Кpi страха

Глава 1. Исполнительный директор

Тишина в офисе после полуночи — штука особенная. Она не пустая. Она густая, как масло, и звенит в ушах остаточным гудением серверов, приглушенным шорохом уборщичьей тележки за стеной и собственным, слишком громким стуком сердца. Я дописывала последние слайды. Завтра — питч. Наш с Артёмом стартап, «Кристалл-Логистика», должен был взлететь наконец. Цифры на экране плясали идеальным, победным танцем. В углу монитора светилось время: 22:57.

Он должен был подойти. Попросил задержаться, чтобы «пройтись по цифрам без лишних глаз». Для него это значило «контроль». Артём всегда был дотошным, ответственным до паранойи.

Дверь открылась ровно в 23:00. Без стука.
— Заканчивай, — его голос прозвучал у меня за спиной, низкий и ровный, как гул трансформатора. — Поедем.

— Сейчас, — буркнула я, щелкая мышью. — Посмотри, как я оформила раздел по рискам. Тут…

Боль пришла не сразу. Сначала был звук. Глухой, приглушенный удар, каким отдается удар кулаком в тяжелую дверь. Потом — ощущение. Ошеломительное, парализующее. Нечто тяжелое и твердое с размаху обрушилось на затылок. Мир на миг погас, сменившись белой, звенящей пустотой. Внутри что-то хрустнуло — не кость, а что-то глубже, сокровеннее, сама опора под ногами, под мыслями. Я ахнула, захлебнувшись скорее не болью, а шоком от этой внезапной, чудовищной нелепости. И обернулась.

Артём стоял вплотную. На его лице не было ни злобы, ни ярости. Только сосредоточенная деловитость, с которой он всегда проверял баланс. В его руке — массивная, тяжёлая награда «За вклад в инновации», стеклянная призма в мраморном основании. На её остром угле виднелось темное, влажное пятно.

Мозг отказался понимать. Я посмотрела на призму, потом на него. Издала какой-то звук, не слово, а просто выдох с хрипом.
— Тише, Вероника, — он приложил палец к губам. — Не паникуй. Это не личное. Чистая арифметика.

Он занес трофей снова, хваткой уверенной и методичной, будто забивал кол.

На этот раз боль пришла. Настоящая. Белая, режущая, огненная. Она вырвалась из затылка и заполнила всё: зрение, слух, мысли. Я схватилась за край стола, пальцы скользнули по гладкому пластику. Графики на экране заплясали, расплылись в мазнях света. Я осела на пол, удар коленей о линолеум почти не почувствовала.

Потолок. Я видела только потолок. Решетки вентиляции, провода, ту самую лампу дневного света, которая мигала раз в месяц, и мы все никак не могли вызвать электрика. Ее мерцание теперь казалось насмешкой. Артём наклонился в поле моего зрения. Он смотрел на меня не как на человека. Как на списанный актив.
— Твоя доля, — произнес он четко, отчеканивая каждый слог, — неоправданно раздувает себестоимость. Твое присутствие в проекте отвлекает инвесторов. Ты — эмоциональная переменная. Я удаляю переменную.

Он отошел. Я слышала, как он роется в моей сумке. Скрип молнии, шуршание бумажника. Он искал флешку. С презентацией.

Нет, — хотела крикнуть я. Нет, нет, нет. Но из горла вырывался только хриплый свист. Пальцы дернулись, пытаясь доползти, остановить. Они лишь оставили на линолеуме короткие, рваные полосы, смазанные чем-то тёмным и вязким.

В глазах начало темнеть. Мерцающая лампа на потолке сузилась до крошечной, болезненно яркой точки. Последним, что я услышала, был его голос, уже от двери, спокойный, как во время планерки:
— Уборщица найдет утром. Скажут, ограбление. Не волнуйся, я позабочусь, чтобы новости подавали корректно.

Тьма нахлынула не сразу. Она подкрадывалась с краев зрения, медленно, неумолимо. И в самый последний момент, перед тем как всё оборвалось, во мне вспыхнуло нечто. Не страх. Не печаль. Чистая, бездонная, леденящая ярость. Она кристаллизовалась в мысль, острую, как осколок той самой призмы:
Доберусь. Заставлю увидеть. Заставлю почувствовать. Заставлю сгнить заживо.

Сознание вернулось вместе с голодом.

