Красноцвет

Глава 1

Стелется складно старая сказка да правда-быль уж давно стерлась из людской памяти. Никто не разберет, как там было истинно. Поведаю былинку, что произошла много-много зим назад в одном княжестве.

Солнце светило особенно ярко, застя глаза, уже две четвертины на небе не появлялось ни облачка. Сухой ветер поднимал пыль с окрестных дорог и бросал ее в путников, шелестел листвой, забегал в распахнутые двери, слушая последние сплетни, и улетал прочь разносить их. Пахло кошенной травой: местные собирали стога, готовя их на зиму, с пашен доносилось лошадиное фырканье и веселое нуканье в ответ. Меж дворами шествовали откормленные гуси и пестрые утки, важно переваливаясь с боку на бок; кудахтали курицы-наседки, зорко присматривая за своими цыплятами; крикливые петухи громко переругивались с разных сторон, а собаки раз от разу поднимали такой вой, что разносился он за несколько верст от деревни. Слышались окрики, перемежаемые сквернословием, стук топора да эхом отзывался визг дровянки[1]. Погост от столба до завыбели[2] – рукой подать: тем не менее тут и там высились новые, еще духмяные срубы – да постоялый двор. Один-единственный двухэтажный домишко с чуть покосившимися резными ставнями, на которых красовались крупные малеванные Грозовики[3] – что возвышался над остальными одноэтажными постройками.

Деревня жила тихой, привычной жизнью: своих в обиду не давая, встречных привечая, дурных прогоняя, праздники и гулянья отмечая с размахом и душой. Так уж повелось.

Пришлый на коне, появившийся у околицы, не изменил устоявшегося порядка. Чумазые босые ребятишки, едва завидев незнакомца, шумной ватагой побежали за ним, улюлюкая вслед. Ездок ростом был высок, в плечах широк, светел челом, с окладистой бородой, сидел в седле крепко, но понять с первого взгляда, кто он такой казалось непросто. Светлая подпоясанная рубаха и прямые порты не выделяли его среди местного люда, впрочем прямая спина и молодцеватость выдавали в нем служивого. Лошадь под седоком устало перебирала копытами, вяло всхрапывала. Бурая шерсть ее хоть и ухоженная, но местами поседевшая, и чуть ввалившиеся глаза не отличали ее особыми сытостью и опрятностью, но путник ласково поглаживал ее по округлому крупу. Он неторопко спешился у крайнего дома с невысоким редким забором, шикнул на ребятню, что тут же визгливо разбежалась, и громко спросил у одинокого старика в низко надвинутой шапке, лаптях и свите[4] с подкладом не по сезону, примостившегося неподалеку на завалинке, будто гревшегося на солнце:

– Что, отче, тихо у вас в деревне?

– Гой еси, вояка. Откель же ж быть сиречь[5], – делая жест рукой, ответил тот на старом наречии, на котором уже мало кто говорил. Несколько раз старец, покачивая головой с длинной седой бородой, легко стукнул крючковатой палкой о землю, поднимая пыльное облако. Любопытная малышня хоть и попряталась, но зорко следила за незнакомцем из своих укрытий. – В Мере не откедова взяться дурному.

Пришлый какое-то время еще постоял, о чем-то раздумывая и теребя край мешка, потом развернулся и последовал к лошади, что оставил неподалеку. Сухой ветерок едва коснулся его темных прядей.

Ему в спину раздался все тот же старческий голос:

– Дело пытаешь или от дела лытаешь?

– За делом еду, старче. Путь держу в град Веден, что в Веднолеском княжестве. К князю тамошнему.

– Ладное, молодец. Иному служба мать, иному мачеха.

– Верно баешь, отче, – дойдя до коня, ответил путник. Несколько особо смелых ребят высунулись из своего укрытия и уже были готовы следовать за пришлым дальше.

– Испей нашего квасу во славу Рода, вояка, наперед – нигде такого не сыщешь, а потом и в дальний путь отправишься, – старик явно к нему потеплел и даже попытался улыбнуться: несколько передних зубов у него отсутствовало, а морщинистое лицо, напоминавшее запеченную грушу, будто бы немного разгладилось.

– Благодарствую, старче. Беспременно, – легко вскочив в седло, пришелец направился к со всех сторон выделяющемуся зданию. Ребятня вновь поспешила следом.

Пройдя по главному и широкому двору под чужими любопытными взглядами несколько саженей, но без лишних вопросов, путник завернул в сторону конюшни на постоялом дворе. Едва спешившись, – по всей видимости малышне путь сюда был заказан, и она с гиканьем бесследно рассеялась у дверей, – оказавшись внутри, он ощутил чье-то присутствие. Не зная, чего ждать средь бела дня в подобной деревеньке, путник резко развернулся и громко отрывисто свистнул, вызывая показаться. Из дальнего денника появился вихрастый невысокий парнишка со смыком, висящим на груди, и мешком за спиной. Глаза мальца горели, темные волосы были всклочены и торчали в разные стороны, неровная щетина на щеках смотрелась неаккуратно, на лбу выделялись несколько свежих царапин, в руках тот теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу, а его неопределенного темного цвета азям и лапти с онучами явно знали лучшие времена.

– Экий ты басовитый! – сияя широкой улыбкой, восхищенно проговорил он, приглаживая волосы и медленно приближаясь ближе. – Чуть не оглох. Вот так силища! Слушай, богатырь, а возьми меня с собой! – без предисловий, без приветствий накинулся на него незваный гость.

– Эй-нее… Сдался ты мне, струнник! – с некоторым облегчением расслабив плечи, отмахнулся путник, пристраивая жеребца в свободный денник. По правде говоря, выбор был богат: все они пустовали, но – хозяин знал свое дело – оставались чистыми. Конные гости в сей деревне были не часты, видимо, хоть и располагалась она ближе всех к главному тракту до красного Ведена.

– Отчего же не сдался?! В дороге в компании все веселее: развлекать буду, сказки сказывать да песни петь, – не унимался он.