Кот Бархат

Меня зовут Бархат. Люди дают еще много имен и я, честно признаться, совершенно не против! Бариком я становлюсь, когда чешут за ухом, а в «Кыш!» превращаюсь, когда хочу сдвинуть кружку со стола. Кстати, делаю я это отнюдь не от скуки. Мне есть, что сказать.

Мои люди — Он и Она. Она пахнет хлебом и лаской, а он — чем-то уставшим, стальным. Я люблю их. Люблю не громким лаем или излишней преданностью. Люблю тихим, взаимным и глубоко уважаемым чувством, поэтому и пытаюсь спасти.

Всё началось три луны назад.

Я всегда знал, что ночь — это не только про темноту. У кошек есть особенность. Третье веко, сквозь которое мы видим Изнанку. Вы, люди, смотрите в пустой коридор и боитесь идти, а мы, обычные кошки, видим, как мимо скользит что-то длинное и голодное. Оно уходит и вы, набравшись смелости, идете вперед. Обычно те, из Изнанки, неохотно переступают порог дома. Обычно.

В ту ночь я дремал на кровати, в ногах. Ухо уловило звук, но природа его была непонятна. Странно, ведь обычно звуки я различал хорошо: как скребётся за плинтусом мышь, как тикает сердце людей, как приближается буря. Это было нечто иное. Тишина поломалась.

Я открыл глаза. Они стояли в коридоре. Трое.

Их нельзя описать словами. Причина в том, что слова придумали люди, но эти же люди не должны видеть тех, кого видел я. Скажу так: представьте мокрую гнилую тень, которая забыла, от чего отбрасывается. У них не было лиц, но были места, где они могли располагаться. Нет, от них пахло не смертью. Хуже. Пахло забвением.

Самый распространившийся сделал шаг к спальне. Его нога — или то, что служило ногой — ступила на ковёр. В один миг на ковре выступило пятно. Он начал гнить. В воздухе пахнуло старой водой, какой-то ржавчиной.

Они шли к ней, к моей женщине. Она спала на боку, раскидав по подушке волосы. Он храпел, отвернувшись к стене.

Я не раздумывал.

Выгнул спину и шерсть встала дыбом, распушился хвост. Я должен был казаться страшным и большим. Из горла вырвался звук, какого я ранее от себя не слышал. Это был первобытный ужас, обёрнутый в яростный рев. Я прыгнул между кроватью и Теми. Они остановились. В них мало что можно было разглядеть, но я увидел любопытство. Я знал — они не боятся. Они удивлены. Маленький зверь, полный горячей крови и короткой жизни, посмел заслонить собой заветный корм.

Я шипел, показывал когти — острые серпы, которыми еще вчера вспарывал диван. К моему огорчению, на них это не действовало и тогда мне пришлось сделать единственное, на мой взгляд верное решение. Я бросился к двери, встал на задние лапы, задрав передние царапал, скрёб и бил ими.

— Проснитесь, люди! — кричал я. — Проснитесь! Зажгите свет!

Она заворочалась. Слава девяти жизням, Она проснулась!

— Бархат? — спросила спросонья. — Что с тобой, глупый?

Она встала. Прошла сквозь одного из Них. Сквозь. Я видел, как её теплое, живое тело прошло через холодный сгусток Изнанки. Они не могут тронуть нас, пока мы не увидим их по-настоящему? Не знаю. Коты этого не знают. Она зевнула и открыла дверь.

— Хочешь выйти?

Я глянул в коридор, а там — еще двое. Все пятеро таились и ждали. Попятился, прижал уши. Смотрел на Их пустые лица и чувствовал, как меня накрывает понимание — Они хотели внутрь. Нет, не в дом. В Неё! В Её сны и Её мысли.

— Выходи, если хочешь, — она устало повернулась, чтобы лечь обратно.

И тут я осознал. Они не могут войти в спальню, пока Она не сделает выбор. Дверь открыта — но я не выхожу. Я стою на пороге и, растопырив лапы, вжимаюсь когтями в пол, чтобы меня не утащили наружу.

— Закрой! — крикнул я в отчаянии. — Закрой! Закрой дверь, глупая женщина! Не впускай их!

Она вздохнула, взяла меня на руки — грубо, по-человечески. Прижала к груди. Сердце её билось ровно, как ничего и не было. Я жался шкурой к теплой коже и видел, как Оно отступает.

— Вечно ты шумишь по ночам, — прошептала Она. — Может, тебе завести друга?

— Какого к черту друга? — я начал вырываться. — Отпусти!

Она поставила меня на пол, погладила и закрыла дверь. Закрыла, прямо перед жуткой рожей. Я, конечно, успокоился, но бдел. Это была не победа. Это было отступление.

С тех пор прошло три луны. Луна растет, стареет, но это неизменно. Каждую ночь они продолжают возвращаться. Я вижу их и чувствую тот запах. Иногда, сквозь сон я слышу — они скребут когтями по окну.

Я стал реже уходить в глубокий сон. Исхудал и потерял немало шерсти. Мои люди гладят, приговаривая: «Старый Бархат, годы берут свое». А я кричу им, кричу, что они в опасности. Сопровождаю ночью в туалет, слежу и жду беды. Я вожу их по квартире, прошу открыть все двери. Проверяю и гляжу в любящее, неспособное понять лицо. Умоляю: «Ну посмотри же! Ну увидь! Ну не будь ты такой дурой!»

Нет, они видят только ночного кота, которому лишь бы нервы потрепать.

Но я не хочу трепать нервы! Я хочу Их защитить! Я хочу, чтобы они поняли: монстры уже здесь и единственное, что держит Их за порогом — это маленький, но удивительно храбрый кот, которому сложно бороться одному.

Сегодня ночью распространившийся подошёл вплотную. Я лежал у изголовья. Он навис надо мной, и я впервые разглядел: там, где у людей глаза — у него нет ничего, но там, где у людей рот — у него движение. Он прошептал. Я понял этот шепот, разобрал.

«Когда ты умрёшь, маленький герой, мы войдём. Они даже не проснутся».

Я смотрел на спящее лицо своей женщины и Его руку, свисавшую с кровати. Решил, что умру не скоро. Прижался к Её щеке. Мурлычу, перекрывая собственный страх. Мурлычу так громко, как только могу. Опыт показал, что кошачье мурлыканье — не простая вибрация. Это древняя молитва, песня света в частоте, которую они ненавидят. Монстр отступил на шаг, но я продолжаю петь. До рассвета осталось немного. Если кто-то читает эти строки — прошу, не выгоняйте кричащего в пустоту кота.

Я ошибся. Они не просто ждали моей смерти. Они учились. На четвертую луну я заметил, как изменился распространившийся. Он едва ли научился касаться. Теперь, когда существо проходит сквозь стену, на обоях остается серебряная полоса — как если бы кто-то провел по ним лезвием. Они не видят этих полос. Они говорят: «Старые обои, надо клеить». А я вижу, как они растут.