Кот и Цветок

Пролог. Руны, стекло и духи (Мао)

Он ненавидел, когда вмешивались в геометрию.

Руническая печать на полу тёмного подвала выглядела безупречно: круг, внутри — узлы, насечки, изгибы, по краям символы древного ведмовского языка. Переплетение линий, где каждая была не линией, а договором с миром.

Под ногами — холод бетона. В воздухе — запах воска, горелых трав, свежих чернил… нет, не дешёвых искусственных, а настоящих — из железы каракатицы.

Он прикрыл один глаз.

Главная входная дверь была заперта на замок.

В окошке висела вывеска «Закрыто», выведенная витиеватым шрифтом.

Камеры наблюдения, показывали пустые залы.

На часах — 22:40

Днём, на первом и главном этаже его маленькой «Магической Лавки», продавали "аромамасла для гармонизации", травяные чаи, дешёвые китайские побрякушки и сувениры... На книжных стеллажах — аккуратно расставленная чушь: эзотерика всех сортов, гадания, астрология, магия кристаллов и конспирология а-ля «Анунаки прилетели с Нибиру и построили пирамиды».

То есть, товар для "обычного" человеческого покупателя.

А вот на втором этаже — вещи были по-честнее и опаснее.

Зелья и яды – из веществ которые даже не описала наука. Ну, по крайней мере, наука людей.

На полках и в холодильниках хранились кровь и части тел редких экзотических существ — опять же, не известных исключительно человеческой науке.

А среди книжных полок, витрин, и на стеллажах стояли старые, вековые гримуары, свитки и магические артефакты. Некоторые напоминали роскошные украшения, другие — предметы, чьё назначение и функция на первый взгляд были совершенно непонятны.
Одним словом — товары для «особых» покупателей. Ведьм

А в подвале?

Где он был сейчас.

В подвале проводились запретные эксперименты и творились чудеса магии. И… здесь же стоял его любимый игровой компьютер. Потому что—
А почему, собственно, и нет?
Он взрослый, самостоятельный, независимый мужик. Пятьсот с лишним лет.
В кавычках.

Так что он имел полное право устраивать в собственном доме комнату для своих «хобби» — там, где ему вздумается. Вот.

​Он присел, и провёл пальцем по чернильной дуге. Проверил, не поползла ли грань. А она, как правило, пыталась ползти.

Мир — существо ленивое и жадное, он любит брать лишнее.

— «Давай моя хорошая, без сюрпризов. Хотя-бы в этот раз» — сказал он пустоте на русском. Своём, родном языке.

Пустота, разумеется, не ответила.

А вот Духи и тени в углу с радостью ответили бы, но он их не звал. Они, как всегда, полезли бы с советами.

Он порезал указательный палец ритуальным кинжалом и капнул кровью на особое место в печати.

Печать засветилась.

—Аса ур-Вэй! — приказал он на ведьмовском языке.

«Перенеси меня»

Ему не нужна была грубая телепортация в стиле “свернул пространство и оказался на крыше соседнего дома”. Ему нужно было чуть тоньше: тонкая настройка времени в связке с пространством — откат назад, хотя бы на пару секунд.

Эти секунды шли.

Потом минуты.

Потом уже четверть часа.

Ничего.

Он вытер испарину со лба, и промял ноюшие плечи. Встал и прошёлся по комнате, пока сново не опустился на колени.

Всё-же... Бывшая деятельность как охотник на нечисть, давала своё. Суперсила, выносливость, заживление ран, более долгий срок жизни... А к сорока уже колени не сгибались, и нос имел лёгкую кривизну, потому что его слишком часто ломали. При этом, внешность у него, всё равно была на десяточку, и с виду было не больше 28 лет. Может тридцатник.

А всё почему? Потому что на самом деле, он был не совсем хозяином своего тела. Он в нем поселился. Вынужденно.

Всё-таки бывшая профессия охотника на нечисть давала о себе знать. Суперсила, выносливость, ускоренное заживление, долгий срок жизни… А к сорока колени уже плохо сгибались, и нос имел лёгкую кривизну — его слишком часто ломали. При этом выглядел он всё равно на твёрдую десятку и с виду не старше двадцати восьми. Ну, максимум тридцати.

Почему?

Потому что на самом деле он не был полноправным хозяином своего тела. Он в нём поселился. Вынужденно.

Его нынешняя «мать» когда-то убила его прошлое тело в неравном бою, со словами:

— Покойся с миром, тёмная тварь!

Как же неприятно.

Она не знала, что под сердцем уже носит ребёнка. Идеальное тело. То, о котором он всегда мечтал.

Девять месяцев — и ещё два-три года до окончательного пробуждения.

А потом — больше тридцати лет под новым, чужим именем в стане врага под названием «Гильдия охотников».

И под строгим маминым надзором: идеальные оценки, тренировки с ранних лет, разобранная посудомойка и вынесенный мусор.

