Крепостная с секретом. Стиральный переворот

Глава 1.1

Холод. Вода. Резкий вдох.

Сверху — голубое небо. А здесь — свинцовые волны, тяжелые, дикие. Они бьют по лицу, утягивают на дно, словно решили разложить меня между молотом и наковальней. Того и гляди — раздавят!

Я не понимаю, что происходит. Издаю сдавленный крик, мгновенно захлебываюсь. Вода ледяная, колючая, она не просто обжигает, она жжет.

Я выныриваю, как в лихорадке, и тут же работаю руками и ногами, так быстро, словно внутри меня завелся новый мотор. Откуда силы?

Будто я не пенсионерка, а олимпийская чемпионка.

Новый вдох сродни чуду, воздух сладкий, аж слезы на глазах. Их тут же смывает речная вода.

Нет, я не сдамся. Я этой реке еще покажу!

Под ногами внезапно дно. Мокрый ил скользит между пальцами, мерзко, вязко, но опора! Это уже роскошь. Впереди заросли рогоза, осока, все ходит ходуном, ветер гонит воду, шепчет мне что-то, но я не слушаю.

Пытаюсь выбраться. В ступни впиваются корни, камни и еще невесть что. Волны силятся утащить обратно, но я сильнее, а до берега уже недалеко.

Как я оказалась в реке?

Грудь ходит ходуном. Дышу часто. На ходу откидываю с лица налипшие волосы.

Помню, как собирала грибы за дачным участком. Помню скользкий после дождя склон оврага и неудачный шаг. Дальше — тьма. А теперь это. Что бы «это» ни было.

— Господи Святый! Дрена опять в реку полезла! — послышался женский голос. Певучий, со странным таким окающим говорком.

Я повернула голову и увидела в просвете между травой трех женщин на берегу. Одежда их напоминала нечто из исторического музея: длинные холщовые юбки, рубахи с вышивкой, платки, повязанные по-деревенски. Они смотрели в мою сторону с явным осуждением.

Я оглянулась, но в воде окромя меня никого не наблюдалось.

— Девоньки, не подскажете… — я уже добралась до мелководья и хотела было спросить, где нахожусь, но тут в голове сложились сразу несколько моментов.

Первое — в отражении водной глади (а волны уже поутихли) была вовсе не я. Вернее я, но лет на тридцать, а то и сорок моложе.

Второе — на мне не моя одежда. Ни любимой футболки, ни грибных треников, а что-то длинное с юбкой, к ногам прилипшее.

И третье. Кажется, Дрена, это я и есть.

— Совсем умом тронулась баба, прости Господи, — произнесла старшая из женщин, принимаясь креститься. В какой-то мере я была с ней согласна. Иначе, как это все объяснить? — После смерти мужа и дитяти совсем блаженной стала.

— Она и раньше-то с головой не дружила…

Я стояла по колено в воде, пытаясь осознать произошедшее. Стержень рациональности, выкованный годами работы в НИИ, не давал панике захлестнуть меня окончательно.

— Скажите, пожалуйста, какой сейчас год? — спросила я первое, что постучалось в голову. Голос мой звучал иначе. Молодой, но надломленный.

Я, наконец, выбралась на берег.

Женщины переглянулись. Младшая, кругленькая, с румяными щеками, прыснула в кулак.

— Год? — старшая нахмурилась. — 1858-й от Рождества Христова. Ты чего, Даренушка, совсем память отшибло?

1858 год! Я едва устояла на ногах. Коленки задрожали уже не от холода, а от осознания. Мне вспомнились лекции по истории в техникуме, скучный учебник, но сейчас бы я от него не отказалась.

Александр II, крепостное право, до его отмены еще три года!

— Спасибо, — пробормотала я, пытаясь собраться с мыслями. — Я просто... голова кружится.

Средняя из женщин, худая, с острым носом и недобрыми глазами, фыркнула.

— Вечно у нее голова кружится, — кинула подружкам, а после уж ко мне обратилась, куда как громче и сильно раздраженно. — Работать кто за тебя будет, а? Старшая прознает, что ты опять в воду залезла, розгами драть велит.

Розгами? Меня? В моем возрасте... то есть, в моем прежнем возрасте? Внутри поднялась волна возмущения, но я затолкала ее поглубже. Ситуация требует анализа, а не эмоций.

Глава 1.2

— Идем, горемычная, — старшая женщина взяла меня под руку с неожиданной добротой. Осторожно так. Правда в лицо заглянула опасливо, словно я броситься на нее могла в любой момент. — Порошка правду говорит, нечего тебе тут плескаться. Простынешь, кому польза? Никому.

Я пошла за ней, отжимая на ходу подол платья. Ноги шли легко, без привычной тяжести в суставах. Молодое тело! Как странно и непривычно.

— Ты хоть помнишь, где твоя изба-то? — спросила моя провожатая.

— Н-не совсем, — призналась я честно.

— Господи помилуй, — вздохнула она и снова перекрестилась. — Ну пойдем, покажу. На самом краю, помнишь? Где муж твой покойный, Гришка, жил. Земля ему пухом.

— И не лень тебе с ней возиться, Евдокия, — поморщилась Порошка, та самая, остроносая. Но Евдокия на нее только рукой махнула.

— Случится у тебя горе такое, я погляжу, каковой у тебя голова станется, — шикнула она и повела меня дальше по тропке.

Порошка с младшенькой ушли в другую сторону.

По дороге я украдкой разглядывала все вокруг. Дело ли? Взяла и очутилась в прошлом! А что со мной там, в настоящем сделалось?

Подумалось о том, что тот овраг, что за дачей-то пролегал, в эти годы аккурат и мог быть рекой. Правда сие ни в коем разе не отвечало на вопрос о моем перемещении в другое время. И уж тем более в молодое тело.

Но пока у меня были проблемы более насущного характера — я продрогла насквозь. Будем действовать постепенно. Решать проблемы по мере поступления и возможностей. Это куда более эффективно, чем впадать в панику.

Да. Так и поступим.

Тропинка привела к деревне — десятка полтора бревенчатых добротных изб, раскиданных вдоль единственной улицы. Вдалеке виднелась барская усадьба — белый двухэтажный дом с колоннами.

Ни линий электропередач, ни следов самолетов воздухе, ни отзвуков шоссе вдалеке. Ни-че-го.

Мужики в домотканых рубахах косились в нашу сторону. Бабы судачили у колодца. Куры копошились в пыли. Прошлое. Настоящее прошлое, а не реконструкция.

— А где мы находимся? — осторожно спросила я. Раз они меня за блаженную принимают, можно ведь это попользовать? — В какой... губернии?

— В Тверской, где ж еще, — ответила Евдокия, косясь на меня и головой качая. Ну ничего, потерпи, милая. — Село Высокое, имение господ Строгановых. Барыня-то, Анна Павловна, третий месяц как в Петербург уехала, а нонче молодой барин, сын ейный, прибыть должен. Может уже и прибыл.

Мои мысли неслись вскачь, пытаясь уложить всю информацию в единую картину. Я — Светлана Петровна Кузнецова, 65 лет, инженер-технолог в прошлом, пенсионерка в настоящем... то есть в будущем. А сейчас я, по всей видимости, крепостная по имени Дарья, которую все зовут Дреной, молодая вдова, потерявшая ребенка и считающаяся блаженной.

Мозг фиксировал факты, и я заставляла себя сосредоточиться только на них. Эмоции сейчас мне не к месту.

— А я тоже крепостная, да? — спросила я как бы между прочим. Так, на всякий случай.

— Ох, совсем у тебя с головушкой худо, — снова сочувственно вздохнула Евдокия. — Ну уж точно не вольная. Прачка ж ты. Куда ж еще блаженную приставить?

Ага, значит стирка. Черная работа. А когда-то я руководила технологическим отделом, проектировала автоматизированные линии...

Мы подошли к избе на краю деревни. Та была небольшой, но такой аккуратной, с соломенной крышей.

— Вот, — сказала женщина. — Обсохни, переоденься. А завтра к заре чтоб была в людской, репу чистить да капусту шинковать. Барин обед собирать станет, гости съедутся. Работы много будет.

— Спасибо тебе, Евдокия, — я чуть сжала ее руку, прежде чем отступить. Та меня взглядом проводила, вздохнула да отправилась восвояси.

Когда она ушла, я прошла через сени и осмотрела избу. Земляной пол, печь, грубо сколоченный стол, лавка, сундук с какой-то одеждой. В углу — закопченная икона с лампадкой. Нашелся и небольшой чуланчик, а недалеко от стола — дверца в подпол. Не сказать, чтобы зажиточно, но все ж крестьянская хата.

Первым делом я развела огонь в печи. Руки помнили, как это делается. Дрова, лучина, огниво... Вот так дела! Я даже не сильно задумывалась, пока разжигала. Конечно, я видела в детстве, как бабушка растапливала печь в деревне, куда нас вывозили на лето. Но то ж когда было? А тут раз, и словно моими руками кто другой руководит, али подсказывает, как и что надобно.

Прямо легче стало, не придется начинать с нуля всему учиться.

В сундуке нашлась сухая рубаха и юбка. Одежда была грубой, но чистой. Я переоделась, развесила мокрое платье у печи и присела на лавку.

Так. Нужно собраться с мыслями. Я инженер, человек практичный. Истерика и паника — непозволительная роскошь.

Я оказалась в прошлом, в чужом теле, в чужой жизни.

Я крепостная крестьянка в России середины XIX века.

Моя репутация "блаженной" дает некоторую свободу действий, но и ограничивает возможности. У меня нет денег, влияния, связей, только знания из будущего. Но это уже больше, чем здесь есть у многих.

Что ж, инженер всегда должен уметь работать в непредвиденных условиях. А я всю жизнь решала производственные задачи. Это просто еще одна, хоть и необычная. Скажем так, задачка со звездочкой.

Прорвемся.

Приветствие

✨ Дорогие читатели! ✨

Вот и новая история! Технарь с опытом производства в мире без электричества и базовых удобств. Как она с этим справится? Думаю, что будет не просто, но очень интересно. А еще, как и всегда в моих бытовых историях, уютно, тепло и благостно.

Ждут героиню и любовные терзания, и муки выбора, и иные всяческие переживания!

Надеюсь, и это приключение оставит у вас приятное послевкусие.

Напомню, что история пишется в рамках жанра фэнтези. Все персонажи в ней придуманы мной, а совпадения случайны.

Не забывайте ставить звездочки 🌟🌟🌟! Это поможет книге найти своих читателей, а мне — вдохновение для новых глав.

И подписывайтесь на авторский аккаунт, чтобы не потеряться)

С любовь, ваша Александра.

Книга - участница Литмоба Сударыня-Барыня! А еще больше чудесных книг здесь:

ttps://litnet.com/shrt/y5q0

Визуал

Прежде чем вернемся к истории, предлагаю немного разглядеть нашу героиню и место, куда она попала!

Усадьба господ Строгановых

Село Высокое

И сама наша Светлана Петровна

А ныне Дарьюшка. Она же Дарёна.

**А вы знали, что в России середины XIX века ношение кос имело важное социальное значение: незамужние девушки носили одну косу, часто украшенную яркой лентой, что символизировало их свободный статус. После замужества женщина должна была заплетать волосы в две косы и укладывать их вокруг головы под головным убором (кокошником или повойником), что указывало на ее новое семейное положение и было символом супружеской жизни.

Посмотрели? Представили? А теперь можно и к истории вернуться)

Глава 2.1

Я подошла к маленькому мутному зеркальцу на стене. Совсем затертое, неровное, но все лучше, чем водная гладь. Пальцы слегка подрагивали, когда я потянулась протереть его. Но то нервы. С ними я как-нибудь совладаю. Только немного времени себе дам, отдышусь и успокоюсь.

Из отражения на меня смотрело одновременно знакомое и незнакомое лицо. Молодое, изможденное, с темными кругами под глазами. Светлые волосы, заплетенные в растрепанную косу. Впалые щеки, потрескавшиеся губы. Лет двадцать пять, не больше. А то и меньше может статься, если в порядок привести.

— Ну, здравствуй, Дарья, — прошептала я своему отражению. — Придется нам как-то уживаться.

В голове было звеняще пусто. Вот я смотрю на себя молодую. Но то и не я вовсе. Странно так. И сознание рассеянное.

Глаза прикрыла, ладонями по щекам провела, себя воедино собирая. Думай, Светлана, думай.

Усмехнулась. Светлана ли теперь? Нужно к новому имени привыкать.

Глаза к потолку возвела. Дощатый кстати. Паутины вон висят по углам. Фу, в самом деле.

Эти-то паутины меня в сознание и привели. Мне же ведь теперь здесь жить! Огляделась сызнова. Да-а-а… Уютом здесь и не пахло. Но хорошо, остальное убранство вроде чистое все. И на том спасибо.

Уют можно и самой создать. Не известно еще, удастся ли мне обратно воротиться, а значит, нужно здесь устраиваться.

В голове начал формироваться план. Для начала надобно адаптироваться, понять правила этого мира. Я, конечно, кой-чего из истории помнила, но никогда глубоко в нее не погружалась. Но тут поможет репутация блаженной. Главное, чтобы расстройство от прошлой Дарены мне не досталось. Но покамест чувствовала я себя хорошо и вполне обычно.

А вот как разберусь, что к чему, можно будет прикинуть, куда мои знания пристроить.

Я снова повернулась к зеркальцу и на этот раз ободряюще улыбнулась отражению. В конце концов, у меня есть одно неоспоримое преимущество: я знакома с технологическим прогрессом. И, возможно, смогу немного... улучшить настоящее. Не зря же я сюда попала?

— Ничего, — сказала я вслух своему отражению. — Советские инженеры и не из таких передряг выбирались.

Я пошевелила поленья в печи. Странно, что отлично помнила, где кочергу взять, да и как вообще с печкой обращаться. Откуда — сама не знаю, но, видать, память тела помогала.

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я замерла, не зная, что делать. Стук повторился, настойчивее.

— Дарья! Отворяй, не то хуже будет! — раздался грубый мужской голос. — Управляющий велел тебя в барский дом вести немедля!

Сердце заколотилось. В барский дом? Уже? Евдокия же про завтра говорила.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник громадный мужик в грязных сапогах и потертом кафтане. За ним я разглядела еще двоих.

— Так вот ты где, ведьма, — процедил он, делая шаг ко мне. — Никулишна давеча видала, как ты с речным чертом говорила да заговоры над водой творила. А нынче река вышла из берегов, пол-огорода смыло! Барин приехал, и ему уже доложили, что это твое колдовство!

Я попятилась. В голове мелькнула паническая мысль: ведьм в России жгли?

— Пойдем-пойдем, — он схватил меня за руку с неожиданной силой и безо всяких церемоний. — Барин Александр Николаевич сам тебя допросит.

Глава 2.2

Меня повели через всю деревню. За руку детина этот держал ох как крепко, я даже поморщилась.

Сейчас, в разгар рабочего дня, людей на улице было немного. В основном ребятишки малые, да старики. Но даже те, кто по пути встречался, смотрел с осуждением. Не плевали, конечно, вслед, а у пары кумушек я и печаль различить успела. Но вступиться никто так и не решился.

В какой-то момент мне надоело, что наглец этот вот так грубо меня волочит. Я руку из его хватки дернула, да с силой.

Он на меня зло глянул, но, кажись, удивление во взоре промелькнуло.

— Сама пойду, — сказала ему резко. И взгляда не отвела. Этот нахмурился, но настаивать не стал.

Дальше по дороге до господского дома шли на расстоянии друг от друга. Я впереди, а конвоиры мои позади.

На лестнице стоял сухонький дядечка. Управляющий, он же приказчик. Одетый в кафтан и брюки, он дополнил свой образ еще и шейным платком. Глазки его были маленькие и мутноватые, светло голубые. Волосы реденькие. И весь он был какой-то… Чеховский*.

— Вот, Семен Терентьевич, привели, как вы велели, — мой провожатый указал на меня рукой. Тон его мигом сменился на заискивающий, со мной-то он иначе разговаривал.

Семен Терентьевич смерил меня взглядом, сморщив при этом лицо. Губы его упорно напомнили мне при этом куриную гузку.

Как пить дать, все здесь происходящее — итог местных суеверий, недалекости и сварливости. Но я подавила в себе возмущения. Не время пока. Не перед этим человеком мне объясняться.

— Нашли крайнюю, — едва слышно пробурчал под нос Семен Терентьевич, неожиданно для меня. Неужто он недоволен не мной, а тем, что меня сюда притащили? — Идем, милочка.

Я кинула быстрый взгляд на довольно скалящихся мужиков. Эти, почитай, уверены, что мне теперь зададут жару. Правда считают, что прошлая Дарья с чертями якшается или просто гадливые такие?

Мы прошли через тяжелую дубовую дверь, украшенную резными узорами. В прихожей оказалось прохладно. После влажной духоты лета на улице, здесь было прямо отрадно. Слева висело большое зеркало в золоченой раме.

Я невольно поглядела на себя мимоходом, поправила юбку. Высокая, стройная… даже худоватая. На фоне местных дородных баб, коих увидать успела, так и вовсе наверное доска доской.

Мягкие солнечные лучи скользили по ковровым дорожкам мимо открытых дверей анфилады. Здесь моего носа коснулся едва уловимый аромат чая. Но Семен Терентьевич повел меня дальше.

Коридор, где я успела рассмотреть портреты хозяев. Строгановы, вот кто жил здесь. Целый род, похоже. Мужчины и женщины разных возрастов строго следили за мной с портретов. Я даже плечи невольно назад отвела, приосанилась. Подумаете, какие важные.

