Красивая страна

Красивая страна

КРАСИВАЯ СТРАНА

Рассказ

Всем труженикам горя посвящается


Ей очень хотелось помочь этому немногословному, задумчивому человеку. Хотелось вывести к свету. Ей казалось, что она знает, как это сделать. По крайней мере, еще сегодня утром.
– Я думаю, мне ясна причина ваших проблем, Петр. – Анна Вианоровна Сирик – стильная тридцатипятилетняя врач-психиатр закрыла лежащую перед ней историю болезни и, решительно отодвинув, поудобнее устроилась в кресле. – Вас не смутит, если я буду называть вас просто Петр?
– Не смутит.
– Отлично… Так вот, Пётр, у вас патологически протекающая работа горя. Отсюда и эта не проходящая депрессия, и всё остальное.
«Какая у горя может быть работа?» – машинально подумал Пётр Крупнов и поправил очки в изящной тонкой оправе, будто собираясь получше рассмотреть эту самую «работу».
– Странно, согласитесь, на первый взгляд звучит этот термин, – словно прочитав его мысли, сказала Сирик и улыбнулась, давая понять, что излишне опасаться этого необычного сочетания слов не следует.
– Странно.
– Кстати, впервые ввёл его в употребление ещё Зигмунд Фрейд. В своей работе «Печаль и меланхолия». Но до сих пор он представляет интерес в основном для специалистов. И это, в общем-то, хорошо.
– Понятно, – кивнул Пётр и рассеянно уставился в окно. На дворе всеми красками полыхало бабье лето. Его любимая пора года. Но ему было холодно.
– С этой работой Фрейда вы, конечно, могли и не сталкиваться, а вот с работой горя, уверена, уже сталкивались. И не раз. Только не знали, что это так называется. И в более лёгкой форме.
– Вот как? – вновь посмотрел на врача Петр.
– Да. Переживание человеком потери чего-то значимого в жизни и называется «работой горя». Будь то банальная утеря кошелька или куда более серьёзное горе – смерть близкого человека. Или, как в вашем случае, развод. Насколько я понимаю, для вас очень травматичный. Хотя вы и стараетесь от меня это скрыть.
– Развод как развод…
В несколько мгновений все обстоятельства этой до нереального обыденной истории пронеслись в голове Петра, и лицо его ещё более заострилось. Ему до нестерпимого захотелось встать и уйти, но он сдержался. Даже не подал вида, как ему больно.
– По причинам, мне пока до конца не известным, вы застряли в ней и теперь буквально убиваете себя, как можете. Это не выход.
«Я убиваю не себя, а боль, живущую во мне», – в который раз за сегодняшний день устало подумал Пётр, но вслух, защищаясь, процитировал:
– «Дайте секиру погибающему и вино огорчённому душою».
– Притчи?
– Да.
– Мне знакомо это место Писания, но я не советовала бы принимать эти слова как руководство к действию. Особенно вам. Думаю, вы понимаете, почему.
– …Не вполне.
– Я была на выставке ваших работ. Вы очень талантливый художник.
– А, это… – поморщился Пётр. – Но талант ведь может быть и проклятием, – не то спросил, не то сказал он и упёрся глазами в пол.
– Вы так считаете?
– Почти уверен.
– Я думала, это дар.
– Я тоже когда-то так думал… После сорока всё видится по-другому.
– По-моему, это в вас сейчас говорит депрессия.
– Может быть, – не стал возражать он.
– Вы слишком тонкоорганизованный и слишком ранимый человек. Я бы сказала, сверхранимый. С этим непросто жить, согласна, но и опускать руки не стоит. Тем более… – Сирик не стала развивать мысль дальше.
Пётр покраснел, несколько раз провёл ладонью по короткостриженным волосам, снял очки, повертел в больших сильных руках, вновь надел.
– Да не волнуйтесь вы так, я же ни в чём вас не укоряю.
– Я боролся, как мог. Но это выше моих сил.
– Верю. Поэтому и затеяла этот разговор. И именно поэтому, как принято говорить в таких случаях, предлагаю быть вашим попутчиком на пути к самому себе. Согласны?
– Почему бы и нет? – вопреки всему оживился Пётр и изучающее посмотрел на врача. Будто видел впервые. Утончённые черты лица, умные серые глаза, открытый взгляд. – Почему бы и нет… – повторил севшим голосом.
Он давно уже чувствовал, что без помощи специалиста ему не выкарабкаться. Не обрести равновесия. Не выстоять в жизни, расколотой на бесконечные «до» и «после». О Боге как-то не думалось, хотя он и считал себя верующим человеком. Как раненый зверь, он пытался искать помощи у людей и в забвении. Но пока безрезультатно.
– Где сокровище ваше, там и сердце будет ваше, – вновь блеснула знанием Библии Сирик. – В этом корень вашей депрессии.
– Я мало зарабатывал, не каждая выдержит, – мимо воли вырвалось у Петра. – Человек не сразу становится мастером… Особенно в провинции.
– А вот чувство вины – почва для любой депрессии. Благодатная. От него нужно избавляться.
– Как?
– Попытайтесь посмотреть на всё произошедшее и происходящее с вами под другим ракурсом. Он есть в вашем случае, уверена. Пока попробуйте отыскать его самостоятельно и, если вам это удастся, уверяю, вам станет легче.
– Хорошо, попробую.
