло перегаром, дешёвыми сигаретами и ещё чем-то кислым — то ли носками Петровича, то ли его же едой. Петрович, кажется, вырубился на кухне, уронил голову в тарелку с недоеденной картошкой. Храпел так, что стёкла дрожали. Кто там ещё был? Колян? Серый? Лысый? Она уже не различала их — все на одно лицо, все с мутными глазами и липкими руками. Приходят, едят, пьют, иногда лезут с объятиями своими вонючими. Наташа гнала их, но если наливали — терпела. Своего-то самогона мало, а эти хоть — Прапрабабка твоя. Дуняшей меня звали. Давно, правда. Ты не застала. Наташа хотела засмеяться, но вместо этого заревела. Горько, громко, некрасиво. — Дура я, бабка, — всхлипывала она. — Дура последняя. Дети там, а я тут... А они там с этими... Господи... — Тише, тише, — прапрабабка присела рядом, и снег под ней не таял. — Дети твои в порядке. Я позаботилась. Дима, Катя и Лена — в хороших семьях. Сыты, одеты, обласканы. Не плачь. Наташа подняла голову. Шмыгнула носом, вытерла его рукавом халата. — В каких семьях? Как? — А вот так. Не твоего ума дело. Главное — они живы и счастливы. А ты... Она вздохнула, поправила платок. — Ты, Наталья, за ум пора браться. Отправлю-ка я тебя к одной женщине. Будешь учиться и отвечать за свои ошибки. Это не наказание — это шанс. Но легче не будет. Запомни: ты обещала. — Я? — Наташа икнула. — Я ничего не... — А сугроб? А крик души? «Заберите меня отсюда, я всё исправлю»? — прапрабабка усмехнулась, но не зло. — Там, где ты была, такие слова просто так не говорят. Здесь — слышат. Пошли. Она протянула руку, коснулась Наташиного лба — и мир перевернулся.

Глава1. Лес

Натаха очнулась в лесу. Она лежала лицом в снегу и сначала подумала, что всё ещё в том сугробе, возле подъезда. Что прапрабабка ей приснилась. Что сейчас она откроет глаза и увидит родную пятиэтажку, облезлую скамейку и вечно пьяного Петровича, который курит на балконе. Но запах был другой. Сосны. Мокрая кора. Зверьё. И тишина — такая, что уши закладывало. Натаха приподнялась на локтях, сплюнула снег. Голова гудела, как после хорошей пьянки, но внутри было пусто и чисто. Никакого похмелья. Никакой ломки. Только холод — лютый, до костей. Она села, огляделась. Лес стоял стеной. Высоченные сосны, черные стволы, снег по колено. Небо серое, тяжелое, низкое. Ни звука. Ни птиц, ни ветра, ни хруста веток — ничего. Как в гробу. Натаха встала, пошатываясь. Халат превратился в ледяную корку, ночнушка прилипла к телу, ноги в тапках (один тапок где-то потерялся) уже не чувствовали ничего. — Ну и дела, — сказала она вслух, просто чтобы услышать свой голос. Голос прозвучал глухо, как в подушку. — Ладно, — она хлопнула себя по бедрам, пытаясь согреться. — Значит так, Натаха. Ты либо сдохнешь тут, либо найдёшь какую-то хату. Третьего не дано. Погнали. Она пошла. Сначала просто наугад, потом стала примечать: мох на деревьях с одной стороны, значит, там север. А куда идти — неизвестно. Главное — не стоять на месте. Через час она перестала чувствовать ноги. Через два — перестала чувствовать руки. Через три — перестала чувствовать страх. Она просто шла. Переставляла ноги, дышала, ругалась сквозь зубы. Иногда останавливалась, растирала лицо снегом, чтобы не уснуть. Иногда падала — и вставала. Падала — вставала. — Давай, — шептала она. — Давай, родная, не раскисай. Ты же русская баба, ты всё выдержишь. Мать троих детей. Тебя даже Петрович не добил, и эти лесные не добьют. Лес не отвечал. А потом она услышала вой. Сначала далеко, потом ближе. Холодный, голодный, злой вой. Натаха замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. — Волки, — выдохнула она. — Господи, волки. Она рванула. Бежала, проваливаясь в снег, падала, вставала, снова бежала. Ветки хлестали по лицу, халат порвался, ночнушка превратилась в лохмотья. Она не чувствовала ни холода, ни боли — только страх, липкий, вышибающий дух. Волки не отставали. Она слышала их дыхание за спиной, слышала, как снег хрустит под их лапами. Оглянулась — трое. Серые, худые, глаза горят голодным огнем. — Отстаньте! — заорала она. — Отстаньте, проклятые! Но волки не отставали. Натаха добежала до огромной сосны, вцепилась в ствол. Кора ободрала ладони в кровь, но она лезла. Лезла, как кошка, как бешеная. Она залезла высоко. Метров пять, наверное. Ветки хрустели под ней, но держали. Волки собрались внизу. Сели кругом, подняли морды, смотрели. Ждали. Натаха сидела на ветке, тряслась и ругалась. Всеми словами, какие знала. — Ироды проклятые! — кричала она вниз. — Что уставились? Не дождётесь! Волки молчали. Только слюна капала на снег. — Ну и что мне теперь тут сидеть до скончания века? — орала она в небо. — Эй, прабабка! Ты где? Ау! Ты меня сюда засунула, ты и вытаскивай! Лес молчал. Прошёл час. Два. Солнце не двигалось — или она просто не замечала. Волки сидели внизу, терпеливые, как смерть. Натаха перестала трястись. Перестала кричать. Просто сидела, обхватив ствол ногами, и смотрела вниз. — Ну что, — сказала она волкам. — Будем ждать? Ждите. Я баба упрямая. Я тут хоть неделю просижу. Но она знала: неделю не просидит. Руки уже онемели, ноги затекали, сил почти не осталось. Она засыпала сидя, просыпалась от того, что чуть не падала, и снова вцепилась в кору. А потом волки встали. Все трое разом повернули морды в одну сторону, прижали уши и — ушли. Молча, быстро, как будто их позвали.