Я едва успела остановиться, когда приказчик Семен Терентьевич резко остановился посреди коридора и повернулся к двери, что была слева от него.

Он уже потянулся ее распахнуть, но все же поглядел на меня и заговорил тихо:

— Барину не перечь, в пол смотри, соглашайся, что не скажет.

Я брови выгнула недоуменно. А если меня в измене короне сейчас обвинять станут, мне тоже глаза в пол потупить?

Приказчику-то я кивнула, но на деле решила действовать по ситуации.

Семен Терентьевич снова покачал головой, недовольно, пофырчал, но в дверь постучал, а после и раскрыл тихонько.

— Александр Николаевич, позвольте?

— Проходи, Семен, — тихий баритон отозвался из комнаты. Спокойный, но со внутренней силой.

Тихо усмехнувшись собственным мыслям, я шагнула следом за приказчиком.

Глава 2.3

Мы оказались в просторном кабинете. Лаковое дерево мебели, паркетный пол, окна распахнутые. И полки книг. Много-много книг. Похоже, об образовании владелец кабинета радел на славу.

Сам он сидел тут же, за большим столом. Молодой, точно не старше тридцати. Волосы темные, хитро-модно подстриженные. Лицо приятное, даже, я бы сказала, симпатичное. Сейчас, правда, меж бровей залегла хмурая складка.

Его шейный платок был развязан, сюртук неряшливо скинут на соседний стул. Жилет, надетый поверх рубашки, расстегнут. Похоже, барин был на чем-то сильно сосредоточен.

Перед ним лежал ворох бумаг, который, похоже, занимал его куда больше, чем мы с приказчиком вместе взятые.

— Вот скажи, Семен, что за басурманство? Пятое июля — продано шесть поросят. Один рубь за голову. Шестое июля — куплено восемь поросят. Один рубь за голову. Породы не указаны, так подозреваю, самые, что ни есть обычные. Это что за поросята-кочевники? Вчера продали, сегодня купили? — он потряс листом бумаги, не отрываясь от записей. — И на что нам сто пятьдесят стаканов соли и четыре бочки мыла? Вы решили устроить банный день для всей губернии?

Семен Терентьевич краснел на глазах. Мне даже неловко стало. Вроде человек-то в летах, и пусть бы барин его отчитывает по делу, но не перед прачкой же. Мне даже кашлянуть захотелось, чтобы внимание привлечь.

— Александр Николаевич, — сдавленно, но весьма настойчиво позвал приказчик, — я привел вдову Гришину, как вы велели.

Лишь тогда барин голову и поднял. Мы встретились с ним взглядами. Карие глаза его смотрели на меня с невероятной живостью. Он оценивающе пробежался по моей фигуре, но не тем похотливым взглядом, какой часто себе позволяют мужчины, а скорее заинтересованно. А быть может оценивал мое состояние.

— Дарья, проходи, — поманил он меня, и повернулся к приказчику. — Спасибо, Семен, тогда с бумагами позже. Пока можешь быть свободен.

Семен Терентьевич кивнул, явно с облегчением, и покладисто вышел из кабинета. Дверь тихо закрылась.

Я же прошла вглубь и присела на стул, куда указал мне барин.

Он постукивал пальцами по столу, губу кусал. Явно мялся и не знал, как лучше начать разговор.

— Я хорошо знал твоего мужа, — начал он. А меня коснулась догадка. Видать, он только прознал, что среди крепостных его горе случилось. Евдокия ж упомянула, что он токмо вернулся. Вот и решил к себе молодую вдову позвать.

Мне и правда как-то грустно сделалось. Поникла немного, а к горлу ком подкатил невольно.

Потерять мужа и ребенка, дело ли… Бедная Дарьюшка, что пережила такое. Может, потому и не сдюжила душа ее, ушла из тела и мне место уступила?

Мой вздох барин расценил, как ответ на свои слова. Сел рядом, на соседнем стуле, но на приличном расстоянии.

— Не стану бередить твои раны, за три месяца ты, наверное не шибко успела посвыкнуться, — а сам глядит на меня, пока слова подбирает.

И видно ведь, что неуютно ему этот разговор вести. Но… заботливый? Похоже, печется о своих душах. За это захотелось ему галочку поставить. Жаль, личного дела нет.

— Может надобно тебе чего? Ты не стесняйся, говори.

Со всеми ли он такой?

— Благодарствую, барин, — я покачала головой. — Вроде как есть все.

Александр Николаевич чуть прищурился. Не знает, похоже, как подступиться.

— Не стану настаивать, — все ж выдохнул он, — но ты знай, коли что понадобится али обижать кто станет, сразу приходи. Не молчи.

— Конечно, барин, спасибо, — все так же учтиво отозвалась я.

Пауза затянулась. И я не удержалась:

— А про реку вы меня не спросите?

___________________________

*а знаете ли вы… В XIX веке крепостные в усадьбе обязаны были обращаться к барину только на «вы» и отвечать кратко, не глядя в глаза. За лишние вопросы или эмоции могли наказать — даже если барин проявлял сочувствие, расстояние между «господином» и «душой» всегда строго сохранялось.

Глава 3.1

Барин глаза раскрыл пошире. Явно мой вопрос стался для него неожиданностью.

Я нарочно спросила его прямо в лоб. Понятия не имею, как у них тут заведено и устроено. Чутье, конечно, подсказывало, что надобно себя поскромнее вести, но я ж блаженная? А так проверю границы дозволенного. На будущее пригодится.

К тому ж, если я и правда планирую свои знания и опыт вводить в местный антураж, надобно нащупать, как отнесется к этому сам барин. А то, глядишь, он сам охоту на ведьм возглавляет.

Александр Николаевич не осерчал. Отвернулся в сторону. Кулак сжатый ко рту поднес и кашлянул в него. То ли улыбку спрятал, то ли недоумение. Глазами на меня стрельнул, хитро так. Чует, что я глумлюсь немного?

— А ты, стало быть, что о том думаешь?

На это у меня ответ был уже заготовлен:

— А что мне о том думать, Александр Николаевич? — я нарочито простодушно плечами пожала, подол латаной юбки пальцами теребя. — Про меня по селу ерунду распускают, обидно даже. А река так опосля дождей извечно из берегов выходит, надо огороды просто дальше переносить.

Барин улыбнулся, уже открыто. Глаза его, карие, темные, потеплели.

— Твоя правда, Дарья. Я так старшим и сказал. — Он откинулся на спинку стула. — Вижу, тебя хоть и блаженной кличут, а голова светлая, не хуже образованного человека рассуждаешь. Может, и впрямь тебе Господь вместе с испытаниями особый дар даровал... — В голосе проскользнула нотка задумчивости. — Ну, коли больше нечего спросить, можешь ступать.

Я не стала задерживаться. Поднялась, поклонилась, сложив руки под грудью, как помнилось из всяческих исторических сериалов. На даче-то, пока вечером делами занята, по телевизору чего только на фон не включишь.

Надеюсь, что все положенные пиететы соблюла.

Выпрямившись, я на выход отправилась, больше не решаясь поднять глаза. Лишний раз выказывать невежливость в отношении барина не стоит. Проверила уже границы дозволенного.

Но прежде чем успела к двери потянуться, та сама распахнулась с таким грохотом, что медная ручка стукнулась о стену, оставив вмятину в обоях с цветочным узором.

Едва меня не сшибив, в кабинет размашистым шагом вошел мужчина. Высокий, широкоплечий, в темно-синем мундире с золотыми эполетами. Усы его презабавно стремились вверх по гусарской какой-то моде. От него пахло терпким одеколоном, кожей и лошадью. Видать, верхом прибыл.

На меня он лишь мельком бросил чуть брезгливый взгляд, будто на таракана, случайно заползшего на паркет. Я, опомнившись, тут же опустила взгляд, прижавшись к стенке.

Этот товарищ мирным не выглядел. Выправка вон какая, военная, а агрессивностью за версту несет.

Знала я таких в прошлой жизни. Приходили к нам работать. Крови попили у меня не мало.

— Александр Николаевич, я говорил, что вы заняты, но Дмитрий Павлович... — приказчик, который возник позади высокого гостя, мялся в дверях, словно провинившийся школьник.

— Господин Шаховский, — Александр поднялся со стула. Я заметила, как изменилось его лицо. Из сочувствующего барина за какой-то миг он превратился в жесткого помещика. Спина выпрямилась, подбородок чуть приподнялся.

Маска ледяная. Взгляд такой острый сделался. Посчастливилось мне, что на меня он так не глядел. Даже директор в моем НИИ, когда нас за срыв проекта распекал, так не умел смотреть. Аж холодом по хребту.

Впрочем, на господина Шаховского это не возымело особого эффекта. Он стянул с рук перчатки из тонкой лайковой кожи и демонстративно-лениво протянул моему барину руку. Перстень с крупным рубином сверкнул на его указательном пальце. Тот пожал в ответ, но мне показалось, что длилось это рукопожатие чуточку дольше, чем должно.

Будто силой мерялись или терпением.

— Значит это правда, — продолжил господин Шаховский своим тяжелым голосом. Словно брезгует слова произносить, чеканит их, как монеты.

— Что именно? — в тон ему отозвался барин, выгнув черную бровь.

— Блудный сын вернулся в отчий дом, — губы его скривились в подобии улыбки, обнажив безупречно белые зубы. Он смерил взглядом Александра Николаевича. Этак с головы до пят прошелся и обратно, задержавшись на расстегнутом жилете и свободно свисающем шейном платке. — Я полагал, что губернией будет заниматься ваша маменька. Или вы наконец наигрались в революционера и решили вспомнить о своих обязанностях?

— Маменька приняла решение остаться в Петербурге. Там ей климат больше по нраву, — Александр Николаевич улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Что же до моих… игр. Позвольте спросить, что так обеспокоило вас в моем появлении? Разве не вы всегда говорили, что душам потребна твердая мужская рука? Или вы свои слова на уездных собраниях забыли?

Шаховский хмыкнул.

— Мне лишь любопытно, как долго продлится ваш... визит в родовое гнездо. Помнится, в прошлый раз вы задержались всего на три недели, прежде чем снова умчаться в столицу к своим... друзьям.

Тут приказчик заметил мою скромную персону, все еще жмущуюся к стене и едва ль не с открытым ртом внимающую барской перепалке. Резким, каким-то даже конвульсивным кивком он указал мне на дверь. Глаза его, испуганные, красноречиво кричали: "Беги, дура! Не видишь — господа промеж собой дела решают!"

Я поспешно отвесила еще один поклон, хотя на меня уже никто не смотрел, и юркнула за дверь. От греха подальше. Последнее, что услышала, как Александр Николаевич вполголоса произнес:

— А может быть, Дмитрий Павлович, на этот раз я вернулся навсегда… У вас это вызывает особые чувства?

Глава 3.2

Семен Терентьевич остался возле кабинета. Видать опасаясь, к чему сей увлекательный разговор может привести.

У меня ж вовсе сложилось ощущение, что встретились два льва. Один молодой и резвый, а другой постарше и более матерый. Впрочем, судя по выправке Александра Николаевича, он приезду этого Шаховского даже не шибко удивился. И уж точно не испугался.

Кто ж он такой? Сосед быть может? Точно из барей.

Пока размышляла обо всем, уже и к выходу подошла, но тут снова до меня донесся аромат чая из раскрытых дверей, что вели в анфиладу. Да, я бы сейчас от чашечки не отказалась. Вряд ли ведь у крестьянки обычной подобное водится.

Впрочем, положение свое я понимала, потому продолжила путь к выходу, как вдруг с той же стороны послышался и детский вскрик.

Я вздрогнула, оглянулась. Ребенок заплакал, но я не слышала, что-то кто-то пытался его успокоить или еще какой-то суеты положенной.

Оглянувшись, я убедилась, что кроме меня никого здесь. Ох, ну была-не была. Я шагнула в сторону раскрытой двери. Я миновала гостиную с позолоченной мебелью и зеркалами в пышных рамах, затем небольшую библиотеку, где книги в кожаных переплетах строго выстроились на дубовых полках, и оказалась в уютной чайной комнате с окнами в сад.

Небольшая гостиная в пастельных тонах, в центре — стол, накрытый к чаю. И возле него стоит девочка лет семи. Волосики светлые, локоны тугие держат атласные ленты. Одета она была в батистовом платье цвета бледной сирени с вышитым воротничком и манжетами, в туфельках из сафьяновой кожи с перламутровыми пряжками, те так и поблескивали солнечными зайчиками. Настоящая фарфоровая куколка.

Ну, вернее почти. Она-то и ревела, да так, что уже вся покраснела.

— Что с вами случилось? — поспешила я к ней с явным беспокойством.

Она приоткрыла глаза и указала на подол платья. Тот был мокрый, похоже, девочка вылила на себя чай?

— Обожглась? — я тут же потрогала ткань. Горячая. Малышка кивнула.

И где, спрашивает, все мамки-няньки? Почему ребенок один с кипятком возится?

Не тратя больше врямя, я задрала ей подол и осмотрела коленки. Машинально оценила ожог как поверхностный, первой степени. При испытаниях новых производственных линий чего только у нас в НИИ не случалось, уж насмотрелась.

Кожа у нее уже покраснела, но выглядело все не так страшно, как могло бы. Подол платья-то многослойный. Пока пропиталось, уже и остыть успело.

— Давай-ка вот так, — я схватила кувшин с водой, та была довольно прохладной. Без лишних церемоний прихватила и хлопковую салфеточку. Намочила ее и приложила к коже девочки. — Садись лучше.

Я подтолкнула ее к низкому пуфу и продолжила промакивать покрасневшую кожу. Чем еще охладить тут можно, не придумала.

Малышка плакать перестала, только всхлипывала теперь.

— Ну как, получше? — сдается мне, она больше испугалась.

Девочка кивнула, разглядывая меня уже с интересом.

— Ты почему одна здесь?

— А я няньку обманула. Она думает, я у пристани прячусь, — голос оказался звонкий. И носом она еще при этом так шмыгнула, ну совсем не по господски.

Я сдержала улыбку. Вот проказа маленькая.

— Противная она ужасненько. Вечно про свои этикеты мне рассказывает. Даже не покушать с ней нормально, — похоже, девочка решила излить мне душу.

— Сочувствую, — я вытерла ее коленки сухим краем салфетки. Красноты уж почти и не было. — Не болит?

Девочка кинула взгляд на колени, словно уже и забыла, что с ней что-то приключилось. Помотала головой.

— Вот и славно.

Я оглянулась на стол. Чай оставил на скатерти желтое пятно. Девочка проследила за моим взглядом и буквально на глазах вся скуксилась.

— Вот точно Марьяна ругаться станет, — малышка снова едва не хныкала.

И так жаль мне ее стало.

Я сложила влажную салфетку и положила ее с другой стороны стола. А мокрое пятно заставила тарелками со сластями. Пришлось немного повозиться, чтобы не так заметно было, но в конце концов ежели не приглядываться…

— Наталья Николавна! — послышался высокий взволнованный голос со стороны парадного входа. Мы с девочкой переглянулись, обе с явным волнением.

Что сделает нянька, если обнаружит меня здесь? Можно ли вообще крепостной вот так по господскому дому разгуливать? Что-то подсказывало, что нет…

----------------------

Дорогие читатели! Как вы уже знаете, эта книга выходит в рамках литмоба "Сударыня-Барыня"

И превую книгу, которую я хочу вам презентовать - Элен Скор - «Там, где цветёт багульник»

https://litnet.com/shrt/G3Gd

Глава 3.3

Я наскоро в последний раз вытерла щечки девочке, приложила палец к губам, давая ей знак не шуметь. Та закивала понятливо, а я поспешила юркнуть за высокую декоративную ширму, что стояла в углу комнаты.

Можно было, конечно, дальше по анфиладе пройти, но кто знает, куда оно меня выведет и не встречу ли я там кого еще.

Едва я затихарилась, как в гостиную зашла няня.

— Ох, Наталья Николавна, вот вы где, — стук каблуков прошелся по моим нервам. — Что же вы здесь? Я вас ищу-ищу! Разве подобает такого поведение юной барыне? Негоже, ох как негоже.

Наталья Николавна в ответ только сердито сопела. А я напротив дышала потише.

— Я вас всюду обыскалась. Пора пить чай, — няня, насколько я могла судить, была женщиной молодой и довольно властной по отношению к ребенку. Тон у нее такой был, что даже мне поспорить хотелось ради противоречия. Вот ведь ментор.

— Не хочу чай! — юная барыня капризно топнула ножкой.

— Наталья Николавна!

— Не хочу и не буду! — маленькие ножки торопливо затопали в противоположное направление. Интересно, малышка специально уводит свою надсмотрщицу?

Когда они обе, под квохчание няни, скрылись в соседней комнате, я не стала ждать. Выглянула из-за ширмы и торопливо покинула гостиную. До самого выхода мне никто более не повстречался.

Зато когда я выходила через парадную дверь, то обнаружила, что недалеко от мраморной лестницы, в тени раскидистой ивы, все еще стоят мои конвоиры.

Едва заметив меня, они переглянулись, усмехнулись и двинулись в мою сторону.

— Ну что, юродивая, объяснил тебе барин, как с чертями якшаться? — тот, что за руку меня вел, вперед выступил. На меня глядит свысока, детина здоровенная, у самого соломинка в зубах, а в бороде курчавой крошки с обеда застрявши. Дружки его за его спиной посмеиваются. Один высокий и тощий, другой пониже, но тоже худосочный, лицо все в оспинах.