– Прекрасно. Теперь вернёмся к работе горя. Существует немало разных схем протекания острого горя, но я остановлюсь на шестистадийной. Чтобы вам было понятно, о чём я говорю, проиллюстрирую её на вашем примере. То есть, на примере развода. Для вашей же пользы, прошу отнестись к моим словам со вниманием.
– Я постараюсь.
– Так вот. Первая стадия работы горя – стадия сомнения. На ней у человека ещё теплится надежда: «А может быть, всё-таки не развод?» Вторая стадия – стадия констатации. «Нет, всё-таки развод». Третья стадия проявляется в агрессии. «Да как она могла!» На четвёртой стадии человек впадает в уныние или депрессию… – Сирик сделала паузу и многозначительно посмотрела на Петра. Тот едва заметно кивнул, давая понять, что сказанное принято к сведению. – На пятой стадии начинаются поиски нового партнёра, – продолжила врач. – На шестой партнёр найден и энергия либидо из старых отношений полностью переносится в новые. На этом работа горя заканчивается, и человек вновь начинает жить полноценной жизнью. В норме, при разрыве супружеских отношений, она занимает год. Но при психологической зависимости от партнёра или комплексе вины, – Сирик вновь посмотрела на Петра, – этот процесс может затянуться и приобрести хроническое течение. Как у вас. К сведению, при смерти ребёнка работа горя у родителей длится в среднем четыре года. Такие вот дела.
Пётр понимающе покачал головой.
– Мне никто не нужен, – сказал тихо.
– Но ведь вам надо как-то жить дальше.
– Если честно, даже не представляю, зачем.
Сирик несколько мгновений помолчала.
– А сын? А искусство?
– Они прекрасно обходятся и без меня.
– Это вам только так кажется. Большое, как говорится, видится издалека. Ваше время ещё придёт, я в этом уверена.
– Хотелось бы… Хотелось бы…
– Всё так и будет. – Врач встала, открыла форточку. В кабинет ворвался густой пряный воздух больничного двора. – У вас ещё многое впереди. – Она вновь устроилась в кресле и, незаметно оценив свой изысканный маникюр, положила руки на стол. – Очень многое.
– И вы туда же… Нет там ничего, впереди. Ни-че-го.
– Ясно. «Пустое настоящее». Вы не видите жизненных перспектив. Это характерно для вашего состояния, но, могу вас успокоить, это пройдёт.
– Да, пусто внутри… Будто сердце вынули, – чувствуя, как холод унылых стен бывшего бернардинского монастыря всё глубже и глубже проникает внутрь души, почти прошептал Пётр и, согреваясь, потёр ладони.
– Я вас к этому и подвожу. В вашей жизни должен появиться человек, который заполнит эту пустоту. Другого пути нет. Иначе вы так и не выберетесь из своей депрессии. Ведь, насколько мне известно, вы развелись около двух лет назад?
– Да, скоро будет два.
– Вот видите, а вы до сих пор на четвёртой стадии.
– Я однолюб. Да и возраст уже…
– Возраст?! – не удержалась, улыбнулась Сирик. – Мужчина начинается после сорока, кому не известно?
– Может быть… Да, это так… Но… – стушевался Пётр. – Я не могу жить без неё… Не представляю…
– А вы представьте.
– Пробовал.
– Да, похоже, кроме комплекса вины, у вас ещё и психологическая зависимость от бывшей жены. Любовь-привязанность, так сказать. В общем, полный букет.
– Я не знаю, как это называется, но мне, действительно, нехорошо.
– Вашей жене два года назад делали операцию по поводу опухоли мозга. Вы хотите об этом поговорить?
– Нет, не хочу. Не сегодня… Только не сегодня… Кстати, откуда вам это известно?
– У меня много знакомых среди врачей, что тут удивительного?
– Нет, ничего…
За окном скрипнули тормоза, и почти тотчас хлопнули дверцы машины.
«Кого-то привезли», – догадался Пётр, но в окно смотреть не стал – он был не любопытен. «Прифронтовой госпиталь», – подумалось почему-то.
– Я бы никогда её не бросил, – сказал вслух. – Что бы ни случилось. Тем более… – он не стал развивать мысль дальше.
– Об этом не трудно догадаться по вашим картинам. Ведь большинство из них, насколько я поняла, вы посвятили жене?
– Я посвятил ей больше, чем картины, и благодарен ей за это.
– И всё же…
– Да, в жизни не всё так, как хотелось бы…
– Согласна. И с этим нужно смириться.
– Смирялся. Не получается… Ведь я брил ей голову, помогал везти в операционную… Подписал какие-то документы накануне… По-моему, очень важные. Теперь только не вспомню, какие точно…
– Разрешение на оперативное вмешательство, – пришла на помощь Сирик.
– Да, что-то в этом роде. Плохо запомнилось – всё происходило как во сне. Казалось, я умираю вместе с ней…
– Понятно, – кивнула врач. – По шкале стрессфакторов вы получили два сильнейших стресса. Смерть, пусть и субъективную, близкого человека и разрыв отношений с ним. Что тут удивляться, что вы впали в такое состояние? – Сирик сплела пальцы рук. – Но, уверяю вас, время лечит и не такое – нужно только начать движение вперёд. И это целиком зависит от вас.
– Нет, думаю, не от меня. Хотение в нас производит Бог – это очевидно.
– Тут я с вами не согласна – многое зависит и от человека.
– От человека?.. Что ж, пусть будет так, -- пожал плечами Петр
– Не будем спорить. Повторюсь, вам нужно сделать шаг навстречу новой жизни. Просто необходимо. И я, чем смогу, вам в этом помогу.