Глава 2. Лада

Натаха не поверила. Смотрела им вслед, ждала подвоха. Но лес затих. — Что за чудеса? — прошептала она. И тут из-за деревьев вышла женщина. Длинное зелёное платье, распущенные седые волосы до пояса. Идёт по снегу босиком, но, кажется, не мёрзнет. Лицо спокойное, строгое, глаза светлые. Она подошла к сосне, подняла голову, посмотрела на Наташу. — Слезай, — сказала она. — Заждалась я тебя. Натаха смотрела на неё, разинув рот. Потом выдохнула, сплюнула вниз. — А ты ещё кто такая? Женщина усмехнулась. — Язык острый — хорошо. Пригодится. Слезай давай, не то замерзнешь насовсем. Натаха хотела возразить, но сил не было. Она просто разжала руки — и полетела вниз. Женщина поймала её. Легко, как пушинку. Поставила на ноги, отряхнула от снега. — Ну, здравствуй, Наталья, — сказала она. — Пойдём. До темноты надо успеть. И пошла в лес. Натаха поплелась за ней. — Тётя, — прохрипела она. — А ты кто вообще? — Лада, — не оборачиваясь, ответила женщина. — Я здесь живу. Давно. Тебя ждала. — А волки? — Натаха оглянулась. — Они тебя... — Мои, — коротко бросила Лада. — Не тронут. Натаха шла и молчала. Потому что молчать было легче, чем спрашивать. Она замёрзла, выбилась из сил, идти почти не могла. Ноги подкашивались, перед глазами плыло. — Долго ещё? — прошептала она. — Терпи, — ответила Лада. И Натаха терпела. Потому что деваться было некуда