Я себя мысленно к спокойствию призвала.

— Объяснил, — протянула с сожалением. Надрыва еще в голос добавила, вздохнула, голову опустила.

Спорить с мужиками этими себе дороже. С них станется на женщину и руку поднять, коли чего не по их смолвишь. А мне тут жить еще, лучше не нарываться в первый же день.

Детина обернулся к дружкам и усмехнулся довольно. Те его поддержали.

— Что, и выпороть велел?

Я едва заметно зубы сжала. Вот ведь какой, он еще и сам пороть бы вызвался, небось, коли волю дай. Злой да жестокий.

— Нет, — я головой покачала, взгляд не поднимая. — Пока не велел.

Мужик этот ко мне шаг сделал, что в нос потом ударило. Да, день нынче жаркий, но от него ж как от быка несло. Похоже, чистоту и гигиену товарищ сей не уважает.

Я едва не дернулась отодвинуться.

— Смотри мне, коли что, я барину сразу доложу! — Еще и пальцем указательным у меня под носом потряс.

— Микула, ты почему не на покосе? — со стороны дома послышался окрик приказчика.

Как же вовремя он появился! Еще чутка, я б точно взгляд подняла. И там Микула этот никакой покорности уже бы не обнаружил. И тогда точно быть беде.

Он тихо рыкнул, словно его оторвали от жутко важного дела, фыркнул, палец от моего лица убрал.

— Ждали дальнейших распоряжений, Семен Терентьевич, — ох, смотрите, как заискивающе, однако, мы говорить-то умеем.

Я назад отшагнула и посмотрела на приказчика. Тот выглядел еще кислее, чем когда встретил меня в первый раз.

— Не придумывай Микула, иди делом займись. И Прохора с Михеем с собой забери. Иш…

Микула коротко поклонился, улыбнулся с готовностью. Меня взглядом прострелил и отправился восвояси.

— Не артачилась бы ты, Дрена, по-пустому, — вздохнул Семен Терентьевич, спустившись со ступеней и оглядываясь на господский дом. — Микула, конечно, не самый смирный, но работящий, и под началом у меня ходит. В случае чего, приструнить могу. А тебе одной с хозяйством не сладить. Вон, изба твоя скоро набок завалится совсем...

Я на него глянула чуть подозрительно. “Не артачилась бы”?

— Он же тебе проходу не даст, коли отказывать продолжишь, — добил меня приказчик.

Я едва не поперхнулась. Это что же, детина этот таким макаром Дарью обхаживал? О времена, о нравы.

— Ты вдовая, он тоже, жили б в одной избе, — он наконец все же глянул на меня. Нос свой вострый наморщил. — Ну что глазами хлопаешь, аки корова в поле. Иди уже, болезная.

Меня просить дважды не пришлось. Поклонилась, все ж он приказчик, и поспешила с глаз долой.

Я все лучше понимала иерархию этого мира. И не нравилось сие дело мне вовсе.

Микула — из крестьян посильнее, работник на подхвате у приказчика. Приказчик Семен Терентьевич — доверенное лицо барина, но насколько его власть простирается я пока не понимала. Похоже, что достаточно, потому как Микула его послушал с первого раза.

А я, вдова деревенская, лакомый кусок для одиноких мужиков, кто вдовый или еще какой не такой, что женой нормальной обзавестись не смог. И изба у меня есть, и хозяйство налажено, только руки мужские нужны. Другой вопрос, что мне такое «счастье» даром не сдалось…

Главное, чтобы барин о том думать не стал. А то станется и приказать. Чего двум вдовым по одиночке шарохаться, правда?

Да уж, вот еще одна задачка подоспела.

Глава 4.1

Возвратилась я к избе самостоятельно, благо от барского дома до моей лачужки путь близкий. Спуститься с холма через парк, а дальше уж и первые жилые дома.

Пока шла, успела все приметить, как на ладони разложить. Само поместье — на холме, величественное, со строгой подъездной дорожкой, все вокруг стругано-прилизано, ни соринки. За холмом же, будто в другом мире — речка быстротечная, та самая, в которой и я сегодня оказалась с утра по-великой своей удачливости.

А вот деревня с хозяйством заметно припрятана: высокие деревья затеняют избы да коровники, чтобы знатные баре, приезжая, любовались на подстриженные аллеи и имение господ Строгановых, а не на быт крепостной. Все для блеска, для фасада, а жизнь настоящая, труд, заботы, спрятаны за изгородями.

Сама деревенька тоже не малой оказалась. Вернее село, потому как в центре его возвышалась церквушка. Небольшая такая, но купола позолотой покрытые, вон как поблескивают в солнечном свете. В ту-то сторону шла, я и не рассмотрела ничего. С конвоирами не до того было. А теперь, с холма спускаясь, все передо мной.

Я через центр идти не решилась — время послеобеденное, сумерки не за горами, народ возвращается с полей. Нечего мне сейчас нарочито на глаза попадаться. Наобщалась за день, дайте выдохнуть.

Простым путем пошла, по окраине. Местные, кто меня замечал, издалека поглядывали, но подойти не спешили. Ну и ладно, расположение их я еще проработаю. Вдовы, коли верно мне помнится, на селе особым положением пользовались — ни к рядовым бабам, ни к барышням не отнесешь. А я ж еще и блаженная…

Для начала зашла в избу. Пить хотелось — сил нет. В сенях хотела разуться, но вовремя вспомнила, что пол-то не доски. Помялась с ноги на ногу. Лапти-то, конечно, не самая удобная обувь, но что поделаешь.

Внутрь прошла, печь уже догорала, угольки там только и остались. Платье вот, что я утром развесила, вовсе не просохло, потому как в доме было даже прохладно. Вывесила его на улицу и вернулась.

В деревянном ведре на лавке нашлась водица. Там же и ковш плавал. Я эту водицу-то понюхала, но пить как-то не рискнула. Сколько она тут стоит? Инженерское мое, современное нутро требовало воду эту хотя бы прокипятить.

А то и вообще за свежей сходит. Но у колодца сейчас точно кумушек не счесть. Пока шла с холма, видела. Придется обождать.

В дверь постучали.

— Даренка! — в проеме показалась русая голова. Девушка лет шестнадцати-восемнадцати, пышнотелая, щеки алые, веснушки по всему лицу. Вся такая деревенская, как из учебника наглядное пособие. Одета еще не чета мне, и сарафан у ней, и бусы на шее. — Во, нашлась-таки, а я уж думала, нет тебя. А я тебе молочка принесла парного, едвась из-под коровки. Вечерняя дойка ух какая вышла!

Она без церемоний прошла в дом и поставила на стол крынку с молоком. Обернулась с видом суровым. Презабавно это смотрелось на ее розовощеком лице с веснушками.

— Ты, говорят, сегодня опять в реку мырять ходила? — И смотрит на меня, руки уперев в дородные бока. — Опять чего нашло?

А я молчу. Чего тут скажешь? Откуда ж знать мне, чего Даренушка в реку полезла.

— Ты это дело прекращай, а тось тебя и с прачек снимут. Откуда тогда грошей брать бушь? Совсем с голоду помрешь. У тебя ж ни скотины, ни огороду толкового.

— Больше не буду, — пообещала осторожно.

— Ой знаю я твои “не буду”, я ж тебе толдычу, бросай эту дурость, Даренушка, погоревала, да пора бы и жить снова начинать, ну-сь?

Очень ей, видать, хотелось, чтобы речи ее на меня эффект возымели.

— Спасибо за молоко, — я решила перевести тему. Может и резко с излишком, но причитания мне тут тоже ни к чему. К тому ж, я и понятия не имела, кто эта девица-краса. В каких отношениях с Дареной, а значит и со мной.

— Ой, да пожалуйста, — она рукой махнула, но видно, что приятно было ей благодарность мою услышать.

С улицы окрик послышался:

— Витка!

— Ой, все, кличут уже, небось потеряли. Ладно, побежала я.

Дверь за ней хлопнула, и изба погрузилась в привычную тишину.

Я осталась одна. Крынка тяжелая, тепловатая — свежее молоко, я такое только в детстве пробовала.

Взяв глиняную кружечку, зачерпнула. К лицу поднесла — запах такой… Молочный. Нежный, приятный. Отпила немножко, прижмурилась. Теплое, густое, сладкое, настоящий вкус, не то что магазинное из пакетов, где химию чуешь за версту. Посидела у стола, смакуя.

Вот и жажду утолили. За водой значит попозже схожу уже, там может и народ подразойдется.

По привычке протерла стол, после с веником прошлась, заодно и паутинку с угла собрала. Дверь приоткрытой оставила, пусть проветрится в избе, а то воздух какой-то затхлый. А окна, оказалось, и не открывались вовсе. Еще и вместо стекол пленка какая-то натянута, небось внутренности чьи-то. Я это как обнаружила, даже языком цокнула. Да, это не моя современность.

Глянула по сторонам: посуда простая, деревянная и глиняная, без затей. Лавки у стен, сбитые крепко. На окне — глиняный кувшин да светец под лучину.

Вот тебе и все убранство.

По сундукам, а их всего три тут было, я тоже прошлась. В одном нашлось мужское, да детское. Видать… от почивших. Я их с грустью оглядела, сильно перебирать не стала. Еще один сундук с явно нарядной одежкой. Тут и сарафан какой-то хитрый, убор головной затейливый с бусинами, и рубаха с вышивкой. Может, свадебное, а может и еще на какой повод. А вот в последнем, откуда я уже доставала рубаху с юбкой сегодня, нашелся еще комплект, пара сарафанов и другая одежда повседневная.

С этим тоже стоит разобраться. Все женщины, что я сегодня заприметила, носили сарафаны поверх рубахи с юбкой. Я ж без оного щеголяла весь день. Принято ли оно так?

Белье нижнее и вовсе не обнаружила нигде. И сама-то смекнула, что без труселей весь день расхаживаю. Стыд-то какой. К каким-то аспектам здешней жизни я готова была привыкать, но вот к подобным, ну нет уж.

Как выдастся возможность, нашью себе белья, а пока что мужские порты приспособила под юбку. Закатала только штанины и пояс подвязала, чтоб не свалились. Под юбкой все равно не видать, что там.

Глава 4.2

Прихватила пару ведер. В сенях вот еще коромысло было, и я даже вроде как помнила телом, что с ним следует делать и как пристраивать, но взять так и не решилась. Этакой оглоблей нужно сперва потренироваться в управлении. А по пол ведерка и так донесу.

Думала, к ночи народу у воды не останется. После тяжелого-то трудового дня честной народ должен разойтись. Но ошиблась я, как водится. Как вышла на главную улицу, так и поняла, что у колодца людей полным полно.

Подумалось сперва развернуться, воротиться обратно, но и попить ведь захочется, и ополоснуться. А утром как без воды? Нет, пришлось идти.

Подошла ближе, а на меня и не смотрят, что мне на руку. Я и сама бочком по краю. А то кто ко мне обратится, а я ни имен ни чинов не ведаю. Как с кем общаться стоит? Понятное дело, что прятаться всю жизнь я не собираюсь, но уж лучше за работой с ними сперва столкнуться, пока каждый делом своим занят. А не когда праздно отдыхают и только и ищут себе новой потехи. Потехой становиться я не собиралась.

Колодец тут старый, добротный. Не цепной ворот, как у зажиточных, и не просто бадья, а сделанный по-журавлиному. Высокий столб, на нем длинный рычаг. Один конец с глиняным грузилом, другой — с ведром на веревке. Столб в землю вкопан, так что вся конструкция смотрелась, будто замерший аист.

Но не это привлекло мое внимание. И в моей современности такое видела во всяких местах музейных. А то, что вокруг столпотворение.

Бабы охают, спорят промеж собой, но вокруг чего именно мне не видать было. Пока не подошла. А как подошла, так сама губы поджала, чтобы не ругануться словцом покрепче.

Одно из бревен колодезных съехало насторону, из-за чего балка подъемная, шея журавля, перекосилась и застряла. Но это еще не самое дурное.

Мальчонка лет семи, щуплый, чумазый, сунул руку между всей этой конструкцией. Может под ним бревно-ьто колодезное и съехало как раз, как знать. Но прищемило его. Ни туда, ни сюда не вырваться. Если балка назад пойдет, ему всю руку зажатую проскребет, а то и вовсе поломает. Дальше продавить — эффект будет схожий. Угораздило ведь!

Сам стоит, по лицу слезы льют, кожа, видно, уже и так содрана.

— Надо ведро вылить! Пусть поднимется! — решила вдруг одна из женщин, пошла уже из оного воду вылевать.

— Стойте! — остановила я ее. Не видит что ли, что если так сделает, балка в обратную сторону двинется.

Все на меня обернулись.

— Ой, блажная пришла, — скривилась на меня одна из них. — Шла бы ты Дарена, по своим делам, не видишь, беда у нас.

Интерес ко мне сразу потеряли. Но я опередила ту, что собралась ведро трогать.

— Говорю не надо, хуже только сделаешь, — шикнула я на нее решительно. Той лет тридцать на вид, лицо солнцем переженное, губы сухие, но смотрит с живостью.

— А ты никак лучше знаешь?

— Ой, Зойка, не трогай ты ее, и ведро не трогай, за Митюхиными уже Агафья пошла, — вступилась другая.

— Ой, Михей опять с Прохором бормотуху свою доставать собирались, уже и накатить успели, небось, дождешься, агась.

А ребенок на фоне все подвывал.

Я глаза прикрыла, мысленно до трех сосчитала. Осмотрелась. У колодца с другой стороны стояла прислоненная коса. Видать с поля кто-то шел, так тут и притулился.

Я к ней подошла, ведра на землю поставила, а вот косу с собой прихватила. Древко-то у нее плотное, крепкое, то что надо.

— Разойдитесь-ка, — велела этим сварам.

— Ой девки, за косу взялась!

— Да что ты делаешь, дурная баба! — опять Зойка зашипела. Я на нее глянула строго, что та на пол шаге остановилась.

— Никак руку ребенку отсечь собралась, — зашептались промеж собой, — ой, зовите мужиков, совсем блажная умом тронулась.

— И Веру кликните! Мамку зовите!

— Ну-ка цыц, — шикнула и на них. Стоят, глазенками на меня сверкают, а сами-то больше никто не подходят. Всего их тут пятеро собралось, охают, а ребенку помочь не могут.

Я к нему подошла потихоньку. Малец и сам от меня пятиться принялся, но куда там, с зажатой-то рукой.

— Не бойся, — я присела перед ним. Косу на землю положила. — Я помогу. Но делай все, как скажу, ясно?

Мальчишка на меня уставился неожиданно ясным взором. По серьезному, по мужски так. Губу дрожащую зубами прикусил и кивнул решительно.

Я поднялась. Взяла косу и древко ее под меж бревном и журавлем сунула, в по диагонали от руки мальчонки. На манер рычага. Потянула на себя, но сил не хватало, чтобы балку хоть на сколько сдвинуть. А если более резко приложусь, боюсь, поедет она вверх али вниз, и тогда снова худо станет.

Нет, одной тут не совладать. Вздохнула, ну да что делать.

— Ну что стоите? — обернулась я к притихшим этим мазелям. — Помогать будете?

Они меж собой стали переглядываться.

— Двое держите балку журавля, чтобы не двинулась она ни вверх, ни вниз, иначе ребенка раздерет всего. Остальные со мной за древко тяните, только плавно. И сами смотрите на острие не напоритесь.

Ну теперь посмотрим, только ли вздыхать они горазды, или делом помогать станут.

---------------------
А вы как думаете?

Глава 4.3

Мальчонка затих, а кумушки меж собой принялись переглядываться. Я ж на них смотрю, взгляда не опускаю, как и решимости. Сейчас если затушуюсь, они точно не решатся. А так, коли они во мне уверенность углядят, так может и сами в себе силы почувствуют.

Одна из них все ж неуверенно ко мне шагнула.

— Марфа, ты чего? — зашептала на нее подружка. Но та обернулась сердито.

— Пока Агафья с мужиками придет, могет еще хуже статься, надо вызволять парня, — сказала, как отрезала. Я ее словам усмехнулась. Вот правильно. Значит, не только я о том подумала.

— Но она ж блажная… — вслед ей все еще пытались вразумить.

— Вечно чего придумает…

— Сейчас вот нужное придумала, — оборвала их Марфа, через плечо кинув. И теперь уже ко мне вплотную приблизилась. — Говори, чавось делать удумала.

Я объяснила ей, куда давить следует и для чего, простыми словами постаралась, и Марфа меня поняла прекрасно.

— А ведь дело говоришь, — она и сама теперь балки все эти разглядывала. Обернулась снова к шепчущимся своим подружайкам: — ну-ка ходьте сюды, вместе-то точно сдюжим.

Те потоптались, но Марфа не я, ей уже отказывать им не с руки было, похоже. Надобно будет разузнать, чем она занимается или какую роль в местной общине занимает, что и посмелее прочих оказалась и остальные за ней потянулись. Подошли, встали кругом.

— Ой, вот вечно ты лезешь, Егорка, куда не надобно, — пожурила одна из них мальца. Та самая, что решила вначале, что я косой ему руку решила оттяпать.

— Ты со своими поучительствами обожди, а, — шикнула на нее Марфа. — За косу бересись.

Еще двое балку журавля придержали, а мы уж втроем налегли на косу. Идти оно не хотело, уж прямо воспротивилось. Косой двигать — дело не шуточное. Древко резало ладони, пальцы аж налились розово. Марфа со всей силы навалилась, щеки у нее аж загорелись. Я думала, что все, не вызволим, но тут журавль чутка в сторону шелохнулся.