– Спасибо.
– Рано благодарить, у нас ещё всё впереди. А пока… – Сирик вновь пододвинула к себе историю болезни. – Пока мы попробуем разобраться с вашей психологической зависимостью от жены. Вы ведь согласны, что она у вас имеется?
Пётр на несколько мгновений задумался.
– Согласен.
– Вы хотите её разорвать?
Теперь он думал намного дольше.
– Хочу. – И тут же, ища подтверждения своим мыслям, с вопросительными нотками в голосе продекламировал: – «Нет, ты мне совсем не дорогая – милые такими не бывают, сердце от тоски оберегая, зубы сжав, их молча забывают?»
– Нет, не совсем так. Но близко. Кстати, чьи это строки?
– Николая Асеева.
– Припоминаю такое имя. Написано очень эмоционально. Но, в отличие от Фрейда и Асеева, я не буду предлагать вам забыть жену, наоборот, я предложу вам обустроить хорошую память о вашей семейной жизни и отпустить. Жену от себя, а себя от неё.
– Что сочетает Бог, люди да не разлучают.
– А «блудный брак»? – не удержалась, вступила в полемику Сирик.
– Вы тоже считаете, что законный брак может быть блудом?
– Сплошь и рядом. Но это между нами…
– Нет, нас связывал не только секс… По крайней мере меня с ней.
– Сколько вы прожили вместе?
– Двенадцать лет.
– Да, это срок. За такое время люди достаточно глубоко прорастают друг в друга. Особенно тот, кто любит.
– Глубоко. Очень…
– Мне доложили, что вы вновь отказываетесь от приёма пищи. Так дело не пойдёт.
– Не хочу… Не могу…
– Нужно. Вы потеряли много крови. Не вынуждайте меня идти на крайние меры.
– Хорошо. Я постараюсь.
– Договорились. Кстати, посмотрите на досуге на себя в зеркало. Извините за сравнение, живой труп.
– Я знаю… Сравнение точное, что тут извиняться.
– Вот видите, вы сами всё прекрасно понимаете. Зачем же тогда себя так изводите?
– Я не специально – просто психика так работает… Жизнь из тела куда-то ушла…
– Понимаю. Значит, попытаемся вдохнуть в вас жизнь. Вернее говоря, вернуть к жизни. А для этого, я, для начала, предложу вам следующее. Попытайтесь немного абстрагироваться от своей бывшей жены, оторваться. Почувствовать себя свободным. Если мне не изменяет память, её зовут Алла?
– Да. Алла.
– Так вот, придумайте ей другое имя. На ваш выбор. Желательно, для вас чужое. Малознакомое. Чтобы оно вызывало у вас как можно меньше ассоциаций. Любых. Попробуйте…
Пётр на несколько мгновений задумался.
– Инга.
– Хорошо, пусть будет Инга. С этой минуты постарайтесь в своих внутренних диалогах и монологах обращаться к Инге как к знакомому, но никак не близкому человеку. Это поможет вам вырваться из психотравмирующей ситуации и посмотреть на неё со стороны. Конечно, это потребует времени и усилий, на то того стоит – этот приём поможет вам сделать первые шаги по разрыву психологической зависимости от этой женщины. Инги, то есть, – сочла нужным уточнить врач. – С этого мы начнём, а об остальном мы поговорим завтра. Хорошо?
– Да. Конечно. – Пётр встал.
– Поверьте, вы напишите ещё много замечательных картин. – Сирик тоже встала. – Мне очень нравится ваше творчество. И я в вас искренне верю.
– Спасибо. До завтра.
– До завтра.
Мрачные своды больничного коридора вновь легли на плечи невыносимой тяжестью. Пётр поправил пижаму и, стараясь никого не задеть плечом, зашагал в палату.
От вида потерянных лиц больных уже через несколько шагов в его душу с новой силой вгрызлась тоска. Отчаянная и безжалостная. «Господи…» – мысленно прошептал он, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошенные слёзы. Но он их сдержал. «Сколько здесь неприкаянности…» – подумал лишь.
Спёртый воздух десятиместной «наблюдательной» с порога тяжело ударил в нос. Пётр поморщился, беспомощно посмотрел на зарешёченное окно, затем на сидящего в углу санитара. Судя по расслабленному виду последнего, того всё устраивало.
Горбясь под неотступным взглядом наблюдателя, Пётр прошёл к койке, устало опустился на скрипнувшее пружинами ложе.
Дремлющий по соседству добряк Алексей Койро тотчас открыл глаза и, закинув руки за голову, потянулся.
– Долго же вы, Мастер, десятый сон вижу…
– Опять про неё? – Пётр сунул руку под подушку, достал Библию.
– Нет, – смутился Алексей. – Дочь снилась. Косички ей заплетал. Здорово…
– Это хорошо… – Пётр нащупал пальцами закладку, открыл Библию в нужном месте.
«Твёрдого духом Ты хранишь в совершенном мире; ибо на Тебя уповает он», – прочитал про себя самые, на его взгляд, обнадёживающие слова Писания и задумался, в очередной раз не почувствовав так нужного ему успокоения. Бог, который, как известно, находится на расстоянии молитвы от человека, вот уже два года явно не слышал его. Казалось, что теперь их разделяют не несколько простых слов, а миллионы световых лет. И это было по-настоящему пугающим.
