Костяной Сад. Книга 1. Танцующие в костях

Глава 1. Грязная работа

Тал-Морас стоит на костях. Буквально. Каждый камень мостовой, каждая стена, каждая крошка земли впитала чью-то боль. Здесь мёртвые не уходят — они ждут. Шепчут. Иногда — мстят. А иногда просто плачут, потому что забыли, как выглядят живые.

Элиран родился среди этих шёпотов. Он вырос, копая могилы и слушая тех, кого зарыл. Он думал, что хуже быть не может — пока в его жизнь не вошла женщина, чей голос заставил замолчать даже мёртвых.

Но сначала была ночь. И дождь. И очередная могила.

Дождь в Тал-Морасе никогда не заканчивается.

Он просто меняет настроение — то злой, хлещущий по лицу, как пощёчина от пьяного отца, то усталый, моросящий, въедливый. Такой пробирает до костей незаметно, но насквозь. Сидишь потом у огня час — всё равно внутри сырость, всё равно кажется, что в лёгких плесень завелась.

Элиран давно перестал замечать эту вечную влажность.

Когда ты копаешь могилы десять лет, вода становится такой же частью тела, как руки или ноги. Она пропитала одежду, кожу, мысли. Иногда ему казалось, что если его разрезать, из вен потечёт не кровь, а та самая дождевая вода — серая, холодная, с привкусом гниющих листьев.

Лопата вошла в землю с привычным хлюпающим звуком.

Элиран нажал ногой на черенок, вдавил глубже, вывернул ком грязи. Глина налипла на лезвие тяжёлым, жирным слоем. Придётся чистить. Опять.

— Давай, старик, — пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к тому, кто лежал сейчас в деревянном ящике в трёх шагах от ямы. — Ещё чуть-чуть. Не задерживай меня.

Покойник, разумеется, не ответил.

Он вообще молчал — и это было странно.

Элиран остановился, опёрся на лопату, прислушался. Обычно к этому моменту — когда яма уже по пояс, когда дождь затекает за воротник, а пальцы немеют от холода — мёртвые начинали шептать. Кто-то благодарил за последний приют. Кто-то проклинал весь белый свет. Кто-то просто бормотал бессвязно, как пьяный, повторяя имена давно умерших детей или несбывшиеся мечты.

Элиран привык к этому хору. Научился отсеивать лишнее, как шелуху от семечек.

Но этот… этот молчал.

Элиран обернулся к гробу.

Обычный ящик. Сосна. Дешёвая. Для бедняков Дом Соловьёв не тратится на дуб и бронзу. Даже если покойница — их кровь, пусть и дальняя. Даже если её нашли с перерезанным горлом в собственной постели.

— Эй, — позвал Элиран негромко. — Ты как там?

Тишина.

Он подошёл ближе. Дождь барабанил по крышке гроба, стекал ручьями, смывая свежие опилки. Элиран положил ладонь на мокрое дерево. Закрыл глаза.

Ничего.

Пустота.

Такого не бывает. Даже если человек умер во сне, даже если смерть была мгновенной — что-то остаётся. Осколок чувства. Обрывок мысли. Искра, которая ещё теплится, пока тело не истлело окончательно.

А здесь — будто провал. Будто её вообще никогда не существовало.

Элиран отдёрнул руку. Холод пробежал по позвоночному столбу, и это был не тот холод, что от дождя.

— Ну и ладно, — сказал он гробу. — Не хочешь говорить — твоё право. Я своё дело сделаю.

Он вернулся к яме и продолжил копать.

Рассвет в Тал-Морасе — понятие условное.

Небо просто становится чуть светлее, переходя из чернильно-чёрного в мышино-серое. Солнца не видно никогда — его закрывает плотная пелена облаков, которая висит над городом круглый год. Говорят, раньше было иначе. Говорят, до Войны Богов здесь цвели сады и дети бегали босиком по тёплой траве.

Элиран в эти сказки не верил.

Он верил только в лопату, в настойку из коры костяного дерева (без неё голоса мёртвых сводили с ума) и в то, что рано или поздно каждый оказывается в его саду.

Костяной сад.