— Как почуешь, что свободнее стало — тяни, — приказала я мальцу. Тому дважды повторять не пришлось. Еще чутка мы надавили, как он уж заелозил. Ободрал-то кожу, но раз! И рука его на свободе. По лицу пот и пыль, от слез дорожки на щеках. Зато глаза светятся. Косу подхватили, убрали от греха подальше. Кто-то тихо выдохнул “Слава Богу”.

— Егорушка! — с другой стороны площади мчала к нам женщина. Платок с головы съехал совсем, коса растрепанная.

— Маменька! — ребятенок, руку баюкая, к ней бросился. Захлебывается, но не ревет, как волчонок подвывает.

— Ты что ж куда опять полез-то? — та еще сперва и тряпкой какой-то по хребту его огрела, а после тут же к себе притянула, обнимать стала, руку разглядывать.

Я усмехнулась, на эту картину глядя. Прочие бабы тоже к ней подойти поспешили, рассказывать принялись, что тут произошло. Я ж журавлиную шею вверх потянула. Та об бревно колодезное прошкрябала, но вылезла наружу. За ней и ведро на веревке.

Подумала даже, что стоит и бревно попытаться на место поставить, но для такой работы и мужики в деревне сыщутся. Я ж в свои ведра водицы налила.

— Это ты ловко придумала, Даренка, — Марфа ко мне воротилась. Я к ней повернулась с ведрами в руках. Стоит, смотрит на меня внимательно. — Поотпустило тебя, гляжу?

— Поотпустило, — кивнула я. Хотя и не шибко разумела, от чего именно.

— Вот и славно, ты ж ведь как с Гришкой сошлась почти нормальная сделалась, помнишь? Не то что до свадьбы. Мы ж уже и порадовались всем селом, а потом горе такое…

Она сказала сперва, но осеклась тут же. И теперь, видать, ждала, что я что-нибудь этакое выкину.

— А что ж до свадьбы-то не так было? — я ж решила, пока она с толку сбита, в лоб ее спросить. Надо ж мне понимать, с чего в селе меня блаженной кличут.

Марфа фыркнула, посмотрела на меня искоса. Руки под грудью сложила. Но, похоже, на лице моем вполне красноречиво отобразилось выжидающее ее ответа выражение.

— Ну ты даешь, Даренка, — головой покачала. — Ты ж вечно то конец всему сущему предрекала, то в исподней сорочке на реку бегала, то песни по ночам петь принималась. Нет, красиво, конечно, спору нет, но жутенько. А людям-то спать надобно, все ж на поле спозоранку. А ежели не это, так вечно в мыслях своих хаживала.

Я ее выслушала внимательно, покивала.

— Так то я словно во сне была все время. А теперь, от горя видать, в голове как переключилось чего. Может и будет чего немножко иначе, — заключила я. Марфа на меня еще шире глаза распахнула.

После на колодец поглядела, фыркнула еще разок.

— Ну, хорошо, ежели так. Заходи, коли по людски поговорить захочешь.

На том она со мной распрощалась. А я восвояси отправилась.

Теперь хоть немного понятнее сталось.

Но не успела я дойти до дома, как дорогу перегородил Микула. Вот принесло, кого не ждали.

----------------------

Дорогие читатели! А я несу вам еще одну интересную историю, от прекрасного автора Адель Хайд:

"Купеческая дочь" - https://litnet.com/shrt/4uC7

Глава 5.1

— Неужто и ты на что сгодилась? — голос его басовитый вызвал во мне желание поморщиться. Но сдержалась. Попыталась вот обойти его сторонкой, но не дал. Выступил влево, снова перегораживая мне дорогу.

— Пропусти, Микула, — попросила я, все еще в глаза ему не глядя. Ведра руки оттягивали.

— А ты мне не указывай, чем заниматься, — усмехнулся он. И через зуб щербатый на дорогу сплюнул.

Я медленно вдохнула. Выдохнула. Нет, так просто в покое он меня не оставит. Подняла все ж взгляд на него, голову тоже, подбородок задрала. Вроде и выше он меня, а я свысока глядела.

— Я не указываю. Я прошу дать мне дорогу, — тон похолоднее сделала. Взгляд и того горше.

Микула того явно не ожидавший, прищурился. Поближе ко мне шагнул. Думал дрогну? Ан-нет. Я на месте осталась, не шелохнулась даже.

— Ты, гляжу, иначе говорить стала? Осмелела вдруг? На твоем месте другая баба себя б покладистей вела. Одна живешь, чай.

— Пусть бы и одна, справляюсь, как видишь. — Угрозу в голосе его я проигнорировала. — Али ты помочь сильно жаждешь?

Брови на лице его вверх взметнулись. Я ж невольно отметила про себя, что коли он красноту свою питейскую и припухлость с лица вывел бы, воздержавшись от барматухи, так мог бы и за симпатичного сойти. Черты-то вон правильно-мужицкие, волевые. Бороду с рыжиной тоже в порядок бы привести.

Хотя… мне-то что до этого? Отвязался бы, да и только.

— А что ежели так? — он вдруг весь переключился с агрессивности на какой-то иной лад. Тут уж я его взглядом оценивающим пробежала. Нарочито так.

— А почто мне такой помощник? Хамит, гадости говорит, силой пугает. — Я говорю, а он все глаза круглее делает. Теперь главное было и нажать с силой, и не передавить… — Маменька всегда говаривала, что коли мужику больше похвастать нечем, так он и начинает, что рукой на бабу замахиваться, что перед мужиками силушкой бахваляется, удаль свою показывает. А на деле-то, тю…

Я еще и фыркнула напоследок. Ну не станет же он меня лупасить при людях вот так посреди улицы?

Не стал. Оторопел правда. Выпрямился, глазами на меня сверкает.

— Это ты на что намекаешь, блажная? Опять невразмумятицу свою мелешь?

— Да почему ж? Прямо тебе говорю, что мне такой помощник в избе не нужен.

— Отшила тебя Дренушка, Микула! — послышалось со спины женским голосом. Следом и смехом раздалось. Слушают, значит. И тут не знаешь, как оно лучше. То ли я его сейчас при посторонних принизила, то ли на людях ему гонор свой показала. Как бы то ни было, и как бы он то ни воспринял, грозилось оно мне проблемами, судя по сжатым его кулачищам.

Но все ж роль овечки смиренной, кою можно шпынять, была не по мне. Попыталась ведь уже смирением и взглядом “очи долу” его отвадить, но с такими сие методы не работают.

На кумушек за спиной моей Микула глянул зло, но те как смеялись промеж собой, так и продолжили. Видать, не боятся его?

— Коли захочешь иначе пообщаться, тогда и заглядывай, — обозначила я и обошла его все ж по дуге. У самой-то спина взмокла от таких разговоров и в горле пересохло. Но на сей раз Микула меня останавливать не стал. Взгляд его, правда, я еще долго ощущала.

В избу воротившись, я плотно закрыла дверь. На всякий случай еще и на засов. А то что там кому в голову взбредет?

Час уже был поздний. Я налила в большой чугун воды из одного ведра и поставила греться в печке. А покамест отправилась на поиск снеди. На столе и полках ничего шибко съедобного не было. В мешочках травы всякие, кои я откуда-то знала. Ромашка, зверобой, душица, да много чего. В своей прошлой-то жизни я их ни собирать, ни хранить не умела. Да и зачем, когда в аптеке все купить можно? А тут…

Странное дело, когда в голове знания возникают, которых там быть не могло. Но невольно я ощутила сему благодарность. Потому как иначе б точно здесь бы не выжила.

Ну или еще более блаженной бы репутацию заимела.

Та же самая странная память подсказала, что лючок в полу ведет в погреб. Туда-то я и спустилась. И выдохнула с облегчением. Еды тут мне на полгода хватит. Ящик со свеклой, репой, кучкой сложена морковь, мешочек с картошкой в стороне. Кочаны капусты горкой у стены, рядом кадка с квашеной капустой, бочка с солеными огурцами. Под потолком на веревочке подвешена рыбка сушеная, поблескивает чешуей. В других бочонках — грибы соленые, морковь квашеная, моченые яблочки. На грубо сколоченном стеллаже подвешены мешочки сушеных ягод, бусы грибов, вязанки лука и чеснока. На полках — с маслом пара маленьких горшочков, с травами сушеными пучки, соль вот тоже нашлась. В углу — ларцы с ржаной мукой да овсом, а рядом плошка с топленым салом, прикрытая тряпицей. На крючке, в холщовой тряпке, висел небольшой кус сушеного мяса. То ли свинина, то ли еще что-то. Тут мне память тела не подсказала. Муж, видно, еще при жизни заготовил, потому как помнится мне, что крестьяне мясом не балованы были.

Я собрала понемножку того, что прям сейчас съесть можно, заодно овса прихватила, будет каша на утро.

Провозилась я до самой темноты глубокой. Пока поела, пока на кашу заготовила, пока помылась. Сложнее всего с косой оказалось. После моих речных купаний волосы-то толком в порядок не привела, вот и промучилась, распутывая деревянным гребнем. Промыть бы, но час уже поздний, потому я лишь расчесалась как следует и снова в косу собрала.

Спать пришлось на полатях, на соломенном тюфяке, прикрытом домотканым холстом на манер простынки. Подушка набита мякиной, жестковата, зато пахнет сухим сеном. Сверху — стеганое одеяло. Ничего мягкого, но тепло и сухо, а большего в крестьянской избе и не жди.

Глаза закрывая, я гнала от себя прочь мысли о том, где очутилась. Но те, паршивки, то и дело пробивались через броню моего самообладания. Не по себе мне было, грустно и муторно. В душе даже больно чутка, от тоски по привычному миру. Всплакнуть что ли?

С этими мыслями я и уснула.

А пробудилась от крика петухов соседских. Ну здравствуй, новый день.

Глава 5.2

Каша теплая в горшочке оказалась невозможно вкусной! За ночь-то натомилась, и даже ничуть не пригорела, чего я, признаться, опасалась. С кусочком сливочного масла, да чуть сушеных ягод, та оказалась нежной, сладковатой, что я и сама не заметила, как всю мисочку одолела. Запила отваром из ромашки, чаю то в крестьянской избе не водилось. Привела себя в порядок, да засобиралась на свою работу. Евдокия-то что вчера сказала? В господские кухни идти…

Судя по тому, что солнышко только вставало, час был немилосердно ранний. Но все село уже не спало. Люда на улице было еще поболе, чем я вчера видала. Кто в поле собирался, стояли возле телег, ожидая остальных, кто уже по хозяйству хлопотал.

Ребятня вот тоже, кто не совсем малой, как погляжу, со скотиной возились. Там девчушка курей кормит. Те квохчут, едва ли не в ведерко к ней лезут, пока она его до кормушки несет. Там мальчонка свиней из хлева в загон выгоняет, видать, убираться у них собрался. А хрюшки-то! Холеные, бока такие, ух! И розовые все, пусть и чумазые, но не слишком. Видно, что ухаживают их, в заботе содержат.

Слева раздалось громогласное мычание. Я аж подскочила от внезапности. Повернулась, а на меня глядит коровушка, глазки такие огромные, влажные, прямо в душу мне смотрят.

— Зорька! Ну куда опять выперлась! — за ней уже спешила деваха с полотенцем наперевес. — Васька еще не пришел, подождешь! Ой, Даренка! Доброго тебе утречка!

Она меня увидала, полотенцем мне приветственно помахала.

— И тебе доброго. — Я улыбнулась в ответ, кивнула. Знать бы еще кто это.

— В господские кухни идешь?

Снова кивнула ей. Может, она тоже туда собирается?

— А Витка сейчас тоже выйдет, — и будто ее слова подтверждая, показалась из избы вчерашняя моя молокодарительница. Сегодня, правда, сарафан на ней был попроще, да без бус, но все ж ладно гляделась она.

— Ой, маменька, а чего Зорюшка, опять на двор вышла?

— Как видишь, — маменька явно была недовольна сим замечанием. — Кто-то давеча, видать, коровник закрываючи вниманием обделился.

Витка фыркнула и заметила меня.

— Ой, Дренка, и ты тут! — Она поспешила выйти со двора через низенькую калиточку. Ко мне в два шага подскочила, под руку ухватила и потащила вперед по дорожке.

— Пойдем скорее, пока маменька опять свару не затеяла, — шепнула она мне на ухо, а после уже матери через плечо: — Пока, маменька!

Я усмехнулась, но говорить ничего не стала. Картина-то обычная.

— Ой, как думаешь, будет сегодня в кухня Кузьма? — спросила, а сама меня под руку вести продолжает. Похоже, с Дареной они подружками были? Хотя Вита и помладше.

— Может и будет, — ответила ей на всякий случай, хотя знать не знала, кто такой этот Кузьма. Но, похоже, для девчушки он представлял особливый интерес.

— Хорошо бы… — мечтательно протянула она. — Маруська слышала, что родичи его сватов собирают. Может ко мне придет?

Ага, значит точно не ошиблась я. Вот времена разные, а у девчонок молодых все об одном в голове. Хотя сколько ей лет? Я пригляделась искоса. Как и вчера видела, дала б ей что-то около семнадцати. Значит самый уже положенный для замужества возраст.

— А вот к тебе когда сваты приходили от Гришиных, как оно было? — она меня вдруг врасплох застала. И что я могу ответить?

Но, похоже, задумчивость мою Вита восприняла по своему.

— Ой, зря наверное спросила… — она руку мою чуть покрепче сжала. — Прости глупую, Даренушка. Не хотела тебе сердечко бередить.

Она меня даже потянула слегка, в лицо мне заглядывая. Сама краснеет вся на глазах. Щеки вон пылают уже, румянец на шею сползает.

— Ничего, все в порядке, — успокоила я ее. И решила, как, пожалуй, мне можно из всего сего выкрутиться. — Честно говоря, плохо я помню, что со мной делалось. Я ж вчера чуть не утонула в речке-то. А как там оказалась и сама не помню. И до того почти ничего не припоминается. Как во сне, понимаешь?

Вита нахмурилась и даже остановилась.

— Как же так, ничего не припоминается? Вовсе ничего что ли?

Я пожала плечами.

— Видать хворь моя, что мысли путает, вся в это ушла. А теперь, я точно бы очнулась.

Вита еще какое-то время на меня глядела. Внимательно так, с оценкой.

— А ведь и правда. И говоришь ты чуть иначе как-то. И держишься.

Она меня с ног до головы оглядела. Снова под руку взяла и мы отправились дальше по дороге.

— Мож и к лучшему это. Чтоб боли такой не чувствовать.

— Может, — согласилась я с ней.

По пути до барского дома, нам кто только не встретился. И со всеми Вита была горазда пощебетать. Местные ее любили, хотя на меня косились зачастую. Без раздражения или злости, но этак подозрительно.

Когда ж мы миновали парк господский, Вита повела меня к заднему ходу в имение. Тут нашлась дверка для слуг. И хорошо ж, что я ее встретила, потому как сама точно заплутала бы. А так до кухни добрались в два счета. Та расположилась в отдельном флигеле. Оно и верно, иначе б запахи, пары и дымочки по всему барскому дому отсюда бы распространились. Я еще на подходе их ощутила.

Да, вытяжку бы им производственную толковую.

Внутри как очутились, я и вовсе обомлела. Да, масштабы аккурат на небольшой ресторан.

Шагнула через порог и будто в другой мир попала.
Шум, гам, жар такой, что сразу вспотела. Печь не одна, целых три, здоровенные, краснокирпичные, у каждой устье распахнуто, огонь пышет. В котлах что-то бурлит, шипит, пузырится. Запахи — аж голова закружилась: мясо жареное, капуста тушеная, сладкий дух свежего теста, и все это перемешано с дымом и паром.

Вдоль стен — длинные столы, дубовые, в пятнах теста и муки. Женщины в сарафанах и рубахах работают без остановки: одни морковку чистят целыми ведрами, другие тесто месят локтями, третьи ножами шлепают капусту так, что только хруст стоит. На головах у всех повязки да платки, рукава закатаны по локоть, щеки красные, волосы прилипли ко лбу.

Глава 6

Чистить овощи работа не мудреная, знай себе чикай ножичком. Руки у меня молодые, ловкие, так что особливого труда сие не создает. Пока чищу — слушаю разговоры, кто чем живет. Все равно ж промеж собой болтают.

— Слышала, Авдотья-то седьмым беременна, — говорит та самая, что меня зацепить пыталась, своей соседке по столу. Высокая, волосы в куцей косице торчат из-под платка крысиным хвостиком. Ладно… может она просто мне не понравилась, но коса у ней и правда потоньше была, чем у прочих.

— Она ж в прошлый раз едва разродилась! — удивилась ее собеседница, тоже молодая девка. — И ее, и детенка едва спасли, повитуха ж ей строго настрого…

— Говорит, так Бог послал, значит надобно. А я думаю, что муж ее просто разумом обделенный.

— Все тебе Маня умом обделенные. Не лезла бы к людям.

— Да разве ж я лезу? — фыркнула она. — Авдотья сама рассказывает. Ходит пузо наглаживает, хотя там и не вмдвть еще ничего.

У других разговоры были попроще. Кто о вчерашнем покосе, кто обсуждал рецепты, которые готовить сегодня надобно. Кто и просто сплетничал, но я к тому уж не прислушивалась.