Глава 3 В землянке

Она не помнила, как дошла. В себя пришла уже в тепле. Лежала на лавке у печи, укрытая овчиной. Вокруг пахло травами, хлебом и ещё чем-то лесным, чужим, но не страшным. — Очнулась? — голос Лады донёсся откуда-то сбоку. Наташа повернула голову. Лада сидела у окна, перебирала сухие пучки, ловко отделяла листья от стеблей. — Где я? — спросила Наташа, и голос прозвучал хрипло, чужо. — У меня. В землянке. Ты три дня провалялась. Наташа села, закуталась в овчину. Тело было слабым, лёгким, каким-то чужим. Она посмотрела на свои руки — чистые, без привычной дрожи. — Три дня? — переспросила она. — Три. Болела. Из тебя всё выходило. Простуда, грязь, отрава твоя... Мир новый вытягивал, чистил. Я поила отварами. Наташа вспомнила обрывки снов: лица, крики, маму, детей, темноту. А потом — руки Лады, кружка у губ, тепло. — Спасибо, — сказала она тихо. Лада кивнула, не оборачиваясь. — Есть будешь? — Буду. Лада поставила перед ней миску с похлёбкой, хлеб, кружку молока. Наташа ела медленно, будто училась заново. Еда была простой, но вкусной — такой, какую она забыла. Когда миска опустела, Лада протянула ей зеркало — старое, тяжёлое, с тёмным металлическим блеском. — На-ка, посмотрись. Наташа взяла, глянула — и замерла. Из зеркала на неё смотрела другая женщина. Молодая. Лет двадцать пять. С ясными глазами, чистой кожей, густыми волосами. Красивая. — Это... я? — выдохнула она. — Ты, — спокойно ответила Лада. — Обновилась. Считай, второй шанс тебе дали. Наташа смотрела не отрываясь. Пальцы гладили скулы, трогали брови, будто проверяли — настоящая ли. — А если... если я не справлюсь? — спросила она тихо. Лада помолчала. Потом сказала ровно, без угрозы: — Тогда всё вернётся. И даже хуже будет. Наказание за невыполненное обещание здесь суровое. Так что ты уж постарайся, Наталья. Наташа сглотнула. Она вспомнила. Детей. Ту, прежнюю — опухшую, злую, вечно пьяную. Вспомнила, как Лена смотрела на Петровича без штанов. Как Катька затыкала уши младшей. Как Дима уходил к чужим людям, только бы не видеть. — Дура, — выдохнула она. — Какая же я дура... Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Сначала беззвучно, потом всхлипы, потом — в голос, навзрыд, как не плакала много лет. Лада не мешала. Сидела рядом, молчала, смотрела в окно. Когда слёзы кончились, Наташа подняла голову. Глаза красные, нос распух, но внутри было пусто и чисто. Хорошая пустота. — Всё, — сказала она хрипло. — Наплакалась. Что делать дальше? Лада усмехнулась краешком губ. — Вставай. Работать будем. Жизнь сама не наладится. Наташа встала. Ноги слушались, тело было лёгким, почти невесомым. Она ещё раз глянула в зеркало. Молодая, чистая, живая. — Три дня Лежала на лавке у печи, то горела, то леденела, металась, кричала, звала маму, детей, кого-то ещё. Лада сидела рядом, поила отварами, поправляла одеяло, молчала. В бреду Наташа видела лица: мама, молодая, красивая, улыбается; папа, трезвый, держит её на руках; дети — трое, маленькие, смеются; потом всё сменяется тьмой, водкой, драками, чужими мужиками, пустотой .— Ну, здравствуй, — сказала она своему отражению. — Давай попробуем ещё раз.

Глава4. Зима

Так началась её новая жизнь. Лада не жила с ней в землянке. Приходила утром, учила, уходила вечером. Наташа оставалась одна — с печью, водой, дровами, травами и бесконечной тишиной. Первая неделя выдалась адской. Печь. Лада показала один раз: «Сюда дрова, сюда лучину, шибер открой, заслонку закрой, поняла?» Наташа кивнула. Ни хрена она не поняла. Утром проснулась от холода. Вскочила — печь остыла, в землянке мороз, пар из рта валит. Наташа заметалась. Дрова есть, спички есть, а как это всё работает — хоть убей не помнила. Сунула бумагу — не горит. Сунула лучину — задымила, но погасла. Сунула сразу много дров — забила всё, дым повалил в комнату. Она закашлялась, выскочила на улицу, стояла в снегу в одной рубахе и орала: — Твою дивизию! Чтоб ты сгорела, железяка проклятая! Потом плюнула, зашла обратно, разгребла дрова, оставила только щепки, подожгла лучину, дула на неё, пока не загорелось. Дрова занялись не сразу — шипели, дымили, но потом затрещали. Через час в землянке стало тепло. Наташа сидела на лавке, грязная, в саже, с красными от дыма глазами, и улыбалась. — Я красава, — сказала она сама себе. — Я печь растопила. На следующий день история повторилась. И через день. И через неделю. Она училась на ошибках: подмораживала руки, обжигалась, пару раз чуть не уснула и не прозевала, когда дрова прогорели. Но печь стала слушаться.

Вода. Колодец был в двадцати минутах ходьбы от землянки. Тропинка через лес, сугробы по колено, ветер в лицо. Наташа брала два ведра, надевала всё, что есть, и шла. Первый раз упала трижды. Вёдра выплёскивались, вода замерзала на халате, руки немели. Она сидела в снегу и выла: — Да за что мне это?! Я воду из крана брала! Повернула — и есть! Потом вставала, шла обратно, набирала заново. К вечеру доходила с полными вёдрами. Руки тряслись, пальцы не гнулись, но вёдра были полные.