Так называли это место. Официально — Городское Кладбище Тал-Мораса, Третий сектор, для бедноты и безродных. Но люди звали его Костяным садом из-за деревьев, которые росли здесь испокон веков. Белые, как слоновая кость, с чёрными листьями, они тянули ветви к небу, словно мёртвые руки, молящие о пощаде. Их корни уходили глубоко в землю — туда, где лежали те, кто не дождался правосудия, не дождался любви, не дождался ничего, кроме червей и забвения.

Элиран сидел на крыльце сторожки и пил настойку.

Маленькая жестяная фляга всегда была при нём. Глоток — и голоса стихают, отступают на задний план, превращаются в едва слышный шум, как прибой вдалеке. Цена — ломота в костях и чёрные пятна на внутренней стороне предплечий, которые с каждым годом становились всё больше.

Велена говорила, что кора убивает его медленно.

Элиран отвечал, что без неё голоса убьют быстро.

Велена была здесь единственной, с кем он вообще разговаривал. Старая настоятельница Костяного сада, сухая, как ветка, с глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы ещё чему-то удивляться. Она жила в такой же сторожке, только с другой стороны кладбища, и выходила только по ночам — собирать кору, шептаться с деревьями, хоронить тех, у кого не осталось даже имени.

— Допивай и иди в город, — раздался её голос за спиной.

Элиран не обернулся. Он знал, что Велена умеет появляться бесшумно — дар тех, кто полжизни провёл среди мёртвых.

— Зачем?

— Дом Соловьёв прислал человека. Требуют расследования.

— Я могильщик, а не стражник.

Велена обошла его и встала напротив, закрывая обзор на серое небо. Её лицо напоминало высушенную кору тех самых деревьев — та же глубокая морщинистость, тот же оттенок старой слоновой кости.

— Элинор из Дома Соловьёв нашли мёртвой сегодня ночью. Ты её вчера закапывал.

Глава 2. Леди, которая не поёт

Сирена проснулась от собственного крика.

Это был не тот крик, который слышат окружающие — нет, она давно научилась держать всё внутри. Крик рвался из груди беззвучно, застревал в горле колючим комом, оставлял после себя только сбитое дыхание и липкий страх на коже.

Тот же сон. Снова.

Она стоит на краю обрыва. Внизу — чёрная вода, в которой отражаются костяные деревья. Из воды тянутся руки — десятки, сотни рук — бледных, мокрых, с длинными пальцами. Они зовут её. Шепчут: «Спустись к нам, спой для нас, мы так хотим услышать твой голос». Она хочет убежать, но ноги не слушаются. Руки уже касаются её щиколоток, холодные, скользкие...

И тут она просыпается.

Сирена села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. За окном — серый рассвет, дождь барабанит по стёклам, как всегда. Монотонный, убаюкивающий звук. Для кого-то он был бы успокаивающим. Для неё — напоминанием, что свобода заканчивается за этим окном, а за ним только дождь и туман и никогда — солнце.

— Госпожа, вы проснулись?

Голос за дверью. Лира, служанка. Преданная, тихая, незаметная. Единственная, кто знал, что Сирена иногда плачет по ночам, но никогда не спрашивала почему.

— Да, — ответила Сирена. Голос сел, пришлось откашляться. — Входи.

Лира вошла с подносом — тёплое молоко с мёдом, тонкое печенье, яблоко. Завтрак аристократки, которая не имеет права быть голодной. Сирена взяла кружку, просто чтобы занять руки. Есть не хотелось.

— Ваша матушка просила передать, что после завтрака ждёт вас в малой гостиной, — сказала Лира, поправляя шторы. — Прибудет гость из Дома Цепей.

Сирена замерла. Кружка дрогнула в руках.

— Малеус?

— Да, госпожа. Лорд Малеус.

Тишина повисла в комнате тяжёлым одеялом. Лира делала вид, что занята шторами, но краем глаза следила за хозяйкой. Она знала, что это значит. Весь дом знал.

Дом Цепей сватается к наследнице Дома Соловьёв. Политический союз. Две силы объединяются. Город замер в ожидании.

— Хорошо, — сказала Сирена ровно. — Передай, что я приду.

Лира кивнула и выскользнула за дверь.

Сирена отставила кружку, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь стекал по ту сторону, размывая очертания города внизу. Где-то там, в тумане, был Костяной сад. Где-то там жили мёртвые. Иногда ей казалось, что мёртвые — единственные, кто не хочет от неё ничего, кроме тишины.