– Хорошая она женщина… – Алексей сел.
– Кто?
– Сирик.
– Хорошая.
– Я бы сказал, редкая. Её здесь все любят.
– Повезло кому-то.
– Да. Муж у неё – врач-реаниматор. Тоже, говорят, классный специалист. Двое ребят. В общем, идеальная пара.
– Понятно… – Пётр вновь задумался. – Хорошо, когда люди счастливы в браке. На сердце легче, что есть такие пары. Даже по-хорошему завидно. К сожалению, теперь это не мой случай…
– Большому сердцу – большое горе. Так устроена жизнь.
– Я бы не пережил, если бы с ней что-то случилось во время операции или после. Я себя знаю.
– Говорят, тяжёлые любовные переживания -- это Божьи благословения. Для претерпевших до конца.
– Может быть. Посмотрим… Володя не просыпался? – Пётр кивнул на своего соседа по другую сторону койки.
– Нет. Ему опять дозу увеличили.
– Жалко его. Так он и не свозил свою половину на экзотические острова.
– Не судьба. Зато другой свозил.
По бледному лицу Петра пробежала тень.
– Впервые вижу человека, сошедшего с ума от горя.
– Подожди, ещё не такого насмотришься.
– Куда уж больше… – Пётр положил Библию на тумбочку.
– Крупнов, к вам пришли! – неожиданно докатился из коридора голос дежурной медсестры.
Пётр вздрогнул, посмотрел в полыхнувшие вопросом глаза приятеля.
– Чудес не бывает. – сказал тихо.
– А вдруг?
– Нет, это не она.
Он встал и бросил взгляд на санитара. Тот утвердительно кивнул.
В комнате для свиданий было холодно. Пётр поёжился и едва успел распахнуть объятия взволнованно кинувшемуся к нему навстречу великану.
Валентин Дубринский, его арт-дилер, хотя и был одного с ним роста, из-за массивного телосложения всегда казался ему выше.
– Ван Гог ты мой дорогой… – похлопав друга по спине, прослезился Дубринский. – Успех, полный успех! Ты даже не можешь себе представить…
Он увлёк Петра к приземистому столу у стены.
Они уселись друг напротив друга, обменялись внимательными взглядами.
Коридорный санитар сел в дальнем углу, как можно дальше от них. Петра это тронуло.
– Французы в восторге… Да что там французы – весь мир теперь у твоих ног! Я не преувеличиваю.
– Да? – равнодушно произнёс Пётр, будто речь шла не о нём, а о каком-то постороннем человеке.
– За сколько, ты думаешь, я продал «Возвращение Лилит»?
Пётр пожал плечами.
Гость недоверчиво посмотрел на санитара, достал из кармана «Паркер», щёлкнул замками кейса.
– Вот…
Перед Петром лёг на стол блокнотный листок с вписанной в него пятизначной цифрой.
– Она того стоит, – спокойно отреагировал Пётр, смял листок и сунул в карман.
– Это не всё. Купили и «Тяжёлый натюрморт», и «Одиночество вдвоём», и «Самую прекрасную». В общем, все твои последние работы. Правда, немного дешевле, но цифры тоже пятизначные. Когда выйдешь отсюда, я дам тебе полный отчёт. У меня, как в банке, ты же знаешь…
– Хорошие работы…
– Ещё на три картины есть покупатели, но пока мы не сошлись в цене. Теперь я тебя дёшево не отдам. Пришёл наш час…
– Спасибо.
– Хочешь посмотреть, что о тебе пишут в солидных таблоидах? Наших и их.
– Обо мне уже пишут в таблоидах?
– Ещё как. Я же говорил, что твоя слава будет обвальной.
– Нет. Не хочу.
– Ну, как знаешь. Потом прочтёшь. Я оставлю.
– Не стоит. Она знает?
– О, ей я позвонил в первую очередь. Поздравить, так сказать.
– И что?
– Она сказала, что её это не касается. Хотя, если честно, я этому не верю.
– Понятно. – Лицо Петра ещё более заострилось.
– Да выкинь ты её из головы! Ты теперь не бедный человек – осчастливишь любую. С твоим-то характером, притом. А она свой вариант уже нашла. Вернее говоря, вычислила…
– Зря ты так… Её можно понять… Она такое перенесла…
– А ты? Что ты перенёс, кто поймёт?
– Но ты ведь понимаешь, а этого уже вполне достаточно. И не ты один… – Петру вспомнился недавний разговор с врачом. – А над твоими словами я подумаю…
– Ты уже два года думаешь. Кстати, швы сняли?
– Вчера. – Пётр машинально провёл большим пальцем по локтевому сгибу левой руки.
– Если честно, я от тебя такого не ожидал. – Лицо Дубринского посерьёзнело.
– «Небо, самолёт, девушка…»
– Что? Не понял…
– «Небо, самолёт, девушка», – говорю.
– Причём здесь самолёт?
– Фильм такой есть. С Ренатой Литвиновой.
– Ну так что?
– Её героиня в одном из эпизодов говорит: «Только вот не хочется идти и жить дальше». Так и у меня. Неужели не смотрел?
– Нет, не смотрел.
– Зря. Хороший фильм.
– Когда мне? Москва – Париж, Париж – Москва. Забыл даже, как домашние пирожки пахнут. Кстати, о пирожках…
Дубринский сунул руку под стол и водворил на столешницу объёмный вкусно пахнущий пакет.