Но... пожалуй, из всех кто когда-либо дарил ему жизнь, эта женщина была самой лучшей из матерей, что у него была.

Не очередная портовая проститутка, выдавившая из себя в грязной подворотне. Не холодная аристократка из "хорошей семьи", исполнившая долг. Не очередная сумасшедшая, морящая голодом, пытющая утопить как котёнка или забить розгами до смерти... Потому что ты "подменышь".

И уж точно не задолбанная крестьянка, которая продала тебя за пару монет странной пугающей женщине — твоей будущей наставнице...

Он встпяхнул головой. Эти мысли всегда приходили не вовремя.

Устать за пять веков от чужих тел можно, но признаться в этом — нет.

Склянка стояла рядом.

Редкая смесь, добытая не деньгами, а связями, долгами и обещаниями. Он не любил обещания. Но любил инструменты.

Он поднял взгляд — и увидел, как один из домашних духов-питомцев, мелкая тень с навязчивым желанием “помогать”, запрыгнул на полку и зацепил хвостом стекло.

— Нет, — спокойно сказал он.

Дух моргнул глазёнками.

— Нет, — уже более строгим тоном предупредил он духа.

Существо сперва посмотрело на склянку, потом на него, потом опять на склянку

Пролог. Пепел и растоптанные цветы (Дзю-Хуа)

Как описать звук меча, входящего в плоть?
А потом — так же легко выходящего из неё?

Он был не звонким.
Не тем, каким его рисуют в историях уличные сказители.

Он был влажным.
Тяжёлым.
Булькающим — будто лезвие раздвигало не тело, а мешок с тёплой водой.

Она не знала слов.
Но звук запомнила.

Через деревянные решётки и рваные дыры в бумажной ширме она видела, как тело её матери упало на пол. Без вскрика — будто голос остался где-то в груди. Сине-белая роба ханьфу, аккуратно выглаженная утром, с вышитыми цветками сливы у воротника, на миг вздулась — и медленно потемнела в области сердца.

Кровь пропитывала шёлк тяжело, неохотно.
Как чай — плохую бумагу.
Меч вышел.
Спокойно.
Без спешки.
С клинка стряхнули алую кровь коротким движением — так стряхивают лишнюю тушь с кисти перед тем, как вернуть её в пенал.

Брызги прошли сквозь прорехи ширмы.

Ударили в глаза, потекли по щеке, коснулись губ.
Солёные.
Или это была её кровь — от прикушенной щеки. Она не помнила, когда начала кусать себя. Просто знала: рот должен быть закрыт.
Кричать было нельзя.
В приличном доме не кричат.
А сейчас — тем более.
Она вжалась в пол, туда, где ковры были холоднее, где пахло старым лаком. Под коленом скрипнула циновка — слишком громко. Она замерла, считая удары сердца, как учила мать, когда девочка боялась грозы.

Один.

Два.

Три.

По ту сторону ширмы послышались шаги. Не быстрые — мерные, уверенные. Половицы не скрипнули: тот, кто шёл, знал дом. Или просто знал, как ходить.
Она видела только нижний край одежды. Тёмную ткань — не крестьянскую, слишком плотную; не парадную, без вышивки. Практичную. Такую носят те, кто не хочет, чтобы его запомнили.
Кап.
Кап.
Кровь падала с клинка на пол между досками. Она растекалась медленно, цепляясь за древесные волокна, как будто и сама не хотела исчезать.
Человек остановился.
В этот миг она перестала дышать.

Ширма дрогнула — от движения воздуха, от шага слишком близко. Бумага зашелестела, и этот звук показался ей громче храмового колокола в праздник Весны. Она зажмурилась, сжала кулачки, прижала их к губам, чтобы не выдать себя дыханием.
Если не видеть —
может, и не увидят.
Мгновение тянулось, как капля воска со свечи.
Потом раздался звук, который она запомнила почти так же ясно, как первый.

Меч входил в ножны.
Сухо.
Окончательно.
Так закрывают шкатулку.
Так ставят точку в иероглифе.

Шаги развернулись. Удалились. За дверью тихо звякнул металлический засов — не захлопнулся, а был аккуратно опущен, чтобы соседи ничего не услышали.
Когда всё стихло, она вдохнула.
Воздух обжёг лёгкие. Мир вернулся сразу и целиком: запах крови, холодного железа, масла для ламп, благовоний, которые мать зажигала по вечерам перед домашним алтарём.
Она не вышла сразу.
Сидела за ширмой, как учили сидеть девочек — тихо, прямо, сложив руки. Считала трещины в полу. Запоминала узор на бамбуковых рейках. Училась молчать.
Она знала: хорошие дочери не смотрят туда, куда нельзя.
И не задают вопросов.

Она не видела его лица.
Но звук —
звук она унесла с собой.
Как уносят траур.
Как носят имя.
Навсегда.