А живые... Живые хотели её голоса.

Сирена помнила тот день, когда впервые услышала, как поёт её мать.

Ей было шесть лет. Они сидели в гостиной, и мать разговаривала с купцом из дальних земель — тот привёз ткани, требовал плату, грозил судом. Мать улыбалась, кивала, а потом вдруг запела. Тихо, почти неслышно, мелодия струилась между словами, обволакивала, усыпляла.

Сирена не понимала, что происходит, пока не увидела лицо купца. Гнев сполз с него, как воск с горящей свечи. Глаза стали пустыми, мягкими, почти детскими. Он согласно кивал на каждое слово матери, подписал бумаги, отдал ткани почти даром и ушёл с улыбкой идиота.

— Что ты с ним сделала? — спросила Сирена вечером.

Мать поправила причёску, глядя в зеркало. В её глазах не было ни тени сомнения или вины.

— То, что должна была сделать, девочка. Наш дар — не игрушка. Это оружие. Ты научишься им пользоваться, когда придёт время.

— А если я не хочу?

Мать обернулась медленно, очень медленно. В её взгляде было что-то, от чего у Сирены похолодело внутри.

— Не хочешь? Глупая девочка. У нас нет выбора. Наш голос — единственное, что защищает наш Дом. Ты будешь петь, когда я скажу. Ты будешь любить, когда я скажу. Ты будешь жить так, как нужно Дому. Иначе ты бесполезна. А бесполезных в нашем роду не бывает.

Сирена не поняла тогда последнюю фразу. Поняла позже, когда её тётка — та, что отказалась использовать дар — "случайно" упала с лестницы и сломала шею.

Никто не расследовал. Никто не спрашивал. В Доме Соловьёв несчастные случаи случались только с теми, кто перечил.

Сейчас Сирене было двадцать. Она умела петь так, что мужчины падали к её ногам, а женщины завидовали до умопомрачения. Она умела петь так, что враги становились друзьями, а друзья — рабами. Она умела петь так, что могла заставить любого сделать что угодно.

И ненавидела себя за это.

Каждая нота, спетая с магией, оставляла в душе маленькую трещину. С каждым разом трещин становилось больше. Сирена боялась, что однажды она проснётся и поймёт, что внутри не осталось ничего, кроме пустоты. Что она стала такой же, как мать — красивой куклой с мёртвыми глазами и голосом, который умеет только манипулировать.

Поэтому она почти не пела.

Поэтому она молчала.

Поэтому служанки шептались за её спиной: «Леди-которая-не-поёт». Прозвище приклеилось намертво.

Прежде чем идти к матери, Сирена зашла в другую комнату.

Дверь в конце коридора, обитая тканью, чтобы приглушить звуки. Комната, где всегда горели свечи — даже днём. Где пахло лекарствами и чем-то сладковатым, от чего щипало в носу.

Лиандра сидела в кресле у окна и смотрела на дождь.

Ей было пятнадцать. Три года назад у неё проснулся дар — слабый, почти незаметный, как у многих в роду. Но что-то пошло не так. Вместо того чтобы усиливаться, дар начал вытягивать из неё жизнь. Кожа Лиандры становилась прозрачной, почти стеклянной. Сквозь неё проступали голубые вены, и иногда казалось, что видно, как бьётся сердце.

Тенетная Болезнь. Так называли это лекари. Постепенное истончение границы между живым и мёртвым. Лиандра видела призраков. Разговаривала с ними. Иногда — улыбалась им, словно старым друзьям.

Глава 3. Та, что видит слишком много

Лиандра проснулась оттого, что кто-то дышал ей в ухо.

Она не открывала глаза. Просто лежала неподвижно, считая удары сердца. Раз, два, три, четыре... Дыхание за спиной было холодным, без запаха, без звука — только лёгкое движение воздуха, которое мог почувствовать только тот, кто уже одной ногой стоит на той стороне.

— Агнесс, — сказала Лиандра тихо, не оборачиваясь. — Ты опять здесь.

— Скучно, — ответил голос. Тонкий, детский, с присвистом, будто говорящая нахлебалась воды. — Ты долго спишь. Я жду.

Лиандра открыла глаза.