— Ой, Даренушка, как ты резво справляешься! — вдруг удивилась Витка, поглядев в мой мешок. С брюквой я уже почти закончила, пора было приниматься за картофлю. У ней же самой едва треть ушла. Я уже хотела потянуться ей на подмогу, как в кухню зашла серьезная женщина.

Разговоры все мигом стихли, все еще усерднее работать принялись, приосанились. И я тоже ощутила что-то вроде желания подсобраться. За компанию. Знала я таких людей, от них за версту тяжелой властностью веет. И не знаешь, какой тебе попадется, то ли то самодур-начальник, то ли справедливый управленец.

В ней почти два метра росту. Платье ее выглядело несколько иначе, чем привычные селу сарафаны. Из темно синей ткани тяжелой, с белоснежным передником, длиной по щиколотку. На голове у ней был повязан белый крахмальный чепец. Волосы под него убраны аккуратнейшим образом. А фигура, особливо коли взять в учет ее высоту, смотрелась и вовсе монументально. Грудь дородная, руки, плеч разворот, в бедрах широкая. Настоящая русская баба. Такая точно и коня на скаку… и бревно голыми руками переломит.

— Агафрена Степановна, доброго утречка, — к ней тут же подскочила юркая девчонка, что и мне до того задание выдала. — Все чередом идет, как было велено. Каши готовеньки, пирожков первую партейку уже поставили. К обеду и щи сготовятся, и кулебяки, и салаты нарежем.

Агафрена Степановна опустила на нее свой внимательный взгляд. Слушала, кивая на очередное блюдо.

— Замечательно, к завтрему тоже надобно обсудить. Барин Александр Николаевич изволит устроить званый ужин для ближнего круга. Приедут баре с окрестных имений.

— Ох, да как же так! Это же надобно успеть! — всплеснула в сердцах руками девчушка. Видать, она на кухне была за старшую, хотя и выглядела совсем молоденькой.

— Успеете, Зоя, успеете, — мягко покивала Агафрена Степановна. Голос ее грудной обволакивал даже меня, на расстоянии сидевшую. Да, очень обстоятельная женщина. И, похоже, пользуется уважением, а не страхом. — Порося завтра утром заколют, надобно будет сготовить.

— Ох, и правда баре съедутся, — Зоя, похоже чутка суетная девчушка, теперь ручки на груди сложила. В словах ее мне чудилась легкая паника.

— Опять всю ночь будем тут хлопотать, — проворчала Маня, сотоварка ее снова в бок локтем пихнула. Видать часто у Мани язык кости терял.

— Ой, Агафрена Степановна, — зато Витка, похоже, управляющую, али кем она тут считалась? Главной хозяйкой? — А нам-то с Даренкой еще в прачечную наверняка надобно, коли такое событие.

Агафрена нас будто только обнаружила, повернулась, брови выгнула слегка удивленно, заприметив мое занятие. Поглядела внимательно на почти пустой мешок брюквы и миску полную начищеных овощей. Лицо ее при том оставалось внимательно-собранным.

— Виталина, и ты здесь, Дарья Никитишна, — о как, и мне кивнула вдруг. И с чего так почтительно? По имени-отчеству? Я в ответ головой качнула. — Почему не в прачечной?

— Так барин же приехал, Зойка просила подмоги, нас и назначили. — Отозвалась Витка. На то Агафрена повернулась к своей суетной помощнице.

— Ой да, Агафрена Степановна, каюсь, побоялись, что не успеем.

— Заканчивайте дело и заступайте на стирку. Сегодня в гостевых покоях будут покрывала снимать, простыни, все в стирку пойдет. Работы невпроворот.

Вита принялась с особым рвением управляться со своей брюквой. Я ж уже взялась за картофель. Агафрена с Зоей что-то еще обсуждали, а я даже немного заинтересовалась. Первый раз же буду наблюдать, как к приезду барей имение готовят.

Вита все кряхтела. Ножик ей, похоже, был великоват. Неудобно. Тут бы им какие овощечистки приспособить, а то дело ли ножом кромсать столько овощей. К кому интересно можно было бы с тем обратиться? К кузнецу?

Пока раздумывала, как объяснить кузнецу свою задумку, сама не заметила, как и картофель дочистила. Вита к тому времени только с брюквой управилась.

— Давай-ка, — я часть корнеплодов от ней к себе отсыпала.

— Ой, Даренушка, прости, пожалуйста, коли б знала, что не выпечкой заниматься, а за эту пакость посадят, я бы ни за что к Зое бы не попросилась, — шепотом призналась она. — Еще и тебя приманила.

— Мне не в тягость, — улыбнулась я ей.

Вместе быстро закончили, отдали другим девчонкам готовое, да сами отправились в прачечную. Я конечно задумалась, кто ж заместо нас на кухне помогать станет, но Зоя уже кого-то другого звать отправила одного из пацанят. Ну, значит управятся.

Прачечная располагась тут же рядышком, в другой части флигеля. На подходе уже я поморщилась тихонько. Запах шел, мммм… будто мало мне было жара от печей в кухне, так тут еще и смердило сыростью и золой. Как вошла, словно в баню угодила, только без веников и радости. Пар клубился под потолком, в печи ревели огоньки, да в чугунах белье кипело, перекатывалось в мутном щелоке.

Глава 7.1

Отдыхать, впрочем, долго нам не позволили. Покушать вот только и успели чутка — с кухни принесли вареные яйца, хлеб да лука. От последнего я отказалась, только покосилась на Виту, как она смачно его откусывала и в соль макала.

— Ой, какой сладкий, — она еще и причмокивала, сок луковый едва ль не по подбородку тек. Я с сомнением фыркнула и невольно поморщилась. Да, предпочтенья чужие иногда могут странноватыми казаться.

— А ежели тебе жених твой по пути домой встретится? — я не удержалась, хмыкнула. Но Витка не из капризных была, усмехнулась своим голоском высоким.

— Ну и что с того?

— А от тебя луком разит, — пояснила чуть более открыто.

Она на меня уставилась, едва ль рот с этим самым луком не раскрыла. Видать смысл до нее дошел, принялась хлебом закусывать.

— Что, прям смердит? — она принялась дышать себе в ладошки и принюхиваться. Покраснела еще, отчего веснушки на ее чуть пухленьком лице сделали еще ярче.

— Да уж к вечеру выветрится, — успокоила я ее. Не думала, что так разволнуется. Даже как-то совестно стало. Вот кушала себе спокойно, а я ее одернула. Но от лука у самой уж из глаз текли. — Доешь его спокойно, потом хлебом закусишь.

— Нет уж, Кузьма сегодня после обеду должен на кухни работать воротиться, так что я должна быть при параду. — Она в меня глазками стрельнула. — Спасибо, что сказала.

Я улыбнулась ей, мы доели нехитрую снедь, а тут уж и Матрена воротилась и нас позвала снова за работу.

До самого вечера пришлось возиться в прачечной. У меня уже не то что пальцы все раскраснелись, а и спина отваливалась, и руки плетьми усталыми вдоль тела болтались, точно гуттаперчевые. Когда с последним тяжеленным покрывалом было закончено, а выжимать его аж в вчетвером пришлось, иначе бы и не подняли, я выдохнула с облегчением.

Да, такой труд тяжкий точно нужно пересматривать. Не дело это, чтобы люди этак горбатились. Валек этот тяжелый, щербатый чутка, коим приходилось по белью, разложенную по бревнам волохать, тоже весил столько, что уж от него одного все внутри отваливалось. Но выжимать все это богатство барское было еще горше. Особливо тяжелые покрывала на огромные господские кровати. И подумалось мне, что отжимная машина будет первым, что я здесь придворять стану. Понять бы еще, дозволит ли Матрена.

Ну, а коли не дозволит, пойду к барину Александру Николаевичу. Чай, за спрос-то денег не берут?

Уже по пути домой мы тихо переговаривались. Вернее я больше Витке поддакивала, погруженная в свои мысли о том, как бы собрать выжимную машину. А главное, когда, ведь тут токмо один выходной в неделе.

Токмо… Словеса местные резали порой мое сознание странностью своего звучания. Я уж и сама стала замечать, что и говорю, и думаю по здешнему. За стиркой, пока руки-то заняты сегодня были, голова свободно работала. Успела обдумать всякое. И походило на то, что память тела меня всяк разно одолевала. И подсказывала многое, что как делается из привычной ему работы. Особливо ежели не мешать и не удивляться, откуда сие знаю. И вот в речи моей, даже мысленной, подспорнее думалось на том же старинном для прежней меня диалекте. Впрочем живости ума это у меня не отняло. И все схемы в голове вставали ясно и споро. А то, что я при том могла их на местный лад перекраивать, так еще и сподручнее.

— Ой, теть Дуня! Здрасти! — Витка замахала рукой женщине, что шла от колодца с двумя ведрами на коромысле. Это была Евдокия, та самая, что меня вчера с реки до избы провожала.

— И тебе не хворать, Виталинушка, — та заулыбалась, к нам приблизившись. Опустила ведра на землю, охнула, разгибаясь. — Как день прошел, чего нового?

— Да вот говорят завтречка барин гостей собирает, пир будут закатывать, в кухне, да в постирочной работы, хоть волком вой, — поделилась девица.

— Да, слышала, — Евдокия на меня поглядела. — А ты как, Дарена, после вчерашнего отошла?

— Отошла, — я улыбнулась ей, кивнула благодарственно. — Спасибо, что подсобили.

— Ой, Дренка сегодня прямо молодцом держится, в облаках так не витает, как обычно. Даже в кухне когда подсобляли, быстрее меня управилась!

Евдокия даже бровки свои приподняла, губы выгнула в нарочитом удивленном уважении.

— Вот-те на!

— После купания в голове прояснилось, — усмехнулась я. Пусть на это все списывают.

— Хорошо, коли так, — Евдокия снова за коромысло взялась. — Ну ладно, пора мне, завтра-то идете?

Я покосилась на Виту. Куда идем, интересно, на работу?

— Так конечно, теть Дунь, — отмахнулась моя подружка. — Кто ж родительскую субботу пропускает. Батюшка на панихиде всех замечает. И кого не было тоже.

— Твоя правда, — усмехнулась Евдокия.

Вита вдруг на меня покосилась, вместе с Евдокией к слову. Они похоже ждали от меня горестных вздохов, ведь в этот день вроде как положено усопших поминать. Ну я и вздохнула. Да… Странное чувство. Вроде как и мое горе, а чужое.

До дома я так и дошла о том рассуждая в мыслях. Вита-то раньше от меня отделилась, матушка ее уже на пороге поджидала. Меня приглашать к себе стали, но я сослалась на усталость и отправилась домой.

Как мне себя вести завтра? Не плакать же через силу. А может дать Витке-болтушке волю порассказывать всем вокруг, что у меня и память поотшибло, и в уме прояснилось. Так, пожалуй, и вернее будет. То, конечно, могут и с осуждением принять, но всяк так себе жизнь на будущее упрощу. Как спросит кто чего, а я — ой, не помню, памяти-то нетуть.

Даже усмехнулась.

В доме очутившись у себя, я пошарила по полкам. Хотелось расчертить схему будущей выжимной машины и обдумать из чего оную можно собрать. Но, как и стоило ожидать, ни бумаги, ни карандаша захудалого, в избе крестьянской не водилось. Да тут и книжки-то не было ни единой. М-да, не весело однако.

Пришлось снова выйти на двор и там уж, на земле утоптаной я принялась чертить свои задумки. Так мне всегда думалось легче. К тому моменту, как темнеть уже стало совсем, я собрала идею воедино. И уверилась в том, что надобно мне найти местного кузнеца, потому как и металлические детали понадобятся.

Глава 7.2

Утром проснувшись, я принялась хлопотать по хозяйству. Тело мое пронулось само, ровно перед тем, как петух соседский горланить принялся. Первым делом пришлось сходить за водицей. Колодец, к моему удовлетворению уже привели в порядок.

По пути встречаю уже знакомые лица. Кого вчера видала, пока Витка с ними лясы точила, кто в кухне, кто в прачечной мелькал. На меня все так же чутка косились, но я не придавала тому большого значения. Репутация у Дарены здесь уже сложилась, дело ли, вести себя не так как другие? А посему не мне с этим бороться. Я-то стану вести себя по своему, а люди уже пусть свои выводы делают.

Дома наскоро подмела, убрала в сундук просохшее, наконец, платье. Позавтракала и стала собираться, как в избу постучали.

— Даренушка? — голосок Виталины, звонкий, спутаться было сложно с кем-то еще. Я голову вскинула, как раз пыталась платок на голове завязать, как у местных видела, да что-то неаккуратное выходило.

— Здесь я, — откликнулась через плечо, но девица-краса уже и сама в избу зашла, в сенях стояла и на меня глядела через открытую дверь. Я ее как увидела, едва не охнула.

Ну красота! Сарафан на ней бордовый, с рисунком замысловатым из мелких цветочков, явно вышитым умелыми пальчиками. Под ним — рубаха белая, тоже с вышивкой тонкой, да изящной, под цвет сарафан. В косе хитрая лента вплетена, а сама-то коса, через плечо вперед переброшена, толстая, прямо загляденье, заплетена туго, аккуратно. Я как-то и не обращала внимания, что волос такой толстый у нее.

— Это что за красота? Вот так доброго утра! — не удержалась я от теплого слова. Витка на это засияла еще ярче.

— А вот, — она еще и за подол пальчиками уцепилась и этак отвела его в сторону, чтобы я полюбоваться сумела. Но тут лицо ее немного омрачилось. — А ты-то что ж сама?

— А что я? — я себя взглядом окинула. Обычный сарафан, темно-зеленый,, неброский такой. И рубаха под ним простая. То же, что и вчера носила.

— Ой, Даренушка. Ты ж на панихиду идешь. Какое-никакое, а все ж событие, разве ж можно так? — она еще и ладошку к щеке прислонила.

Я улыбнулась ей виновато.

— Ох, Вита, совсем ничего не смыслю я в этом, может ты мне поможешь? — главное побольше жалостливости в голос добавить. Впрочем, этой девчонке только дай волю. Вон как глазки загорелись!

Принарядила она меня, но не слишком. Все как положено почтенной вдове. Темный сарафан, она его из “выходного” сундука достала. Ткань добротная, однотонная, теплого коричневого цвета. Рубаху тоже другую достали, с вышивкой по краю рукава. А еще передник холщевый, я и не думала даже, что так его носят, на праздники-то. Но судя по вышивке, не для хозяйственных дел он и правда предназначался.

А вот платок она мне белый вытащила. Я даже удивилась, что такое ведь на свадьбу положено.

— Вита, а оно к месту будет? На панихиду-то? Траур все ж таки…

Та на меня глаза округлила.

— Даренушка, так белый-то к трауру и носят… *

Спорить я не стала. Вот как интересно прошлое с настоящим моим… Ну тем, что в будущем… отличается.

Я поправила платок на голове, чтобы туже закрыл волосы. Косу Вита мне велела заплести просто — без ленты, без украшений, только кончик перевязала черной тесьмой. Так и положено вдове, подсказал внутренний голос. Никакой показухи, все строго да смиренно. Волосы под платком и не видать почти. А вот у самой Витки коса сияла — тугая, гладкая, лента алая в нее вплетена, да и платочек цветной сдвинут к затылку, чтоб та коса на всю округу красовалась. Сразу видно: девка на выданье, ей и радостно показаться людям, а мне нынче — смирение держать да покой соблюдать.

Когда вышли из избы, прихватив с собой кутьи**, улицы уж тоже гудели, народ направлялся к церкви в центре села.

Пока шли, я все больше разглядывала, как остальные оделись, не слишком ли броско я выгляжу? Но нет, и правда событие это многих принарядило.

К церкви дошли, как и вчера, с Виткиными переговорами со всеми встречными. Но теперь и я уж, осмелев немного, стала с ними здороваться. Кому доброго утра пожелаю, кому покиваю на рассказы. Все внимание, конечно, на Витку было, но и я за ней не хотела совсем уж безмолвной обузой выглядеть.

В церкви теснота стояла такая, что яблоку негде упасть. Женщины в платках прижимались друг к дружке, мужчины теснились ближе к притвору. Воздух тягучий здесь был. И ладан, и дым свечной, все это в полумраке и свете от дрожащих со сквозняку фителей.

— Ой, Маланья, гляди, все ж пришла, — шепнула соседка за моей спиной. Про меня что ль? Я едва не фыркнула. Вот ведь…

— А как не прийти, родительская ж суббота, грех пропустить, — ответила та, крестясь поспешно.

Мы с Витой пристроились в стороне. Она косу поправила, улыбнулась своей соседке.

— Авдотья, а ты-то как? — тихонько спросила у нее. Я покосилась невольно. Это ли та самая Авдотья, про которую вчера на кухне судачили? Живота-то беременного и правда пока не видать. На лицо женщина выглядела приятной. Такая теплая умиротворенность в ней чудилась.

— Да все так же, — вздохнула та, — младшенький кашляет, даже и не знаю, что делать. Все уже перепробовали.

— Молись, — вмешалась другая женщина, — батюшка нынче за здравие деток помянет, авось отступит хворая.

— А я к тебе вечерком липы еще занесу, — шепнула Вита напоследок.

Я слушала их украдкой, и сердце щемило. Сколько у них горестей простых, житейских, но тяжелых. Даже простая болезнь за неимением лекарств толковых, может статься бедой для целой семьи.

Отец Василий вышел к амвону, бороду поправил, взглядом окинул паству. Полный, с круглым лицом, на котором проступал вечный румянец, он двигался тяжеловато, но голос у него разнесся звучный, обволакивающий, так что сразу смолкла вся церковь.