Дрова. Топор был тяжёлый, старый, с кривым топорищем. Первые чурбаки Наташа ненавидела. Замахивалась — мимо. Замахивалась — топор застревал. Замахивалась — чуть не отрубила себе ногу. — Убей меня этот лес, — шипела она. На четвёртый день Лада застала её, поправила хват, показала, куда бить. — Ты не мужика боишься, ты топора боишься. А топор — он друг. Наташа замахнулась — чурбак разлетелся надвое. — Охренеть, — выдохнула она. — Не выражайся, — строго сказала Лада и ушла. К весне Наташа колола дрова как заправский мужик.Лада оставила продукты: крупа, соль, сало, вяленое мясо, сушёные грибы, коренья. Первый суп вышел несъедобным. Крупа разварилась, грибы плавали отдельно, мясо было жёстким, как подошва. Наташа сидела над миской и плакала. — Я детей кормила! Борщи варила! А тут... На второй раз получилось чуть лучше. На третий — съедобно. Через месяц она варила похлёбку, от которой за уши не оттащишь. --- Травы.

Учёба Но главным испытанием были травы. Лада приносила их охапками. Сухие, ломкие, пахучие. Сваливала на стол и говорила: — Разбирай. Наташа смотрела на эту гору и не знала, с чего начать. Всё было серо-зелёное, всё пахло по-разному, но как запомнить — непонятно. — Это тысячелистник, — Лада тыкала пальцем в пучок с мелкими белыми цветами. — Кровь останавливает. Раны заживляет. Желудок лечит. Запомнила? Наташа кивала. Тысячелистник так тысячелистник. Через час Лада показывала другой пучок: — Это зверобой. От ста болезней. Простуда, кашель, печень, нервы. Но осторожно — много нельзя, яд. Наташа смотрела на зверобой, нюхала, пыталась запомнить запах. Вроде горьковатый, травяной. — Это ромашка. Ты должна знать, что такое ромашка. — Знаю, — бурчала Наташа. — Я не совсем дура. — Дура, — спокойно отвечала Лада. — Иначе бы здесь не оказалась. Наташа замолкала. Спорить было нечего. Каждый вечер, когда Лада уходила, Наташа оставалась с травами одна. Разбирала их снова и снова. Нюхала, рассматривала, мяла в пальцах, жевала иногда (Лада сказала — так вкус запоминается, а в отваре вкус важен). На полках в землянке появились пучки: — Слева — кровоостанавливающие (тысячелистник, крапива, пастушья сумка). — Справа — от простуды (зверобой, мать-и-мачеха, душица). — Наверху — опасные (пижма, полынь, чистотел — Лада велела держать отдельно, чтоб не перепутать). Она путалась постоянно. Однажды Лада спросила: — Что дашь человеку с кашлем? Наташа уверенно ткнула в пучок. — Это? Лада посмотрела, вздохнула, взяла пучок, поднесла к носу Наташи: — Нюхай. Это полынь. От кашля не помогает. От глистов помогает. А от кашля — вот. Она сунула ей другой пучок. Наташа понюхала — совсем другой запах, мягче, теплее. — Мать-и-мачеха, — сказала Лада. — Запомни уже. Наташа злилась на себя. Ночью сидела при лучине, перебирала, нюхала, шептала: — Тысячелистник — кровь. Зверобой — сто болезней. Ромашка — живот. Мать-и-мачеха — кашель. Полынь — глисты. Крапива — кровь и витамины. Пижма — осторожно, яд...Отвары. Когда травы были более-менее изучены, Лада начала учить варить. — Воду вскипяти, — командовала она. — Траву залей, но не кипяти, а настаивай. Если кипятить — убить всё можно. Поняла? Наташа кипятила воду в чугунке, засыпала травы, закрывала крышкой, укутывала полотенцем. Ждала. Потом процеживала через тряпицу. Первый отвар вышел горьким, как полынь. Наташа попробовала, скривилась: — Это пить нельзя! — Можно, — ответила Лада. — Если надо. Лекарство не конфета. Второй отвар был слишком слабым — настояла мало, вода чуть тёплая. Третий — в самый раз. Лада пробовала, кивала, уходила. Наташа училась на своих ошибках. Пережигала травы, недодерживала, пересаливала, недосаливала. Но постепенно рука набилась. Она уже знала: — От простуды — зверобой с малиной (малину Лада дала сушёную, свою, лесную). — От живота — ромашка с мятой. — От ран — примочки из тысячелистника и крапивы. — От кашля — мать-и-мачеха с душицей. — От боли — кора ивы (настаивать долго, пить маленькими глотками). Иногда Лада проверяла. Садилась напротив, закрывала глаза и говорила: — У меня голова болит. Что дашь? — Иву, — отвечала Наташа. — У меня рана гноится. — Тысячелистник и крапиву, промыть, примотать. — У меня тоска. Наташа задумывалась. Лада такого не учила. — Не знаю, — честно говорила она. — Душица, — отвечала Лада. — От тоски. И зверобой. Нервы лечить тоже надо. Наташа записывала: душица — от тоски.