Это было не похоже ни на что из того, что я знала. Это не урчало в желудке. Это было чувство пустоты в том месте, где раньше было… я. Будто из меня вынули позвоночник, сердце, мозг — всё, что делает личностью — и оставили только оболочку, которая безумно, физически тоскует по наполнению. Тоска сводила челюсти, мутила зрение, скребла изнутри когтями. И я с ужасом поняла, чего требует эта пустота. Не пищи. Не воды. Она жаждала страха. Чужого, острого, живого страха.

Я лежала на спине. Над собой я видела не небо. Видела безумие.

Оно переливалось, как расплавленное стекло, смешанное с маслом и кровью. Фиолетово-чёрные вихри закручивались в спирали безысходной тоски. Где-то на горизонте взрывались кроваво-алые всполохи, отбрасывая резкие, дрожащие тени. Прямо над головой висело тусклое, ядовито-зелёное свечение, от которого хотелось зажмуриться. Воздух был тяжёлым, неподвижным и пах одновременно озоном после грозы, горьким миндалём и старой книжной пылью. Этот запах щекотал нёбо обещанием чего-то ужасного.

Я поднялась. Движения были странно лёгкими, будто гравитация здесь работала иначе. На мне была всё та же блузка и юбка, но ткань казалась серой, выцветшей, словно её много раз стирали с плохим порошком. Я потрогала затылок. Ни раны, ни вмятины. Только память о тяжести в руке Артёма и эта чудовищная пустота внутри, которая настойчиво, как зуд, требовала пищи.

Где я? Что это? — пронеслось в голове, но мысли были хлипкими, рвались, как паутина.

Потом я почувствовала взгляд.

Не глаза. Нечто иное — холодное, цепкое, голодное внимание, которое ползало по моей спине, по шее, пытаясь проникнуть внутрь, к той самой пустоте. Я медленно, с трудом повернула голову.

Я стояла на бескрайней равнине из чёрного, полированного стекла. Но она не была пустой. Повсюду, будто чудовищные кристаллы, из этой поверхности росли обломки. Фрагменты зданий, вырванные из контекста времени и пространства, застывшие в мучительной агонии. Прямо передо мной зияла серая бетонная стена с осыпавшейся штукатуркой, точь-в-точь как в моей старой хрущёвке. Дальше, из самой плиты, вырастал острый шпиль из ржавого металла, похожий на готический, но безжалостно голый. За ним торчала часть массивной колонны с облупившейся позолотой, как из кошмара о сталинской высотке. Всё это было слеплено в хаос, лишённый смысла, похожий на свалку архитектурных проектов после конца света.

Глава 2: Кадровый резерв

Дорога к Башне была пыткой для того, что осталось от моих чувств. Это не была дорога — это была галлюцинация, навязанная пространством, ненавидящим прямые линии и ясные цели. Я клялась, что иду прямо к той черной игле, вонзившейся в пульсирующее небо, но плиты под ногами изгибались, будто их размягчила гигантская, равнодушная волна. Они меняли текстуру без предупреждения: вот я иду по зеркально-гладкому черному стеклу, в котором отражается безумие неба; следующий шаг — уже по старому, потрескавшемуся асфальту, пахнущему пылью и старыми страхами; потом — шершавые камни, меж которыми пробивалась липкая, темная плесень, питающаяся каплями чужой тоски.

И руины. Они не просто стояли. Они дышали. Каждое здание было кристаллизовавшимся провалом, памятником тому, что не сбылось. Позже я узнаю термин: «Музей незавершённых стремлений». Прямо из равнины, как гнилые зубы гиганта, росли эти обломки утопий. Серая, давящая громада в стиле сталинского ампира, но фасад её был покрыт трещинами в форме немых криков. Рядом — лабиринт из бесконечно тиражируемых унылых балконов хрущёвок, создающий ощущение однообразного, бесконечного отчаяния. Дальше — остеклённый остов небоскрёба, его окна-глаза слепо отражали ядовитое небо, а изнутри доносился призрачный гул: шепот невысказанных офисных интриг, страх перед увольнением, гулкий стук пустых амбиций. И над всем этим, насмехаясь, висела незавершенная арка готического собора, упиравшаяся в пустоту, где когда-то должен был быть Бог.

От этих развалин исходила не просто тень, а целая экосистема низшей скорби. Я видела, как по стене хрущёвки, сливаясь с облупленной краской, ползли Зубоскрёбы — жуки размером с кошку, с панцирями цвета запекшейся ржавчины. Их лапки, касаясь поверхности, издавали не звук, а ощущение — сухой, скребущий визг прямо в подкорку. Он не раздражал уши. Он вгрызался в мысли, методично выцарапывая оттуда страх перед пустым завтра, перед днём сурка, перед бессмысленностью усилий. Они питались страхом неизвестности, и их здесь были целые колонии, словно тараканы в фундаменте мира.