– Здесь и с творогом, и с капустой, и с повидлом, и с яйцом. Ольга всё утро у плиты простояла. Привет тебе огромный от неё. И от ребят тоже.
– Спасибо. И им передай. Только куда мне столько угощений?
– Поправляйся. Там ещё бананы, апельсины, сок, орехи. В общем, как ты любишь. И очень прошу тебя, лечись, не дури. Нас ещё ждёт Нью-Йорк. Не забывай.
– Постараюсь.
Дубринский посмотрел на часы.
– Ну всё, извини мне пора. Вечером улетаю.
– Спасибо тебе за всё, Валентин…
– Тебе спасибо. Что жив… – голос гостя предательски дрогнул. – Ты же сам всегда говорил: «Славе предшествует смирение». Так смирись в конце-концов, что её нет рядом. И никогда уже не будет.
– Я уже почти смирился.
– Вот и замечательно. В общем, пока. Выздоравливай. – Дубринский встал и протянул руку.
– Пока…
– Пока, камень…
Всю дорогу до палаты, Пётр пребывал в странном состоянии раздвоенности. Одна половина его, озябшая и одинокая, тяжело шагала длинным узким коридором, а вторая, лёгкая и стремительная, плавно скользила по незнакомым улицам далёких городов, вглядываясь в лица прохожих, в надежде встретить заинтересованный взгляд той, которой он мог быть нужен. Такой, какой есть.
«Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь», – подумалось почему-то. Видимо, от узости коридора.
Алексей, уткнув лицо в ладони, сидел на краю койки.
– Тебе плохо? – обеспокоено тронул плечо товарища Пётр.
– Нет-нет! Молюсь…
– А-а-а…
Алексей бросил взгляд на пакет, затем на Петра, но спрашивать ничего не стал.
– Друг приходил…
– Я понял.
– Ты, это… – Пётр поставил пакет на кровать. – Раздели на всех, пожалуйста. У тебя это лучше получится – ты ведь здесь человек бывалый.
– Нет проблем. Но только не сейчас – после ужина. Так удобнее всего.
– Тебе видней.
– О’кей. -- Алексей втиснул пакет в тумбочку.
– Сейчас на прогулку поведут. Пойдёшь?
– Не знаю…
– Пойдём-пойдём! Хватит отлёживаться – совсем так зачахнешь.
– Нет настроения… Да и сил.
– Думай обо мне что хочешь, но сегодня я от тебя не отстану.
Алексей встал и почти тотчас по отделению разнеслось повелительное: «На прогулку!»
– Ну! – он тронул Петра за руку.
– Хорошо, давай сходим, – нехотя сдался Пётр и первым шагнул к двери.
Алексей постучал по спинкам коек ещё двух заспавшихся кандидатов на прогулку и двинулся следом.
Свежий осенний воздух слегка опьянил Петра. Он шумно выдохнул, сощурился и посмотрел в небо. Глубокое и чистое. Сердце привычно защемило от представшего глазам великолепия. «Господи, как ты велик…», – невольно сорвалось с губ восхищение.
Во дворике, вплотную примыкавшему к стене обветшалого корпуса, было многолюдно. Пётр обвёл глазами озабоченные лица больных и кивками поприветствовал тех, с кем уже успел познакомиться. Таковых пока было немного.
– Ну вот. Можешь в беседке посидеть, можешь на солнышке погреться. – Алексей подтолкнул его вперёд.
– А ты?
– А я – к дамам поближе. Хочешь, присоединяйся.
– Нет-нет, я лучше похожу.
– Ну, как знаешь. Не скучай… – Ободряюще хлопнув товарища по плечу, Алексей зашагал к забранному толстыми металлическими прутьями проёму в стене между женским и мужским двориками.
Пётр несколько раз прошёл по асфальтовой дорожке от стены к стене и в нерешительности остановился – ходьба оказалась ему в тягость. Он окинул взглядом свободные места на скамейках, выбирая, куда бы присесть, но тут его окликнули по имени. Он оглянулся и увидел спешащего к нему улыбчивого крепыша Виталия Семенчука из соседней к «наблюдательной» палаты, с которым он уже успел подружиться.
– Пётр, ты должен это обязательно увидеть! – Семенчук был не на шутку возбуждён. – Вылитая Кира Найтли – я в отпаде!
– Что увидеть? Кто Кира Найтли?
– Новенькая, из «третьего». Сегодня привезли. Я с ней в приёмной познакомился. Я тебе доложу… – Семенчук мечтательно закатил глаза. – Не будь я женат, я бы за ней уже приударил. Да ещё как! Но… – Он сделал скорбный вид.
– А я здесь причём?
– Как причём? Ты же художник – а здесь такая красота. Ты обязательно захочешь написать её портрет. Уверен. Идём, я вас познакомлю.
– Только не это! – замахал руками Петр. -- Я не в форме…
– Брось ты – не в форме. Прекрасно выглядишь. Мастер после великих трудов, так сказать.
– Трудов… – не удержался, улыбнулся Пётр. – Великих, тем более. Работа как работа, тоже мне скажешь…
– Не скромничай. Ну что, идём?
– Я… Не знаю… – Пётр беспомощно завертел головой.
– Ну ради меня! – не сдавался Семенчук. – Хочу убедиться, что меня ещё не покинуло чувство прекрасного.
– Хорошо, уговорил, идём, -- наконец сдался Петр и, стараясь не отставать, зашагал за двинувшемуся в сторону женского дворика приятелем.