В комнате было серо — утро или вечер, она никогда не могла определить точно. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. В углу, на подоконнике, сидела девочка.

Агнесс.

Ей было лет десять на вид, но Лиандра знала, что она умерла больше ста лет назад. Утонула в реке, когда играла на берегу. Теперь она была Тенетом — призраком, привязанным к месту гибели, но почему-то забредшим сюда, в особняк Дома Соловьёв, и привязавшимся к Лиандре.

Агнесс была полупрозрачной, как и всё в мире мёртвых. Сквозь неё просвечивала стена, серая штора, дождь за окном. Но глаза у неё были настоящие — большие, тёмные, с расширенными зрачками. Глаза утопленницы.

— Ты опять не спала? — спросила Агнесс, склонив голову набок. Вода стекала с её волос на подоконник, хотя на самом деле воды не было — это только Лиандра видела.

— Спала, — ответила Лиандра, садясь в кровати. Тело слушалось плохо, как всегда по утрам. Кости казались чужими, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. — Просто ты меня разбудила.

— Ты всегда говоришь, что я тебя бужу, — надулась Агнесс. — А я просто сижу. Я тихо.

— Ты дышишь мне в ухо.

— Я не дышу. Я мёртвая.

Лиандра вздохнула. Спорить с Агнесс было бесполезно — она всегда находила логику в своей нелогичности.

Она встала, накинула халат — тёплый, шерстяной, который сестра привезла откуда-то с юга, где ещё остались настоящие овцы. Подошла к окну. Агнесс подвинулась, освобождая место, но не слезла — она вообще редко слезала с подоконника, словно боялась упасть в воду, которой не было.

— Сегодня будет важный день, — сказала Агнесс таинственно.

— Почему ты так думаешь?

— Я видела. Приходил страшный дядя. От него пахнет цепями и кровью.

Лиандра нахмурилась. Малеус. Значит, он уже здесь.

— А ещё приходил другой, — продолжала Агнесс. — От него пахнет землёй. Мокрой землёй и костями. И он... он слышит нас.

Лиандра резко обернулась.

— Что?

— Ну, нас. Мёртвых. Он слышит, когда мы говорим. Не так, как ты — ты видишь. Он слышит. Это редко, да?

Лиандра смотрела на Агнесс, и внутри неё разрасталось странное чувство. Человек, который слышит мёртвых. Она знала таких только по легендам — Хранители Костяного сада, могильщики, которые принимали последние слова уходящих.

— Как его зовут? — спросила она.

— Не знаю. Но он понравился твоей сестре.

— Сирене?

— Ага. Она смотрела на него не так, как на других. Не как на вещь.

Лиандра отвернулась к окну, чтобы Агнесс не видела её лица. Она улыбалась. Впервые за долгое время — улыбалась.

Значит, сестра нашла кого-то живого. Настоящего.

— Агнесс, — сказала она тихо. — Ты можешь за ним последить?

— За тем, от которого пахнет землёй?

— Да. Если он опасен для Сирены — скажи мне.

— А что я получу?

Лиандра посмотрела на девочку. Та смотрела с хитринкой в глазах — насколько вообще может быть хитрым призрак, утонувший сто лет назад.

— Что ты хочешь?

— Спой мне, — попросила Агнесс. — Как тогда. Ту песню, без слов. Мне нравится, как звучит твой голос. Он тёплый.

Лиандра кивнула. Она не умела петь, как сёстры из Дома Соловьёв — её дар был другим, сломанным. Но иногда, когда никто не слышал, она напевала мелодии, которые приходили к ней во сне. Агнесс говорила, что они похожи на шум реки.

— Хорошо, — сказала Лиандра. — После.

Агнесс кивнула и растаяла — просто исчезла, оставив после себя только влажное пятно на подоконнике, которое тут же высохло.

Лиандра осталась одна.

Она смотрела на дождь и думала о том, что мир живых и мир мёртвых всё больше сливаются для неё в одно. И что однажды она, возможно, не захочет возвращаться обратно.

Спускаться к завтраку Лиандра не любила.

Во-первых, там всегда было много людей, а люди — шумные, пахнущие потом и духами, с их быстрыми мыслями и громкими чувствами. Для Лиандры это был какофония, от которой болела голова.