Из трещин в асфальте выползали Шептуны. Не те мощные, что напали на меня вначале, а их мелкие, ущетные сородичи. Паукообразные, размером с крысу, с телами из грязной ваты и теней. Их шепот был не приказом, а назойливым, рассеянным фоном: «А вдруг не получится? Они все тебя обсуждают. Ты забыла что-то важное. Смотри, все смотрят.» Они, как мухи, питались рассеянной, бытовой тревогой. Но когда их сбивалось дюжина, их коллективный лепет начинал давить на виски, затуманивать зрение, превращаясь в противный, назойливый гул.

И самое ужасное — моя внутренняя пустота отзывалась на всё это. Каждый щелчок Зубоскрёба, каждый шёпот вызывал в той чёрной дыре внутри спазматический голод. Это было невыносимое противоречие: каждая клеточка моей новой сущности хотела закрыться, сбежать от этой чумной атмосферы, и в то же время — жаждала вдохнуть её полной грудью, поглотить, заткнуть ею зияющую рану. Этот конфликт сводил с ума сильнее любой боли.

---

Башня «СТРАХ Inc.» росла в поле зрения, пока не затмила собой всё. Вблизи она была не зданием, а архитектурным припадком, гибридом всех этих неудавшихся стилей, слепленных воедино слепыми титанами. У её основания — грубые, циклопические блоки, испещрённые клинописью древней гордыни. Выше они прорастали острыми готическими арками, которые тут же сковывались, как кандалами, стальными балками и тяжёлым бетоном сталинского ампира. Ещё выше — кривые, недостроенные этажи из стекла и ржавеющего металла, словно само здание, достигнув пика, сломалось под тяжестью собственных амбиций и начало гнить. Это была вечная стройка. Вечное, обречённое стремление вверх. Идеальная штаб-квартира для того, кто торгует страхом падения.

У её подножия кипела жизнь. Если это можно было назвать жизнью.

Это был не поток, а сточная канава вселенной. Толпа — каша из состояний и видов. Большинство — призраки, как я. Мелькали демоны-контрактники в безупречных костюмах. Выше, паря в тяжёлом воздухе, изредка проплывали статичные, слишком совершенные фигуры с крыльями цвета камня — Ангелы-Наблюдатели.

Все они двигались к множеству входов. Гигантский бронзовый портал в основании, похожий на пасть, поглощал основные толпы. Гул стоял чудовищный: слияние скрипа перьев по пергаменту, биения сердец (или того, что их заменяло), приглушённых стонов и вездесущего, мерного тик-так-тик-так — звук гигантской корпоративной машины по переработке кошмаров.

Я замерла на краю этого ада. Меня не толкали — сквозь меня просто проходили. Каждый такой мимолётный контакт был крошечным, непроизвольным актом эмоционального вампиризма. Я лишь чувствовала, как меня обкрадывают.

Голод становился нестерпимым. Он уже не скреб, а грыз, превращая мысли в белый шум.

---

Я увидела очередь. Длинную, унылую, растянувшуюся вдоль гранитной стены к одной из маленьких, неприметных дверей. Над дверью висела тускло светящаяся табличка: «Кадровый резерв. Приём по живой очереди. Незакреплённые сущности.»

Живая очередь. Ирония была настолько горькой, что я чуть не рассмеялась. Даже здесь, в аду незавершённостей, царила бюрократия.

Я влилась в хвост. Впереди стояло существо, напоминавшее сгусток влажных газет. Оно нервно перебирало листами, бубня: «Пятьдесят лет стажа мелких пакостей… а взяли только на стажировку…»

Очередь почти не двигалась. Я наблюдала. Видела, как некоторых вызывали внутрь. Видела, как другие выходили — одни с тусклым чёрным жетоном в руках, их лица становились на миг менее потерянными. Другие выходили ни с чем, и их форма начинала тут же расплываться, как дым на ветру. Их быстро уводили в сторону какие-то крысино-подобные твари в униформе. Утилизация.

Страх сменился холодной, ясной мыслью. Алёша был прав. Чтобы выжить и… продолжить, нужно было стать частью системы. Нужно было продать то единственное, что у меня было — мою ярость. Но продать дорого.

Наконец, моя очередь. За дверью — крошечная кабинка. На стене — экран. На экране — безликий силуэт.
— Идентифицируйтесь, — прозвучал синтезированный голос.
— Вероника Соколова.