У проёма было многолюдно – жажда общения с противоположным полом явно брала верх над болезненными состояниями многих.
– Посторонись, народ! – Семенчук решительно раздвинул плечами парочку самых хилых на вид кавалеров и притянул к металлическим прутьям спутника. – Смотри, вон она – в голубом клетчатом халате. -- Он указал на расположившуюся на угловой скамейке белокурую девушку.
– Надя! – вполголоса выкрикнул Семенчук.
Блондинка не шелохнулась.
– Надя!! – крикнул громче.
Девушка вздрогнула и медленно повела головой в их сторону. Коротким движением поправила волосы, и тут сердце Петра тревожно заныло – движения были ему до боли знакомы. Именно таким образом его жена поправляла волосы, именно так немного наклоняла голову в бок, когда пыталась что-нибудь рассмотреть… Похожесть была до нереального зеркальной. Ему стало страшно.
– Иди к нам! – Семенчук сделал приглашающий жест.
Девушка послушно встала и двинулась в их сторону. Движения её были заторможенными, в них явно угадывалась солидная доза лекарств.
Чем больше она приближалась, тем больше бросалось в глаза её портретное сходство с известной киноактрисой. Те же высокие скулы, тот же овал лица, нос, рисунок губ…
– Её парень бросил накануне свадьбы, – тихо пояснил Семенчук. – Вот она и… – Он выразительно провёл ногтем по запястью. – Кретин, что ему ещё было нужно?..
– Не знаю… – машинально прошептал Пётр, не отрывая глаз от лица девушки.
– Ты только это… – Семенчук приложил палец к губам.
– Не маленький… – Пётр схватился за металлический прут, будто боясь упасть.
– Привет… Виталий. – Девушка остановилась в двух шагах от них и вопросительно посмотрела на Семенчука.
– Привет… Мы ведь того… Виделись… – смутился тот.
– Ах, да… – Девушка растерянно потерла висок и перевела взгляд на Петра. – Виделись… – глаза её изумлённо расширились.
Петру стало не по себе. Он в недоумении оглянулся, желая убедиться, что за ним никто не стоит. Сзади никого не было.
– Вот, хочу вас познакомить. Это – Пётр. – Семенчук легко коснулся плеча товарища. – Художник… Замечательный.
– Да? – Девушка подошла вплотную. – Пётр… – повторила тихо.
– Ну, а это Надя. – Семенчук незаметно толкнул Петра в бок.
– Надежда… Очень приятно. – Пётр бережно пожал протянутую руку и вдруг, неожиданно даже для самого себя, заботливо поправил бинты на запястье девушки.
Та насторожённо замерла, пристально посмотрела ему в глаза и, так же неожиданно подавшись вперед, доверчиво прижалась к Петру. Её руки, просунутые в зазоры между металлическими прутьями, сомкнулись у него на спине.
– «Что ж ты её любишь, ты ведь так меня сгубишь…» – тихо пропела она, уткнувшись ему в грудь.
Пётр с первых слов узнал строки из песни королевы русского r’n’b’ и, ведомый непреодолимым душевным порывом, продолжил строками, касавшимися его:
– «Что ж ты её любишь, ты ведь так себя сгубишь…»
Объятия девушки стали теснее.
Семенчук смущённо кашлянул, но девушка на это никак не отреагировала.
На своей груди Пётр почувствовал мокрое тепло слёз.
– Ну что ты… – Он осторожно тронул волосы своей новой знакомой и в тот же миг ощутил, как в не на шутку пугающей его в последние годы вечности, что-то изменилось. Он даже не понял, что.
– Больно… – прошептала девушка и прижалась ещё сильней. Равнодушное железо тупо врезалось в их тела.
– Знаю… – Пётр не сдержался и погладил в отчаянии склонившуюся к нему голову.
Они замолчали, каждый думая о своём и только натруженные сердца отчаянно стучали в холодный металл, будто давая понять, что они всё ещё живы. Время, казалось, остановилось… И тут далёкое и волнующее курлыкание мягко тронуло их души. Они отстранились друг от друга и одновременно посмотрели в небо. Печальный журавлиный клин медленно плыл на юг, оставляя сзади за собой на земле броскую желтизну отгоревшего лета и обращённые к ним лица. Зрелище этого созревшего расставания, без преувеличения, было незабываемым…
– Здорово… – только и нашёл, что сказать, Пётр.
Девушка кивнула и вновь потерянно посмотрела ему в глаза.
Пётр покраснел.
– Вы давно здесь? – тихо поинтересовалась она.
– Вторую неделю.
– А ты, Виталий?
– О-о-о! – тоскливо протянул тот.
– Понятно… Жутко здесь как-то… Люди какие-то…
– Это только поначалу так кажется, – сделал успокаивающий жест Семенчук. – Всё не так страшно.
– Не знаю… – неуверенно проронила девушка и с нескрываемым страхом посмотрела по сторонам. Неестественно-отсутствующий вид многих больных явно её пугал.
– Да, всё не так уж мрачно, Надя, – пришёл на помощь товарищу Пётр. – Вполне милые люди… Нужно только присмотреться.
– Может быть… – не стала возражать девушка и зябко передёрнула плечами.
Это движение не ускользнуло от внимания Петра – внутренний холод уже давно был его спутником, даже в жаркую погоду, поэтому состояние девушки было ему знакомо и понятно.
– Всё, заканчиваем прогулку! – совсем некстати пронеслось по дворику.