Во-вторых, там была мать.

Леди Морвен не одобряла болезнь Лиандры. Не потому что жалела дочь — а потому что это был позор для Дома. Наследница, которая видит призраков и тает на глазах. Что скажут другие Дома?

Поэтому Лиандра завтракала у себя.

Лира, служанка, приносила поднос с едой — всегда одну и ту же: овсяная каша с мёдом, яблоко, тёплое молоко. Лиандра ела без аппетита, просто чтобы поддерживать тело, которое всё равно угасало.

Сегодня поднос принесла не Лира.

В дверь постучали — коротко, уверенно. И, не дожидаясь ответа, вошла Сирена.

Лиандра улыбнулась. При виде старшей сестры внутри всегда разливалось тепло. Сирена была единственной, кто не боялся её болезни, не морщился от её разговоров с пустотой, не пытался сделать вид, что всё нормально. Она просто была рядом.

— Ты уже встала? — спросила Сирена, ставя поднос на столик у кровати. — Я думала, ты ещё спишь.

— Агнесс разбудила.

Глава 4. Тот, кто куёт цепи

Малеус проснулся за час до рассвета.

Он всегда просыпался за час до рассвета — даже в детстве, даже когда мог позволить себе поспать дольше. Тело само знало, когда нужно вставать. Тело, закованное в дисциплину с пяти лет, когда отец впервые привёл его в тюрьму и сказал: «Смотри. Запоминай. Это наша работа».

Сейчас Малеусу было тридцать два. Он возглавлял Дом Цепей уже восемь лет — с тех пор как отец умер от «проклятия Камня» (так в роду называли постепенное окаменение сердца, которое наступало у всех, кто слишком долго смотрел на чужую боль).

Малеус не боялся окаменеть. Он считал, что уже родился таким.

Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. В комнате было темно — окна выходили во внутренний двор, куда никогда не заглядывал даже серый свет Тал-Мораса. Только масляная лампа горела в углу, оставляя большую часть пространства в тени.

Малеус любил тень. В тени не видно лишнего.

Он встал, подошёл к умывальнику. Ледяная вода обожгла кожу, но он даже не вздрогнул. Привык. Вода в Тал-Морасе всегда была ледяной — как и всё остальное.

В зеркале отразилось его лицо.

Красивое. Мать часто говорила, что он красивый — слишком красивый для мужчины, слишком правильный для палача. Высокие скулы, прямые брови, тонкие губы, которые редко улыбались. Глаза — стальные, с холодным блеском, который пугал даже его собственных людей.

Малеус смотрел на своё отражение и видел не лицо, а маску. Маску, которую он надел так давно, что забыл, что под ней.

— Сегодня важный день, — сказал он своему отражению. Голос звучал ровно, без эмоций. — Ты получишь её.

Отражение молчало. Оно всегда молчало.

Малеус отвернулся и начал одеваться.

Форма Дома Цепей была проста и сурова: тёмно-серый мундир без украшений, высокие сапоги, тяжёлый пояс с инструментами. На груди — герб: скованные руки на фоне пламени. Символ того, что Дом держит в узде тех, кто не может сдержать себя сам.

Малеус застегнул последнюю пряжку, поправил воротник. Взглянул на часы — механические, редкие в Тал-Морасе, привезённые отцом из дальних земель. До рассвета сорок минут.

Времени достаточно, чтобы зайти к нему.

Тюрьма Дома Цепей находилась под особняком — глубоко под землёй, там, где даже крысы не выживали без помощи магии. Три уровня. На первом — мелкие преступники, воры, должники. На втором — те, кто ждёт суда Совета. На третьем...

На третьем были те, кого не должно существовать.

Малеус спускался по винтовой лестнице, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, влажнее, пропитаннее запахом сырости и чего-то ещё — металлического, сладковатого. Кровь здесь была частью интерьера.

Стражники у дверей третьего уровня вытянулись при его появлении. Малеус прошёл мимо, даже не взглянув на них. Он шёл к дальней камере — той, где держали особого гостя.

— Открыть, — бросил он.

Лязгнули засовы. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась.

Внутри было темно. Малеус сделал знак, и стражник зажёг факел.