Глава 7.3

На кладбище разговоры вели приглушенные, почти шепотом. Никто покой усопших нарушать не хотел. Над могилами стояли кресты — новые и старые, покосившиеся, почерневшие от дождей, кое-где подпертые жердями. Где-то побогаче были, из цельных досок и с табличками. А коли дальше смотреть, так на окраинах и из простых жердей сооруженные.

Земля меж рядов была утоптана, кое-где пробивалась сухая трава. На некоторых холмиках виднелись венки из еловых лап, давно посеревшие, на других свежие пучки ромашки и васильков.

Я пошла вдоль, чуть потерянная. Вита осталась с Авдотьей позади, они с другими женщинами споро направлялись к ряду ближнему, а мне что ж? Сердце подсказывало, что не здесь лежат Даренины. Спрашивать же, где могилки моих родичей, было как-то неловко. Хоть и твержу, что память у меня отшибло, все равно неудобно.

К счастью, не успела я растеряться совсем, как рядом возник батюшка.

— Дарья Никитишна, — отец Василий поравнялся со мной и пошел рядом. Шел он неторопко, но шаг у него был уверенный, будто земля сама его держала. Полный, с круглым лицом и вечным румянцем на щеках, бороду ладонью поглаживал привычно. В глазах же — живость, и взгляд мягкий, но внимательный, как у человека, что много чего понимает. — Здравия тебе.

— И Вам, батюшка, здравия, — я поклонилась, не останавливаясь.

— Слыхал я, давеча тебя Евдокия снова из речки вытащила, — сказал он негромко. Голос звучный, но мягкий, будто окутывал, и в то же время таил в себе стальную ноту. — Никак в хмарь такую надумалось тебе купаться?

Я вздрогнула от его внезапно цепкого осуждающего прищура. Вот вроде глазами глянул, а я мигом на себе ощутила, точно прошило насквозь. Слова вроде заботливые, а смысл иной: не без укора, да и подозрение явное. Понимал ведь, что могла я из себя жизнь пытаться выжать. Только это ж не я, а прежняя Дарена… Но кто ему про то скажет?

Потому и ответила просто, ровно:

— Сама не ведаю, батюшка. В голове туман был раньше, а теперича прояснилось. — И добавила, чтобы разговор повернуть в нужную сторону: — До того мутно было, что даже к могилкам родным тропки найти теперь не могу, не вспомню никак. Будто жизнь прежняя вся туманом подернулась. Бабы на селе говорят, что от горя такое случится могло.

Отец Василий бороду снова погладил, покачал головой.

— С горя и не то бывает. Только смотри, доченька, чтоб враг лукавый не спутал в мыслях твоих. Ты ведь и сама иной раз не ведаешь, что творишь…

Я вздохнула, сложив руки на животе.

— Да вроде и получше стало, батюшка. В прачечной и Марфа вчера сказала, мол, я не так в облаках витаю.

Он посмотрел испытующе, прямо в глаза, и я выдержала тот взгляд. Будто проверял, не лгу ли. И все же в конце концов губы его тронула усмешка. Точно понимал он сам, что чего-то я утаиваю, но делиться сим не намерена. Но допытываться не стал. Видать, понял, что ничего дурного не мыслю.

— Ну и слава Богу, — кивнул он напоследок. — Помни только: блаженные иной раз мудрее здравых бывают. Господь через них знамения являет. Так что держись в смирении, а там видать будет.

Сказал и перекрестил меня широким, размеренным жестом. Указал мне дальшую дорогу. После чего шагнул к другим женщинам — там уж его звали, про детей больных плакались.

Я облегченно выдохнула, когда он отошел. Сердце стучало, будто после допроса. А взгляд его, хоть и ушел, все равно будто за спиной ощущался.

— Уф, Даренка, — Витка тут же подскочила, за руку ухватила. — А я уж боялась, что он тебя начнет спрашивать да расспрашивать! Батюшка строгий, хоть и добрый, только уж больно приглядывает. — Она чуть понизила голос и уж едва ли не шепотом продолжила: — А как спросит чего, я перед ним и вовсе теряюсь. Он словно прямо в душеньку мою глядит каждый раз. Все-все видит!

— Вижу, — коротко согласилась я. Мы как раз подошли к той могилке, где покоились родные Дарены.

Вита тихонько поклонилась, губами что-то прошептала. Наверное, молитву какую. Я же голову только склоняла, не зная слов, но в груди отзывалось странное чувство. Тоска тягучая разливалась под сердцем.

Перед глазами нежданно встали образы — мужчина с темной бородкой, крепкий, с глазами добрыми. И мальчик, белобрысый, пухленький еще. Я их и не знала вовсе, а сердце все равно рвалось. Вот оно, горе Дарены. Настоящее. Муж и дитя лежат здесь, в этой сырой земле, и никакие мои знания, ни время, ни века не поднимут их.

Я опустилась на колени, ладонью коснулась холодной земли. И неожиданно почувствовала, что могу… отпустить. Отпустить взаправду и свое прошлое в мире, который покинула. И родный, кои там остались и тоже наверняка по мне теперь плачут. И душу Дарены, что меня на свое место устроила.

— Спите спокойно, — прошептала я едва слышно. — Дарена с вами… а я теперь здесь судьбу отыщу. И людям на подмогу приду, не переживайте.

В ответ мне словно ветерком подуло ласковым. Травы вокруг могилки чутка покачнулись. Почудился мне в том ответ одобрительный и благодарственный.

Слезы подступили к глазам, но не горькие, не жгучие. Светлые, легкие. Словно не плач, а очищение. И вместе с тем в груди разливался покой.

Теперь я знала: прежняя Дарена обрела покой. А я могу жить дальше, неся память о ней внутри себя наряду с благодарностью за новую жизнь.

Я поднялась, улыбнулась и стало легче дышать. Будто тяжесть, что давила на плечи все эти дни, отвалилась, и я выпрямилась, подняла голову выше, чем раньше. Теперь внутри меня была такая непоколебимая уверенность, что я на своем месте оказалась, что ничто ее покачнуть не сумеет. Пусть бы мир этот нов для меня и непрост вовсе, а я и здесь людям помогать сумею. И себя обрету несомненно.

Вита тронула меня за локоть.

— Как ты, Даренушка? — в лицо мне заглянула неуверенно. В глазах ясных беспокойство.

— Все хорошо, Вита, — я чуть сжала ее пальчики. — Все хорошо.

Она мне ласково улыбнулась, кивнула, хотя и заметила слезы на моих глазах. Но, похоже, выражение лица моего было уверенным в том, что я молвила.

Глава 8.1

К прачечной явились мы одни из первых с Виталинкой. Многие еще, видать, на кладбище обреталися. Матрена встретила нас как и вчера — шумно и сердито. Но мне так показалось, что это в ее характере, а не на нас направлено. Просто строгая она, да жесткая. И немудрено с такой-то работой. Коли верно я поняла, та всю жизнь в прачечной обретается. Во влаге здешней да жаре закалилась.

Мы с Витой взялись за работу. Как и вчера стирки — не перестирать. Я еще пуще уверилась в надобности здешние уклады менять и грубую силу заменять техникой инженерной мысли.

Витка, как и я, кряхтела от усердия, видно было, как девчушке здесь тяжко. Между делом я даже поинтересоваться у ней решила, чего она себе другую работу не подыщет, ведь хорошо со всеми общалась, не уж-то не пристроит кто куда? В ту же кухню.

— Вот теперь точно верю, Даренушка, что ничегошеньки ты не помнишь, — фыркнула девчонка после моего вопроса. — Провинилась же я. Тебя меж прочим защищавши.

Я едва ль не выронила простыню, кою мы с ней в четыре руки после щелока выжимали. Вот так новости.

— Ты не серчай на меня, — я ей в глаза заглянула и промолвила тихонько, хотя в прачечной и так было довольно шумно, а прочие своими разговорами увлечены казались. — Но я ж говорила…

— Что не помнишь ничего, да, знаю, — продолжила за меня Вита и отмахнулась. Она не выглядела сердитой или обиженной. Похоже, и правда приняла мысль о моей внезапной амнезии. — Хотя странно это все, конечно.

Она еще и фыркнула смешливо напоследок, но эдак беззлобно, что и я в ответ улыбнулась.

— Так что случилось-то? — любопытство глодало меня, как собака кость маслюкает.

— Так я ж в кухне раньше работала, — все же заворчала та. Кажется, не нравилось ей о том рассказывать, но обида та словно бы и не на меня направлялась, а на ситуацию, что тогда получилась. — Ты туда тож на подмогу приходила частенько. Когда Гришка еще… — она на меня покосилась, не скривлюсь ли печально, но продолжила, — в общем там мы с тобой знакомство и стали водить. Я ж уже тогда видала, что ты хоть и не от мира сего, а беззлобная душа. Пусть бы работу и делала не шибко споро, а все на совесть. Ну вот а Манька уже и тогда тебя цепляла. Надоело мне на то глядеть, шикнула я на нее. А она давай пуще прежнего. Ты вот тоже вступилась, а она как тебе в космы вцепится! Я ее половником так огрела, что она аж осела. Думала, все, окочурилась. Струхнула… В общем в итоге меня с тобой вместе и отослали оттудова. Зойка-то пыталась заступиться, она ж все видела, но я и сама решила, что не хочу в том змеюшнике обретаться. Тут хоть тяжко, а все спокойнее.

Она улыбнулась напоследок. А я призадумалась. Вот оно как сталось… Пусть бы и говорила Вита, что тут ей легче, но мне в том чудилось, что это из чистого упрямства и гордости.

А коли она по моей вине тут, значит мне с тем придется разобраться. Я даже осмотрелась вокруг с другого ракурса. В прачечной работали тетки крепкие, приземистые, широкоплечие да с ручищами. А Вита была девонькой хоть и ладной, но словно бы мягонькой такой, нежной. Как солнца утренний лучик, теплый, игривый. Не дело ей тут прозябать.

Хотя ж разве бывает так, что у крестьян жизнь легкая?

Когда закончили с очередной партией белья, Матрена велела вынести парочку корыт просушиться на солнышке. Мы с Виткой выбрались на воздух и словно заново родились. После парилки прачечной ветерок показался благословением. Я выпрямилась, разогнула спину, да и огляделась.

Во дворе уже стояла суета — поместье к вечернему пиру готовилось. Из кухни шел такой аромат, что у меня живот предательски заурчал: жаркое, пироги, специи, все вперемешку. По двору бегали мальчишки, носили блюда, а поварята через окна подавали целые противни в людскую. От жара там дымком тянуло, да таким вкусным, что язык можно было проглотить.

У заднего крыльца суетились лакеи — кто ковер встряхивает, кто перила натирает до блеска. У калитки возились двое конюших, проверяли сбрую — скоро гостей встречать.

— Глянь, — шепнула Вита, — барин с сестрицей вышли!

Я глянула — и точно. Александр Николаевич стоял у лестницы, отдавал распоряжения. При нем малышка, что я давеча видала. Платьице на ней снова как на куколке, а локоны сегодня в непростую прическу собраны и все лентами атласными перетянуты, ну просто загляденье! Все на нее смотрели, как на явление чудное — вся сияет.

Барин говорил негромко с Агафреной Степановной и Семеном Терентьевичем, но властно, и от его голоса все вокруг будто живее становились.

— К семи, чтоб все готово. Лампы зажечь заранее. Музыкантам место вон там оставить, у колонны, — велел он и помощники его согласно кивали.

— Вот тебе и хозяин, — пробормотала Вита. — Сколько ни гляжу, все у него ладно да складно выходит.

Я же не ответила, только смотрела, как он стоит в этом суматошном дворе — спокойный, собранный, словно вокруг не людская кутерьма, а отлаженный механизм. И подумалось мне, что такие люди и правда умеют управлять. Это у них точно на роду написано.

В какой-то момент он по мне взглядом мазнул. Сперва даже и не остановился, чего уж, сколько лиц тут, да и кто я такая? Но уж в следующий миг сердечко у меня невольно дрогнуло. Взглядом он ко мне воротился и улыбнулся легко, словно приветствуя. Я кивнула невольно, растерянная. С чего такое?

— Ладно, — выдохнула Вита, она уж того не видала, белье поправляла на веревках. Я к ней и повернулась. — Пойдем, а то Матрена за проволочки уши открутит.

Я кивнула, снова покосилась на барина, но тот уж другими делами занят был. Вот и хорошо, нечего смущать меня своими приветствиями нексташними.

К концу дня я вся вымокла и снутри, и снаружи. За работой уже не до мыслей было о барских взглядах. Влажность в прачечной царила несусветная, вентиляцию бы толковую вывести, чтобы и щелоком не дышать и паром постоянным от котлов. Руки уж поднывали сызнова, когда выходили мы из этого пекла. Потому и к кузнецу направлялась я со всей решимостью.

Глава 8.2

Я-то думала преувеличивает Витка, чувствительная натура, но стоило ему оборотиться, как поняла: нет, вовсе не напрасно ушмыгнула прочь егоза.

Он стоял против света, огонь за спиной его широко пылал живой стеной. Точно сам Гаврила в пламени стоял. Видать, привычный к жару-то. Суровый, красивый по-мужицки, безо всякой мягкости. Скулы острые, как вырубленные, брови темные, борода короткая его облику суровости надбавляла лихо. А глаза — серые, как каленое железо, в глубине которых тлело опасное тепло. Алое, как если клинок над пламенем подержать, не для слабых. Вот вроде и отсветы просто, а чувство создается, что оно и правда внутри его сути тлеет.

Он глядел на меня прямо, по очевидности ожидая моего ответа. Не мигая. Да вот слова у меня в горлышке где-то и затерялись вдруг от духа его.

Во взгляде его не было ни злобы, ни приветствия, только ожидание, когда я, наконец, отомру и отзовусь. А я невольно думала, что Гаврила-Молот был как сама земля — терпеливый, но если уж двинется, то не остановишь. Может потому к нему и относились с опаской, что кожей чуяли — не забалуешь. Хиханьки-хахоньки не разведешь. И может потому у меня самой окончательно дыхание сбилось, когда он ко мне шагнул.

Думала, не сдюжу, попячусь. Но заставила себя ровнехонько стоять. И взгляд не отвела. Вот ведь каких людей только за жизнь свою не встречала, а чтоб вот такую удаль на себе прочувствовать, такого и не припомню.

— Да вот, — я все ж заставила себя отмереть. — Надломился.

Гаврила подвесил молот на крюк на стене и ко мне подошел. Я и тут не шелохнулась, вернее не попятилась. А ухват ему протянула.

Дома пришлось и правда повозиться, чтобы металл-то переломить, сделано было на совесть. Но вот Гаврила в руки его взял, покрутил, разглядывая. И на меня снова уставился.

И сразу мне ясно стало — понял! Все-то он понял, что это я нарочно сломала.

Но ни единая черточка на лице его не дернулась. Ни улыбки, ни усмешки, ни фырканья понятливого.

Отошел к дальней части кузни, мой ухват положил на стол, а сам другой подхватил, с оным ко мне и воротился.

— Металл не любит, когда его силой берут, — протянул мне новый. — Этот возьми и больше ерундой не страдай.

— А ты, стало быть, умом его одолеваешь? — я взяла новый, но даже не глянула. Так и смотрела кузнецу в самые очи. Точно бы силой взглядов мы мерились. И коли я сейчас потуплюсь, то и разговора дальше вести не получится.

А мне надобно ему удочку закинуть, да подловить на интересе.

— Не шибко ли дерзко молвишь для бабы-то? — говорит ровно, а все равно чутка с угрозой будто бы. Мол, язык придержи, родненькая.

Но я уж от первого впечатления оправилась, да напомнила себе, для чего сюда вовсе явилась. Уж не кузнецу глазки строить, а по делу молвить.

— А коли баба, так и молвить нельзя, стало быть? — Я-таки оглядела ухват, который он мне вручил. Увесистый, с толстой ручкой. Да, такой точно не переломлю. На миг даже совестно стало и затея вся с поломкой глупой показалась. Можно было и заранее помыслить-то, что кузнец с опытом поболе моего, сразу почует, что не сам металл переломился.

— Ты мне голову не морочь, — голос его приглушенный тихому рокоту был подобен. — Говори зачем пришла.

Вот теперь-то и наступит испытание талантов моих. Уж сумею ль я простому мужику сказать так, чтоб не болтовню услышал бабью, дурость в помыслы пришедшую, а чертежом в голове нарисовал механизм с моих слов?

Главное, чтоб не послал с какими-нибудь криками: «Женщинам с такой мудростью к батюшке идти надобно».

Я вдохнула поглубже. Сейчас-то все и решится. Либо насмех меня поднимет и выпроводит, либо вовсе разозлится, либо…

— Мне надобно, чтоб ты сделал несколько железных вещей, — настроилась, говорю ровно, в глаза ему гляжу по-серьезному. — Ось нужна, к оной чтобы рычаг присоединялся. На ось будет надета деревянная балка. Пониже — вторая, тоже на оси. Обе они с другой стороны соединятся ремнем, потому надобны засечки. И втулки внутри валов, чтобы крутились ладно и без шибко большого усилия. Прачка я, работа тяжелая, что спина скоро надвое треснет, а с такой машиной станем белье выжимать не своими руками, а меж валов оных пропуская.

Он слушал меня молча, с прищуром, но чем дальше я говорила, тем тяжелее становился его взор. Под конец губы в бороде курчавой сжались в тонкую линию. Осуждающе так, недовольно.