Пётр бросил взгляд на вставшую со своего места санитарку из женского и украдкой всмотрелся в лицо девушки, будто стараясь запомнить его навсегда. Схожесть с Кирой Найтли теперь была для него не столько очевидна. Да, это была красота одного ряда, но славянское происхождение его собеседницы бесспорно придавали этой красоте столь выгодной, на его взгляд, женственности и мягкости.
– Идём, – потянул его за край пижамы Семенчук.
– Да-да… Конечно… Идём… – Пётр несколько раз растерянно провёл ладонью по волосам. Со стороны казалось, что он занят решением какой-то трудноразрешимой задачи. – Пока, Надя… Выздоравливай… – наконец выдавил из себя он.
– Пока… – эхом откликнулась девушка.
Они кивками попрощались и влились в ручейки неторопливо текущих к выходам больных.
– Ну как? – живо поинтересовался Семенчук, лишь только они сделали несколько шагов.
– Редко красивая девушка…
– А я тебе что говорил? Вылитая «пиратка Карибского моря».
– Ну, не вылитая, но сходство, конечно, впечатляющее.
– Напишешь её портрет?
– Не знаю, – честно признался Пётр. – Слишком всё сложно сейчас в моей жизни. Да и её тоже.
– И всё-таки, если решишь, не забудь – идею тебе подсказал я. Буду считать это своим вкладом в мировое искусство.
– Не забуду, – впервые, за кажущееся бесконечным количество дней, улыбнулся Пётр и посмотрел на солнце, стараясь вобрать в себя как можно больше света…
В палате он обессилено рухнул на койку и трижды про себя прочитал «Отче наш», каждый раз акцентируясь на словах «да святится имя Твое».
Алексей Койро вошёл в палату последним.
Пётр открыл глаза. Вид вошедшего был умиротворённый.
– «Умолкнет смех, померкнет взгляд, но жизнь продолжится, мой брат», – оптимистично продекламировал Алексей и с ходу плюхнулся на свою койку.
Пружины жалобно взвизгнули под тяжестью его тела.
– Да, смеха здесь маловато, – по-своему отреагировал на стихотворные строки Пётр.
– Большие победы рождаются из больших проблем, сам же говорил.
– Да… В идеале должно быть так. Но, к сожалению, не у всех.
– Но у тебя уж – точно. Меня чутьё никогда не подводило.
– У меня?.. – Пётр задумался над прозвучавшим утверждением, и только тут до него в полной мере дошёл смысл его беседы с другом. Он машинально снял очки и потёр глаза. – Должно быть, ты прав…
– Кстати, ты что, знакомую встретил?
– С чего ты взял, что знакомую?
– А чего же вы тогда с ней так обнимались?
Пётр смутился.
– Просто… Не знаю… Впервые вижу… Виталий Семенчук познакомил. Новенькая. Суицид… – спутано попытался оправдаться он.
– Впервые видишь? Ну ты, брат, оказывается, ещё и сердцеед. Впрочем, это не удивительно.
– Да нет… Нет… Просто, мне кажется, я ей кого-то напомнил. Чисто внешне. Вот она и решила поплакаться – не отошла ещё от шока.
– Ладно, не смущайся, в этих стенах ещё не такое случается. Душевно больные люди, что ни говори. А значит, что?
– Что?
– Что у каждого из этих людей есть душа и она хочет хоть кусочек тепла. Хоть самую малость. Чтобы окончательно не сдать… – Голос Алексея предательски дрогнул.
– Да, это я успел заметить.
О том, что его душа требовала того же, Пётр сказать постеснялся. Мысли его вновь скользнули к разговору с Дубринским, затем к разговору с девушкой. Он выхватил из сказанного самое главное и вдруг почувствовал, что неимоверный груз, лежащий на сердце, стал легче. Зато веки в тот же миг налились сладостной тяжестью. Он облегчённо выдохнул, чувствуя, что засыпает.
– Извини, Алексей, я немного посплю, – пробормотал он, поправляя подушку.
– Вот видишь, и на сон тебя склонило, – удовлетворённо заметил Койро. – Я же говорил, что тебе нужно прогуляться.
– На ужин не буди. – Пётр расслабленно вытянулся на койке. – Ну а насчёт передачи мы с тобой уже договорились.
– Спи, не беспокойся. Всё сделаю, как нужно.
– Хорошо… – прошептал Пётр, погружаясь в зыбкую бездну.
Сон его был глубоким и вместе с тем беспокойным…
Проснулся он от громкого стука. Несколько мгновений лежал с открытыми глазами, соображая, где находится.
Тусклый свет ночного освещения терялся под высокими мрачными свободами, но и того, что выхватил взгляд, в конце концов оказалось достаточным, чтобы Пётр вспомнил, где он.
Скосив глаза, он увидел стоящего на подоконнике дежурного санитара. Тихо ворча, тот закрывал открывшуюся от порыва ветра фрамугу.
По жестяному карнизу окна тяжело забарабанили капли дождя.
Пётр посмотрел на часы. Стрелки показывали начало первого.
Он сел, обвёл глазами палату. Кроме него никто не проснулся. На краю тумбочки он заметил две белеющие таблетки – его вечернюю дозу лекарств. По всей видимости, оставленную заботливой рукой Алексея.
Пётр принял лекарство и вновь лёг. Видимо, вспомнив всю безысходную абсурдность происшедшего с ним за последние годы, сердце бешено заколотило в грудину, будто пытаясь достучаться до чего-то вразумительного, что могло бы успокоить его. К горлу подкатил ком тошноты.