Человек в камере был прикован к стене цепями — не простыми, а с магической вязью, которая не позволяла использовать дар. Он висел на них, едва касаясь ногами пола, оборванный, грязный, с запёкшейся кровью на лице.

Но глаза — глаза горели.

— Доброе утро, — сказал Малеус, присаживаясь на табурет напротив. — Как спалось?

Человек сплюнул кровь на пол.

— Иди к Бездне, Малеус.

— Уже был. Скучно. Расскажи лучше, что ты видел в катакомбах.

Человек усмехнулся. Зубы у него были сломаны, но усмешка вышла почти торжествующей.

— Ничего.

— Врёшь.

— А ты докажи.

Малеус вздохнул — скорее для вида, чем от реальной усталости. Он достал из-за пояса небольшой инструмент — тонкий, с загнутым концом. Показал человеку.

— Ты знаешь, что это?

Человек сглотнул, но взгляда не отвёл.

— Знаю.

— Хорошо. Тогда ты знаешь, что я не отстану. Ты видел вход в нижние катакомбы. Ты видел символы на стенах. Ты видел их. Говори.

— Они вернутся, — прошептал человек. В его глазах мелькнуло что-то странное — не страх, а надежда. — Они вернутся и сожгут ваш Дом дотла.

— Кто?

— Туманы. Дом Туманов.

Малеус замер. Внутри что-то дрогнуло — впервые за долгое время. Не страх. Интерес.

— Ты видел их?

— Видел. Во сне. В видениях. Они приходят ко мне по ночам и обещают свободу.

— Ты сумасшедший.

— Может быть. Но ты всё равно меня боишься.

Малеус поднялся, убрал инструмент. Подошёл ближе, наклонился к самому уху человека.

— Я никого не боюсь, — прошептал он. — Но если ты прав — ты мне пригодишься. Живой или мёртвый — неважно. Мёртвые тоже говорят, если знать, как спросить.

Он вышел из камеры, не оглядываясь.

Человек за его спиной засмеялся — тихо, надрывно, безумно.

Поднявшись наверх, Малеус прошёл в свои личные покои, где уже был накрыт завтрак. Простая еда: мясо, хлеб, вода. Ни вина, ни излишеств. Он не доверял тому, что могло затуманить разум.

За едой он читал донесения.

Совет собирался сегодня обсудить убийство Элинор из Дома Соловьёв. Дом Воронов требовал независимого расследования. Дом Камней молчал — они всегда молчали, если не касалось их напрямую. Дом Туманов... Дома Туманов не существовало официально, но Малеус знал то, чего не знали другие.

Отец рассказывал ему перед смертью.

— Они не исчезли, — хрипел старик, лёжа в постели, сжимая руку сына. — Они спрятались. Ждут. Их сила не умерла — она ушла в тень. И однажды они вернутся, чтобы забрать своё.

Глава 5. Вход во тьму

Элиран пришёл за ней до рассвета.

Он стоял у чёрного входа особняка Дома Соловьёв — того, которым пользовались слуги и доставщики, — и ждал. Дождь моросил, как всегда, пропитывая его старый плащ, стекая за воротник. Он не двигался. Он умел ждать.

За эти сутки он почти не спал.

После разговора с Лиандрой Элиран вернулся в Костяной сад, но лечь не смог. Голоса мёртвых сегодня были особенно навязчивыми — они чувствовали его возбуждение, его страх, его надежду. Они тянулись к нему, как мотыльки к огню, и Элирану пришлось выпить вдвое больше настойки, чтобы заткнуть их.

Он думал о ней.

О Сирене.

О том, как она смотрела на него в комнате Элинор. Как улыбнулась — впервые, кажется, за долгое время. Как сказала: «Я пойду с вами».

Глупая. Опасная. Прекрасная.

Он не должен был брать её с собой. Знал это твёрдо. Катакомбы — не место для изнеженных аристократок, даже таких смелых, как она. Там темно, там сыро, там обитают вещи, от которых у живых стынет кровь.

Но она смотрела на него так, словно от этого зависела её жизнь. И он понял: если запретит — она пойдёт одна. А одна она не выживет.

Дверь скрипнула.

Сирена выскользнула из особняка бесшумно, как тень. На ней был тёмный плащ с капюшоном, скрывающий фигуру, и высокие сапоги — не те изящные туфельки, в которых она принимала гостей, а настоящая обувь для грязи.