— Ты мне сюда пришла указы раздавать? — В голосе металл зазвенел, да уж вовсе не тот, что прежде. Опасный такой, угрожающий.

— Не указы, — ответила я спокойно, хотя сердце под ребрами ухало, как его молот по наковальне. — Просто делом делюсь.

— Делом, говоришь, — он фыркнул, отвернулся, провел ладонью по бороде. — Ишь, у прачек, значит, нынче ум за разум зашел? Машину она задумала...

— Работа нелегкая, чего спины гнуть, коли можно упростить сие дело?

— А ты бы с бельем поласковей, глядишь бы и полегчало.

— Спина все одно болит, — отозвалась я настойчиво. — Не только моя, всякая. Ты б сам поглядел, как мы корыта эти тягаем, да как выжимаем простыни-то. Руки горят, плечи ломит. И от щелока пальцы шелушатся.

Он глянул исподлобья.

— Ты мне жалобы-то свои зачем несешь? Я что, хозяйка твоя, али Терентьич?

— Нет, — я выпрямилась. — Ты кузнец. А значит, руки твои могут помочь.

Он хмыкнул, глухо, будто изнутри груди отозвалось.

— Помочь, значит… И с чего это?

— А с того, что никто больше не сделает. У нас в селе все крутится как сто лет назад. А я хочу, чтоб легче стало, чтоб девки после стирки не валились как подкошенные. Разве плохо, если дело спорее пойдет?

Он молчал. Лишь кивал еле заметно, будто примерял мои слова к чему-то внутри себя.

— Откуда ж ты такие речи знаешь? — проговорил, будто бы и не у меня спрашивая, едва слышно. А после снова на меня взглядом своим пронзающим воззрился. — Словно не прачка вовсе, а мастеровой с чертежом.

Я улыбнулась краешком губ. Уж не послал восвояси до сих пор, можно понадеяться, что и дальше сладится.

Глава 8.3

Подошла к столу поближе, уселась на крепкий табурет. Гаврила уже разжигал масляную лампу. Поставил ее предо мной, чтобы, стало быть, видеть мне получше, да чертить сподручнее.

Подумалось на секундочку, что тут бы линейку хоть, транспортир какой, но тут же едва затрещину себе не втрехала. Нет, это уж явным перебором станет. Откуда крестьянка могла подобные инструменты знать, а уж тем более уметь пользовать?

Потому чертить я стала схематично, не шибко аккуратно, чтобы выглядело чутка попроще. Безо всяких инженерных приемов, вроде выносок или засечек каких. Подумалось еще подписать, что где, но тут тоже вопрос — а знала ли вовсе Даренка грамоту-то? Тут тоже зазря лучше не рисковать.

Гаврила стоял за моим плечом своей фундаментальной фигурой. Жар от него шел, точно из печки, а может от печки оно и шло? Али слишком близонько он склонялся, что мне так ощущалось, поди ж разбери. Но было немного неловко. Однако ж увлечен он был единственное, что моим чертежом.

— Это что за прачка такая… — пробурчал он едва слышно под нос себе. А я фыркнула.

А вот такая.

И пары минут не прошло, как я, наконец, закончила.

Я к Гавриле развернулась и подвинула ему листок.

— Вот рычаг, за оный крутить станем. Сюда белье, а вот в этих валиках аккурат втулка внутри и требуется, — пояснила я, указывая поочередно на детали своего недочертежа.

Гаврила хмурился все шибче. Лицо его, и без того жестко-суровое, сделалось вовсе каменным. Промеж бровей глубокая морщина залегла. Но в глазах его я уловила тонкий проблеск интересу. Взгляд его бегал по листку, изучая детали. И я узнавала такой взор — Гаврила уже прикидывал в уме, как это станет работать.

— Хм, — протянул он задумчиво, перевел взор свой с рисунка на меня. — А ты точно из прачек будешь, не с барского дома какого сбежала?

— Бог с тобой, — отмахнулась я, — разве ж не знаешь, что я всю жизнь в этом селе прожила?

— Работы у меня вдосталь, чтобы еще следить за всеми.

Он повертел рисунок и так и этак, и снова ко мне:

— А может шепчет тебе кто в ухо?

Тут уж я едва не опешила. Глазами моргнула. Поднялась с табурета.

— Меня может блаженной и кличут, но уж точно не одержимой.

Гаврила был на добрую голову меня выше, потому пришлось мне свою задрать лихо, чтобы в лицо ему глянуть со всей строгостью и осуждением.

Он прищурился, глядя сверху вниз, и уголок рта у него чуть дернулся, будто то ли усмешка мелькнула, то ли просто оценивающе на меня смотрел.

— Блаженной… — Он глаза чуть сузил, все примеряется. Снова на чертеж поглядел. — Ну-ну.

Я уж приготовилась, что он сейчас рассмеется, сплюнет или скажет что-нибудь вроде “баба с глупостями”. Но вместо того он пошел к другой стене, где всякие штуки у него висели-стояли: и пруты железные витые в бочке, и кругляшки всяческие на крюках подвешенные, точно детали от колес каких, оси и еще невесть что.

— А не больно умная ты для прачки? — спросил он негромко, перебирая пруты и приглядываясь попеременно к моему рисунку.

— А коли и так, разве ж есть в том что дурное? — ответила я не моргнув. — Руки у меня не железные, а от стирки болят. Вот и думала, как сделать полегче. Думать-то это ж не грешно, а коли иначе считаешь, пойдем у батюшки спросим.

Я, конечно, голову ему морочила. А ну как в крестьянских-то реалиях батюшка и правда мог посчитать идеи мои бесовскими.

Но Гаврила шумно выдохнул через нос, пару прутьев вытянул, на руке взвесил. Отставил оные в сторону.

— Чудная ты, — бросил он через плечо. — Девки по осени на хороводы глядят, а ты железяки чертишь.

— А я уж нагляделась. Вдовая я, — я решила оборвать его дальнейшие подколки. Ишь, поглядите на него. Только бы уколоть чего.

Однако ж при упоминании статуса моего, он снова на меня через плечо поглядел. Уже как-то внимательнее, точно про себя еще чего подмечая.

Еще какую-то штуку с крюка снял, похожую на ручку, да токмо какую-то гнутую. Вернулся к столу, с коим рядом я все еще стояла. В шаге встал передо мной. Огромный, плечистый, тяжелый такой. Взгляд снова колким сделался, аж отступить захотелось. Но я себя в руках держала крепко. И в лицо его смотрела прямо, открыто.

На секунду между нами повисла тишина.

— Завтра к вечеру, — произнес он наконец. — Приходи. Может, и надумаю, что с твоим чудом делать. А может — нет.

— Я приду, — ответила я так же ровно, будто то и не кузнец суровый передо мной, а сосед какой.

Он кивнул коротко, повернулся к своим железкам, а я вышла, чувствуя, как сердце стучит в груди быстро-быстро, будто я не разговор в кузне вела, а в бой ходила. И на губах непрошено теплилась тихая улыбка.

Знала бы только, чем мне сия встреча обернется.

-------------------------

(Дорогие читатели! Я постараюсь перейти на ежедневную выкладку! Не обещаю, что на постоянно, но пока попробуем! Буду рада, если поддержите звездочкой на книге!)

Глава 9.1

Домой добиралась, как в тумане. Думок в голове крутилось видимо-невидимо. Что, ежели Гаврила и правда сможет мне этакую вещицу смастерить? Как я ее потом в прачечную-то пристрою? Это ж надобно у Матрены разрешения выспросить?

Али у кого повыше? Семен Терентьич али сам барин?

Аж головой покачала. Нет, для начала надобно задумку в жизнь воплотить, опробовать, а уж опосля и страдать о том, как ее в прачечной пристроить, это уже дело десятое.

Как на меня при том люди глядеть станут, и вовсе мыслить не хотелось.

Пока шла до дома, поняла вдруг, что на селе как-то тихо сделалось. Люди-то конечно здесь и там попадались, но все как-то реже, чем прошлые деньки. Но тут до слуху моего донесся звук музыки из-за деревьев, со стороны господского дома. Вот вроде и далече, а эхом оно разносилось по всей долине, не зря ж усадьба на холме стоит. Я в ту сторону поглядела, прислушалась.

Мелодия тоненькая, едва-едва слышимая но приятная. Видать, танцы там выводят, а крестьяне, вестимо, кто на подмоге, кто просто поглядеть отправился издалека. Вблизь-то точно никого б не пустили, а здравый смысл подсказывал, что и наказать могли за такое любопытство.

Мне на миг тож мелькнула мысль, сходить, хоть издали одним глазком посмотреть, как дом господский в огнях на фоне неба ночного переливается, а из окон открытых музыка льется, но я от этого быстро отказалась.

Только шагу прибавила, от соблазнов избавляясь.

Изба моя, на краю села стоявшая, сегодня показалась мне какой-то особливо отчужденной. Как и я сама. Похоже, лишь теперь начала я соображать да усваивать, где и как оказалась. После того, как душу Дарены отпустила с миром, так и сама собой в больше степени себя ощущать стала.

В сенях пахло квашеным и хлебным, странно знакомо и уютно. Но на душе все равно неспокойно — то ли от встречи с кузнецом, то ли от мыслей, что теперь делать. По избе уже второй круг пошла, всего подряд пальцами касаясь, точно впервые подмечала утварь и обстановку. Пока в окошко не постучали.

Вот и славно. Будто бы из оцепенения меня вытянуло.

— Дарена! — шепнула знакомо Витка. То ли думала, что я сплю уже, то ли не уверена, что я вовсе дома.

Я прошла в сени и приоткрыла дверь.

Вита пыталась через мутное окошко углядеть, что внутри, света то я не зажгла еще. Но на скрип двери входной она обернулась.

— Ох, Даренушка, ты тут? — спрашивает, а у самой облегчение на лице черным по белому писано. И правда, похоже, боялась она, как моя встреча с кузнецом пройдет.

— Как видишь, — я ей улыбнулась. — А ты чего? Час-то уж поздний.

На улице и правда сумерки густые уже заделались, время к ночи шло, честным крестьянами пора по лавками.

Витка мне протянула горшочек, коий в руках держала.

— Молока вот еще принесла.

— Так я еще вчерашнее не израсходовала, — возразила я, но кувшин взяла. Раз уж дают, не отказываться же. Уж лишним не будет.

— А это свежее, вечернее. Такое грех не пустить в дело, — хмыкнула она и, переглянувшись со мной, хитро подмигнула. — Чтоб на утро к каше — аккурат по свежему маслицу.

— Вот спасибо, дорогая, — искренне улыбнулась я еще шире. Это, конечно, тоже та еще работа, масло-то раздобыть. Но в мыслях уже всплыло, как оное делать надобно.

— Все хорошо у тебя-то? — спрашивает, а в глазах блеск не шутошный. Вот уж точно не ради молока пришла. И забота ее мне внезапно так приятна стала, потеплело на душе.

— Хорошо Виталинушка, все в порядке. Коли беспокоишься за разговор с кузнецом, так ничего там страшного не было.

— Ухват-то починит?

Я кивнула.

— Даже новый дал, — я указала взглядом на новый ухват, что придя в избу, оставила за порогом в сенях.

Вита покивала понятливо.

— Ну, тогда завтречка расскажешь, чего там было, о чем балакали, а то пора мне, маменька туда-обратно отпустила.

— Беги, родная, беги, — попрощалась я ей вслед, сама-то Вита уже к калитке направлялась. Вот шебутной юркий носик.

Я проводила взглядом покуда хватило и воротилась в избу.

Сон не шел, мысли все крутились. Я взвесила в руках кувшинчик… Ну уж коли не спится, так лучше руки к делу приложить. Масло — оно и успокоит, и к хозяйству впрок. Может того ж кузнеца задобрить.

Сняла со стены свою невеликую маслобойку — узкую, гладко выструганную, старенькую, но крепкую. Установила ее на лавке у печки, чтоб тепло от огня под руку шло. Сливки с отстоявшегося горшка я аккуратно деревянной ложкой сняла — белые, густые, жирные, с запахом парного молочка. Потом и свежее молоко Виткино подлила, чтоб пожирнее да побольше масла вышло.

Устроилась на лавке. Опустила толкач в кадку — глухое “хлоп” раздалось по избе. Стала взбивать ритмично, не торопясь: вверх-вниз, вверх-вниз. Сливки шлепают по стенкам, размеренно так, ритмично, голову мне в порядок приводя.

Вот отродясь таким не занималась, а руки-то все знают, все помнят. Даже и не представляю, как бы выкручиваться пришлось, коли б память тела мне не досталась.

Пена поднялась быстро, белая, как облако, а потом стало потяжелее — сливки начали схватываться. Руки устать не успели, а в голове уже яснее стало. Так и сидела в тиши — только я, теплое пламя печки и тихий глухой стук толкача в маслобойке.

Еще немного — и вот уже на стенках отлипают желтоватые крупинки. Масло берется, комочками собирается. Я слила пахту в глиняную плошку, собрала масло деревянной ложкой в чистую тряпицу и обжала аккуратно, чтоб лишняя влага вышла. Потом опустила в ведерко с холодной колодезной водой — чтоб схватилось да не таяло.

В доме запахло по-доброму, молоком да свежим маслом. Сердце от этого запаха оттаяло, мысли успокоились. Все-таки домашняя работа — лучшая отдушина.

Глава 9.2

— Кто там? — вопросила на всякий случай, прежде, чем отпереть. Сама на ходу платок повязывала.

Не гости это, не соседки с добрым словом. Так стучат, когда “по делу”.

— Дарья Никитшна! — тонкий мальчишеский голосок донесся снаружи. — К Семену Терентьичу велено! Прямо сейчас!

Вот дела. И что понадобилось то приказчику спозаранку? Никак с Микулой чего опять решать?

Наскоро умывшись ледяной водой из рукомойника, я отчаянно подумала о зубной щетке с пастой, но окромя липовой палочки размочаленной, тут благ не находилось.

— Погоди минутку, — кинула через дверь, приводя себя в порядок. А уж когда все ладно было собрано, волосы под платком оказались, а сарафан приглажен, вышла на улицу.

Мальчишка топтался у калитки, сам босой, ноги в утренней росе блестели. Глазенки бегают — любопытство душит, видно, но слова лишнего не скажет.

— Чего же стряслось-то? — буркнула я под нос, запирая дверь. Он только плечами пожал, не его это дело знать.

К Терентьичу путь недальний, но казался длиннее любого другого. Только вот с вечера душеньку успокоила, а тут опять. Одни сплошные нервы. Может, и не стоит мне так по всякому поводу переживать?

Воздух был прозрачный, звенящий, как только и бывает ранним утром в деревне, петухи где-то перекликались, пар от травы клубился. Но внутри меня клубился иной туман — тревожный, как бы ты его не отгоняй.

Двор у приказчика был просторный, добротный: крыльцо подметено, лавки у стен, в сторонке жернова и сбруя аккуратно сложены. На крыльце, чего уж я не ожидала, стоял Гаврила. Опершись о притолоку, мрачный, как грозовая туча, но взгляд внимательный. И Семен Терентьич рядом — сидел на лавке, спина прямая, на коленях мой чертеж.

— Подходи, — сказал приказчик негромко, даже не поднимая головы. А я все равно ощутила, как будто холодом обдало. Не то чтобы грубо, просто в его голосе звучала холоднючая такая привычка приказывать.

Я подошла ближе, не спеша, стараясь держать голову ровно. Старая Дарена, пожалуй, по лавкам бы спряталась от такого, но я не она. Теперь уж и стыдно пятиться.

Терентьич поднял мой чертеж, повернул на свету, будто проверял, не чудо ли это, не бесовщина ли какая.

— Это, значит, твое? — спросил он коротко и взгляд глазок своих мутноватых на меня обратил.

— Мое, — ответила я ровно.

Он глянул на меня прищуром, потом на Гаврилу. Тот чуть кивнул, подтверждая.

— Ты мне вот что скажи, — Терентьич подался вперед, оперся локтями в колени. — Откуда ты такое видала?

Тон у него был не угрожающий, а испытующий, как будто на весах меня взвешивал. Точно гадал, баба ли перед ним несмышленая, блаженная ли или нечто другое.

— Да ниоткуда, — я пожала плечами, на лицо маску спокойствия натянула. Главное тут силу духа показать ровно настолько, чтобы и уважили, и за вызов не приняли. Мужики-то, они такие, с них станется и из вредности бабе наперекор пойти. — В голову пришло.

— В голову, значит… — он перевел взгляд снова на бумагу. Пальцем провел по линиям. — Рычаг, ось, втулки. Не бабьи это мысли, Дарена Никитишна.

Сердце внутри дрогнуло, но с лица я ничего не показала. Губы чуть в улыбке скривила:

— Так и блаженные иной раз чуднее скажут. Али не знаешь?

Терентьич хмыкнул, а я промеж тем на Гаврилу покосилась. Стоит, на меня не глядит. Молчит, точно камнем скован. И вот почто он попер к приказчику? Как мне сие расценивать? Сдать решил? Неужто нельзя было просто с вечера отказать?

— Много нынче чудных пошло, — пробурчал приказчик, мое внимание к себе возвращая. — То одно им в голову стукнет, то другое.

Гаврила вдруг пошевелился. Руки на груди скрестил, прокашлялся.

— Я ее выслушал, Семен Терентьич, — заговорил он наконец хрипловатым голосом. — Смысл в ее словах есть. На бред не похожий. Ежели железо не переводить попусту — можно и попробовать. Там немного надобно.