« Помощь Божья помогает борющемуся…», – со спасительной надеждой подумал он и постарался сосредоточиться на остановке потока мыслей. Как и апостол Павел, по сути он был ещё и дзен-буддистом, и мог без слов охватить целое.
После нескольких минут усилий в голове у него воцарилось какое-то подобие пустоты, но тут, спящий справа от него Владимир Буров, беспокойно заворочался во сне.
Пётр настороженно прислушался, зная, чем это может закончиться.
Самые худшие его опасения оправдались – Буров резко сел и окинул широко открытыми глазами палату.
– Где я?.. Какая красивая страна… – восхищённо произнёс он, упершись взглядом в обшарпанную стену. – Какая красивая страна…
Пётр встал, вопросительно посмотрел на санитара. Тот утвердительно кивнул головой.
– Пойдём, Володя, я тебя провожу. – Пётр взял неудавшегося бизнесмена под руку, помог встать. – Надень тапочки…
Буров его не слышал. Изумлённые глаза его блуждали по палате.
– Боже, как красиво… Смотри, Таня… – Он нежно коснулся головы Петра.
По коже Петра побежали мурашки. Он нагнулся, насилу надел упирающемуся соседу тапочки.
– Пойдём-пойдём… – Он мягко подтолкнул бедолагу к двери…
Уже возвращаясь из туалета, Пётр заметил, что дверь сестринской приоткрыта. Сердце взволнованно зачастило в груди. «Почему бы и нет?» – подумалось тут же.
– Подожди, Володя… – Он прислонил подопечного к стене и заглянул в проём.
К его радости, за столом Пётр увидел уже ставшую ему хорошей знакомой Ольгу Станевич.
– Ольга Васильевна! – негромко окликнул он.
Медсестра оторвала глаза от книги.
– Доброй ночи…
– Доброй…
– Вопрос жизни и смерти.
– Что такое?
– Всего один звонок. Всего одна минута. И я век вам буду благодарен…
– Вы знаете, сколько сейчас на часах?
– Знаю. Это не важно. Очень нужно… – голос его охрип.
– Хорошо. Только – одна минута.
– Договорились. Сейчас, отведу одного товарища в палату и вернусь.
– Возвращайтесь…
Пётр метнулся назад, взял Бурова под руку. В глазах того стояли слёзы. Видимо, частица реальности пробилась-таки к его воспалённому сознанию.
– Ну что ты, Володя… – Пётр ободряюще потрепал спутника по плечу. – Успокойся…
Буров послушно кивнул головой, вытер слёзы.
– Пойдём, утро вечера мудренее…
Они медленно побрели в палату.
Заботливо уложив Бурова под одеяло, Пётр тронул за плечо Алексея. Тот тотчас открыл глаза, будто и не спал вовсе.
– Алексей, извини, можно я возьму у тебя сигарету?.. И зажигалку тоже…
– Ты же… – Койро бросил взгляд на санитара. – Бери, ты знаешь, где.
– Спасибо… – Пётр открыл тумбочку, взял из лежащей на верхней полке пачки сигарету, сунул в карман лежавшую рядом зажигалку.
– Виктор Марьянович… – Он повернулся к санитару и недвусмысленно приложил сигарету к губам.
– Только недолго, – кивнул тот.
– Я мигом. – Пётр направился к двери.
… Трубку на том конце долго не снимали. На лбу у Петра выступила испарина.
– Алло… – наконец сонно раздалось вдалеке.
– Здравствуй, Алла, это я…
Трубка замолчала.
– Ты знаешь, который сейчас час? – недовольно ожила вскоре.
Скулы Петра побелели.
– Знаю. Как твоё здоровье?
– Нормально. А что?
– Нет, просто… Ты ничего мне не хочешь сказать?
– А что я должна тебе сказать? – удивлённо прозвучало в ответ.
– Ну, не знаю…
– Ты можешь перезвонить днём? Сейчас слишком поздно для разговоров, – голос на противоположном конце стал привычно ровным и деловым.
– Хорошо, – зная, что не позвонит, сказал Пётр и положил трубку. В висках его бешено стучало.
– Вам плохо? – обеспокоено спросила медсестра.
– Нет-нет! Всё нормально… – Пётр выпрямился. – Я же говорил, что всего минутку…
– Кушайте больше, Пётр.
– Постараюсь… Спасибо.
– Спокойной ночи.
– И вам.
Он вышел в коридор и в нерешительности замер. Его так и подмывало вернуться назад, вновь набрать знакомый номер, вновь попытаться… Теперь он даже не знал, что.
С минуту поколебавшись, он шумно выдохнул и зашагал в комнату для курения.
Став у наполовину заколоченного окна, Пётр долго смотрел на стекавшие по потрескавшемуся стеклу капли. На подоконнике, невесть откуда взявшись, лежали два жёлто-красных кленовых листа. Он бережно взял их и, стараясь не помять, положил в карман. Достал сигарету, повертел в дрожащих пальцах, затем зажал в губах. Неуверенно прикурил, сделал глубокую затяжку и закашлялся.
– Инга… Блуждающая звезда… – сказал задумчиво и выбросил сигарету в урну.
В это время, этажом выше, уткнувшись лицом в подушку, плакала его новая знакомая.
В эту минуту они страдали поодиночке, ещё не зная, что вскоре заполнят собою внутреннее пространство друг друга и что по-настоящему будут счастливы…