— Вы пришли, — сказала она, останавливаясь в шаге.

— Я обещал.

— Я думала, передумаете.

— Я никогда не передумываю.

Она подняла на него глаза. В сером свете раннего утра её лицо казалось почти прозрачным — бледное, с тёмными кругами под глазами. Она тоже не спала.

— Вы готовы? — спросил Элиран.

— Нет. Но пойду.

— Честно.

— Я всегда честна. Это мой недостаток.

Он усмехнулся — коротко, почти неслышно.

— Тогда идёмте. Тьма ждать не будет.

Катакомбы Тал-Мораса начинались там, где кончался город.

Старый склеп на окраине, у подножия скалы, давно заброшенный и забытый. Никто не приходил сюда — даже нищие боялись этого места. Говорили, что здесь обитают духи тех, кто строил город, и что они не любят живых.

Элиран знал, что это правда.

Он остановился у входа — массивной каменной плиты, наполовину вросшей в землю. Провёл рукой по поверхности. Под пальцами — холод, сырость, древняя резьба, почти стёртая временем.

— Что это? — спросила Сирена, подходя ближе.

— Символы. Предупреждения.

— О чём?

— О том, что сюда лучше не соваться.

Она посмотрела на него. В её глазах не было страха — только решимость.

— Мы всё равно пойдём.

— Знаю.

Элиран достал из мешка факел, высек огонь. Пламя вспыхнуло, осветив его лицо — усталое, сосредоточенное, с глубокими тенями под глазами.

— Держитесь близко, — сказал он. — Очень близко. Если что-то пойдёт не так — бегите к выходу. Не оглядывайтесь. Не ждите меня.

— Я не брошу вас.

— Бросите. Если хотите выжить.

Она хотела возразить, но он уже начал спускаться.

Лестница уходила вниз — крутая, скользкая, вырубленная прямо в скале. Ступени стёрлись за сотни лет, и каждый шаг приходилось делать осторожно, чтобы не поскользнуться.

Сирена шла за ним, держась за стену. Пальцы скользили по влажному камню, покрытому какой-то слизью. Воздух с каждым шагом становился тяжелее, холоднее, пропитаннее запахом древности и разложения.

— Сколько лет этим катакомбам? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

— Больше, чем городу. Говорят, их вырубили те, кто жил здесь до людей.

— До Домов?

— До всего.

Они спускались молча. Только звук шагов и дыхания нарушали тишину — и ещё что-то. Что-то, что Сирена не могла определить. Шёпот? Дыхание? Шаги где-то далеко?

— Вы слышите? — спросила она.

— Всегда слышу, — ответил Элиран, не оборачиваясь. — Здесь много мёртвых.

— Они опасны?

— Не все. Некоторые просто... застряли.

— Как Элинор?

— Нет. Элинор не застряла. Её стёрли. Это хуже.

Сирена хотела спросить, что это значит, но в этот момент лестница кончилась.

Они стояли на пороге огромной пещеры.

Пещера была такой большой, что факел не доставал до противоположной стены. Свет выхватывал только ближайшие предметы — сталактиты, свисающие с потолка, груды камней, и...

— Боги, — выдохнула Сирена.

Кости.

Они были везде.

Вмурованные в стены, сложенные в нишах, разбросанные по полу. Черепа смотрели пустыми глазницами, рёбра торчали, как частокол, позвонки рассыпались под ногами.

— Это... кладбище? — спросила она.

— Это строительный материал, — ответил Элиран мрачно. — Те, кто строил эти туннели, не утруждали себя захоронениями. Мёртвые были просто... камнем.

Сирена почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она видела смерть — в своём Доме умирали часто, особенно те, кто не угодил матери. Но чтобы так... чтобы кости были просто материалом...

— Дышите глубже, — сказал Элиран, заметив её состояние. — И не смотрите по сторонам. Смотрите на меня.

Она посмотрела на него. В свете факела его лицо казалось высеченным из того же камня, что и эти стены. Твёрдым. Надёжным.

— Пойдём, — сказал он и протянул руку.

Сирена взяла её, не думая.

Его ладонь была тёплой — удивительно тёплой для человека, который живёт среди мёртвых. Грубой, с мозолями, но тёплой.