Терентьич хмыкнул снова. Вот дела. Так это, стало быть, Гаврила дозволения спрашивать пришел?

— А коли не выйдет? — приказчик с Гаврилы на меня поглядел и обратно. Оценивал, примерялся.

— Выйдет, — ляпнула я прежде, чем успела подумать. Голос прозвучал звонко и твердо. Я аж сама подивилась и кончик языка прикусила.

Оба мужика посмотрели на меня одновременно. Один — прищуром, другой — тяжело. Но оба солидарно — мужики говорят, а я влезла.

Но вообще, пущай привыкают.

— А коли нет? — продолжил приказчик, уже ко мне обращаясь. — Кто за казенное железо ответ держать станет? Или ты думаешь, оно у нас с неба падает? Его с двора к двору считают. На него у барина счет, а на барина — у управы.

Я стиснула зубы покрепче, с мыслями собираясь. Отступать была не намерена.

— А коли выйдет — всем полегчает. — Я в другую сторону его повела. На кой думать о неудаче, когда удача на горизонте маячит? — Бабы в прачечной усердней работу поведут, коли легче будет. Сейчас-то силам откуда взяться, когда так гнуться приходится, да тяжести такие таскать?

Гаврила в меня взгляд вперил, явно осуждающий. И я-то его понимала, стоит ли разве бабе вдовой, у коей даж мужика за плечами на стоит, столь настойчиво спорить с приказчиком? Чай, не с мальчонкой дворовым разговор веду. Но сейчас, коли все решится в пользу моей задумки, все в селе иначе крутиться начнет.

Уверена я, что эта машина — лишь первый шаг. И потому такой важный.

— Смело ты говоришь, — протянул приказчик. — Не по-бабьи.

— А коли едва слышно роптать стану, кто ж меня услыхает? — парировала я, и на языке у меня это само выкрутилось, будто я всю жизнь с такими, как он, спорила.

Он уставился, губы поджавши, отчего щеки его наморщились. Головой качает, чертежом моим по колену постукивает.

— Ладно, — сказал наконец. — Попробовать можно. Но коли не выгорит, ты сие дело оставишь и работать, как все станешь. Без этих твоих блажных выкрутасов.

Гаврила кивнул сдержанно, то ли подтверждая, то ли попросту на ус мотая.

Глава 10.1

В прачечной уж все были на своих местах. Витка меня ждала у двери, нетерпеливо выглядывала, силясь разглядеть средь тех, кто в прачечную или на кухни направлялся. А как меня углядела, рукой махать принялась.

— А ты чего же сегодня и мимо меня не прошла? — после обычных приветствий чутка обиженно протянула Вита. — Я-то тебя уж не дождалась, думала ты тута, а пришла — нет.

Она чуть ближе подалась, прежде чем я хоть что ответить успела. За рукав меня ухватила и зашептала заговорщицки:

— Никак с Микулой все ж с утра встречалась? — а в глазках любопытных такой восторженный вопрос светится, что я, не удержавшись, в кулак прыснула. Тут бы обидеться за эдакие намеки, но это ж Витка…

— Бог с тобой, Виталина, — мягко пожурила подружку. — Ты там уже чавось себе напридумывала? Не стыдно ли?

— А чегой-то мне стыдиться? — Она еще и спинку выправила. Но хватило ее на миг буквально. Серьезная мина с лица сползла, и снова та шкодливая девка воротилась. — Ну а где была-то?

Мы зашли в прачечную, и тут отправились к своим лавкам, где уже ждали тюки белья. После вчерашнего-то застолья и скатерти, и полотенчики, салфеточки, чего тут только не было…

— Да к Семену Терентьевичу ходила, — отмахнулась я, принимаясь разбирать тот тюк, что нам оставили.

— Ого? — Вита следом за мной подошла к скамье. — С утра пораньше?

— Так сам он и вызвал.

Похоже, последнее еще пуще раззадорило этот любопытный нос.

— Полно, бабоньки, лясы точить! — гаркнула вдруг Матрена. Я ее взгляд мигом поймала на себе. С прищуром такой, сердитый. — Работать-то кто будет?

— Потом расскажешь? — шепнула Вита, помогая мне разбирать белье. Я кивнула.

В прачечной уже стоял пар — густой, мокрый, с резким запахом щелока и нагретого льна. Воздух был влажный и горячий, словно в парной. Стены от сырости тут уж давно потемнели, потолок капал редкими каплями. У больших медных котлов, кои, мне кажется, вовсе никогда не гасили, клубились белесые туманы. Кто, интересно, ночью-то за ними приглядывает?

Мы с Виткой подтащили свой тюк к длинному корыту. Я первым делом плеснула туда горячей воды из бадейки, потом Вита добавила щелок. Мутная жидкость сразу пошла по воде белыми разводами, а от нее в нос ударило щипучим запахом золы. Перемешали деревянными палками, и можно было приниматься за работу…

Одна бадья, вторая, выполощи да развесь. Это еще хорошо, тут хватало места, чтобы прям в корытах больших выполаскивать, а то, слыхала среди разговоров, как бабы охали — раньше и на речку полоскать ходили. Мостки на речке до сих пор были целы.

— Смотри, накликаешь, что барин упомнит, как в прежние-то времена тут и прачешная на всю округу работала. С соседних имений и то стирку присылали. — Ворчали ей в ответ.

— Полно болтать, — прерывала Матрена. — А то и правда упомнит.

К полудню спины у всех гудели, руки ныли, а пар над прачечной стоял сплошным облаком, будто над кузницей. Бабы шмыгали носами, кашляли, кто-то ворчал, кто-то пел вполголоса, чтоб скуку разогнать. А я все больше уверялась в правильности своей задумки.

Как вышли обедать, я аж ноги вытянула на лавке-то. Сегодня, правда, нас позвали обедать в людскую, так что посидела недолго. Дом этот стоял в стороне от барских строений, невысокий, бревенчатый, но крепкий. Внутри тепло, сухо, стены почернели от дыма и времени, под потолком сушились пучки трав, а в углу полыхала большая печь с чугунной плитой. От нее шел ровный жар, пахло капустой, кашей и квасом — привычный, деревенский дух.

У длинных лавок вдоль стен уже расселись конюхи да поварята, гомон стоял, как на ярмарке. Большой чугунок со щами поставили на скамейку у печи, а рядом котел с кашей. Каждая из нас принесла свою ложку. Кто за поясом носил, кто в узелке. Щи разливали поварешкой, кашу — деревянным ковшом, и пар от них поднимался густой и пахучий.

Мы с Витой пристроились на краю, рядом с приоткрытой дверью, где сквознячок чуть разгонял жар. На скамье тесно, локти упираются, шум, смех, кто-то шутку бросает, кто-то хлеб в щи макает.

Болтать о личном здесь было несподручно, потому мы с Виткой, да с другими, кто рядышком уселся, болтали ниочемшину. Заметилось мне при этом, что тут на меня особливо косо не глядят. Может то из-за Витки, что ярким лучиком тучи надо мной разгоняла, а может тут собрались просто те, кому дело до моей блажести не было, но обед проходил весело и приятно.

Однако ж стоило подумать мне о том, как на горизонте возник тот, кого и не ждали.

Микула явился собственной персоной. Встал передо мной, ноги широко расставив, руки на груди скрестил. И глядит сверху вниз с этакой демонстративной брезгливостью. Губу вон вверх сморщил.

— Значит мне отказываешь, а к кузнецу по ночам шастаешь? — пробасил, да так, что вся людская стихла.

-----------------------------------

Дорогие мои читатели! Сегодня стартовала еще одна моя новинка о прогрессивной попаданке!

"История попаданки: вода и медные трубы"

У нее тоже будет непростая судьба в новом мире, но разве бывает иначе?

Найти историю можно здесь: https://litnet.com/shrt/s-0U

Глава 10.2

От этакой наглости я едва рот не раскрыла. Кашу уже доедала, так и та поперек горла встала. Вот надо было ему мне аппетит портить?

С собой все ж совладав, под взглядом его выжидающим, я преспокойно себе поднялась. Микула при том ни на шаг назад не отступил, только скривился пуще прежнего, а в глазах его черти заплясали. Это он меня еще в бесноватости обвинить пытался?

Я поглядела на остатки каши у себя в плошечке. Эх, жалко добро-то переводить, но разве ж иначе тут разберешься?

Губу пожевав, я на него взгляд вскинула снова. Стоит, молодчик. Ноги расставил, плечи вон широченные, а в ручищах сила какая! Его бы да в правильно русло, а он чем занимается? За мной пригляд ведет, опорочить пытается, так еще и прилюдно.

Нет, я таких охламонов привычна на место ставить.

— Что, язык проглотила, нечего в свое оправдание смолвить? Пропащая ты баба… — начал он. И продолжить хотел, да токмо куда там.

С кашей-то на голове не шибко поговоришь. Особливо когда она по лицу течет и по затылку за ворот капает.

Сказать, что обомлел Микула, когда я на него плошку вывернула, так и вовсе ничего сказать. Кажись, не ожидал такого.

И все кто в людской, тоже. Ежели до того все попросту притихли, так теперь тишина и вовсе стала гробовая. Даже муха не жужжала.

Микула моргнул, пальцами по лицу провел и на кашу воззрился, точно поверить не мог, что я подобное сотворить решилась. Я прям-таки видела, как вместе с пониманием на лице его свекольным цветом разливалась злость.

— Ах ты!.. — прохрипел он, с ярости аж осипнув. И за руку меня как ухватит! С силой такой, что меня пошатнуло, ногами об лавку стукнулась, благо ни на кого из девок не налетела.

Пальцы его, будто клещи, сжали мне запястье до боли. Вверх дернул, к себе подтаскивая. А детина-то здоровенный, я ему лицом даже в грудь ткнулась, как он меня встряхнул. Дыхание еще с перегаром отдает, не иначе как с утра то ль от горя хряпнул, когда узнал, что я к кузнецу в вечеру ходила, то ли для храбрости.

— Отпусти, Микула, — процедила зло, когда он лицо свое переляпанное ко мне опустить надумал. — По-хорошему прошу.

Но он, кажись, по-хорошему понимать не собирался. Лицо его, и без того краснющее, перекосило. Глаза щуром на меня сверкают. Губы в ниточку сложил.

— Стерва… — выдохнул он, снова меня встряхивая. Да с этакой силой, что я зубами клацнула. — Думаешь, раз вдова, все дозволено? И мужика позорить?

Я потверже ногами в пол уперлась, чтобы этот гад меня не мотал боле. Но куда мне против такой горищи мышц и ярости? Он уж руку занес, чтобы, стало быть, по лицу меня приложить, али еще как. Я приготовилась взаправду отбиваться, как вдруг Витка вмешалась.

Ох, мамочки.

— А ну, пущай! — и сама промеж нами втиснулась. Мелкая, а загородить попыталась. Саму потряхивает, а все равно ж полезла. — Ты что творишь дурень! Блажную колотить при всех вздумал?!

Да так звонко она и с возмущением, что люди кругом тоже зашевелились. Кто-то рядом вскочил, кто-то крякнул, заворчали, заохали. А дальше и вовсе завертелось.

Пара конюхов вон подскочили. Один, Сенька, дернул Микулу за плечо.

— Ты, чай, совсем барматухи своей перепил, в людской бабу душить задумал? При людях?

И что-то мне показалось, что возмущения там было поболе не от самого Микулиного действа, а от прилюдности. Даже бровки мои дернулись в изумлении.

Микула что-то в ответ рявкнуть хотел, но не успел. Тут уж и остальные подключаться принялись. Скамьи заскрипели, когда люд подниматься принялся. Загудело, точно в пчелином улье.

— Скандал при еде затевать!

— Такое затевать прилюдно, дело ли?

— Ну-ка пусти ее!

— Пусти! — Витка снова взвизгнула, но теперь уж не тряслась, а еще и на руке его повисла, мою из его пальцев выковыривая. А Сенька вместе с парой других парней его от меня уж тоже теснили.

Микула дергался, ругался сквозь зубы на чем свет стоит, кашей измазанный, но тут уж не на его стороне сила была.

— Ну, Микула, — протянула одна из поварих, — опозорился ты знатно. Баба тебя плошкой, а ты и сорваться решил? Срамота.

— Тихо! — рявкнул чей-то весомый голос у входа. И людская разом осеклась, будто косой по воздуху прошли.

В дверях стоял пожилой мужчина. Я его еще не видывала, но вид он имел, сразу понятно, солидный. Взор спокойный, степенный такой. Спину держит прямо, но не напоказ, а этак по особенному, точно стержень внутри него. Волосы перетянуты кожаным ремешком. Рубаха светлая подпоясана. Еще и свет через дверь открытую его облик обрисовывал.

— Кто буянит? — выговорил сердито, по людской взглядом блуждая, всех собравшихся обводя.

Староста дворовый — мелькнуло в голове понимание. Вот он кто. Второй человек на селе после приказчика. Ну… не считая самого барина, конечно.

Шум и гам стихли мигом, все дружно обратно на места присели и носы в кашу уткнули. Только Микула, у стены стоя, дышал шумно, и щеки его все не остывали.

Я Витку от себя толкнула обратно на лавку. Еще не хватало ее во все сие дело примазать. Дважды просить не пришлось, та мышкой юркнула обратно и затерялась среди подружек.

Так и остались мы стоят с Микулой вдвоем.

Староста на нас поглядел со всем вниманием. Оценил и плошку пустую у меня в руке, и перемазанный вид Микулы.

Вздохнул, словно дети мы были нерадивые. Горестно так.

— А ну-ка, ты, — староста ткнул в Микулу пальцем, — и ты, вдовица, — указал на меня. — Живо к приказчику. Сию минуту. Разбор будет.

----------------------

Следующая история из нашего моба о барынях-сударынях: Ольга Иконникова и ее история «Не того поля ягода»

https://litnet.com/shrt/Ksug

Глава 10.3

Староста довел нас до дома приказчика и велел обождать во дворе. Мы с Микулой, как два школяра провинившихся, стояли по разные стороны крыльца.

Микула кое-как по пути листом лопуха оттерся, хотя все больше по волосам кашу размазал. Мне уже поступок правильным не шибко казался… Это в мое изначальное время такое могло бы легко с рук сойти. Посудачили бы, это да… А тут?

Но жалеть о том, я точно не жалела. Вот как нужно все сделала. Прятать глаза от него я боле не собиралась. Пусть бы и чутка детский жест, но чем мне еще пронять его было? Как обратить внимание на простой факт, что со мной так обращаться нельзя? Что за грубость его я могу так же ответить.

— Заходите оба, — староста вышел из избы и кивнул нам на дверь. Проводил взглядом хмурым, но с нами не пошел.

У приказчика в горнице было душновато, пахло бумагами, мышиным духом и теплой смолой от потрескавшихся рам. В углу тикали старые часы, а под ногами нашими скрипел досками пол, будто и он был недоволен, что его тревожат.

Утром-то я только на улице побывать успела, теперь же вот, и в избе честь поимела.

Семен Терентьич сидел за своим столом с конторкой. Писал что-то длинным пером, выводил аккуратно и неспешно. На нас он сразу внимания не обратил, заканчивал свое дело. В конце поставил подпись, это я догадалась по размашистому росчерку, песочком присыпал, дождался, пока высохнет, да ссыпал его обратно в специальный коробочек.

Только после этого поднял на нас взгляд. Вздохнул тягостно.

— Что-то мне чудится, Дарья Никитишна, что я вас теперь почаще вижу, чем жену родную.

Я взгляд отвела. Ну что тут скажешь?

— Молчишь? Ну-ну, — проговорил он своим вязким, тихим голоском, подперев подбородок узловатой рукой. — А я ведь говорил, что добром не кончится…

Микула, перемазанный кашей, стоял, переминаясь, как мальчишка у учителя. Я — напротив, выпрямившись, хотя внутри комок тревоги уже рос. Даже пальцами в подол сарафана вцепилась. Тяготность события прямо кожей ощущалась. Если утром я готова была вовремя рот раскрыть, то теперь во взгляде Семена Терентьевича не было никакой заинтересованности. Только раздражение.

Как бы он мою идею теперь не отменил из-за этой выходки.

— Говорил я, — протянул Терентьич, от меня взгляд отлепляя и на недруга моего теперь уставляясь, — что ты, Микула, к этой бабе липнешь, как репей. А ты, баба, — он ткнул в мою сторону пером, — к неприятностям липнешь так же. Вот и свиделись снова.

Он щурился, словно на солнце, хотя свет шел сбоку. Его глаза скользили по нам, ничего не упуская. И злобу Микулы, и мою неловкость с опасливостью. Приказчик, как ни крути, наши судьбы в кулаке держит.

— А теперь, — он вздохнул сухо, — мне тут в людской сцены устраивают. При еде. Это ж кто мне теперь отчитываться будет? Ты? — он повернулся к Микуле. — Или ты? — уже ко мне. И не дожидаясь ответа, махнул худой рукой. — Никто. Конечно, никто.

Микула шагнул вперед, губой этак дернул, словно оскалиться хотел по звериному.

— Так и что ж это… — голосом злым, недовольным, — баба по ночам к кузнецу шастает, а потом мужиков кашей поливает. Так и не выпорете ее, что ли?

Терентьич повернул к нему голову медленно, с едва заметным прищуром.

— Ты язык-то прибери, Микула. А то так и до конюшни недалеко. Я-то знаю, куда она ходила. А вот ты, как водится, только языком чешешь.

— Как знаете… — ага, кажется, опростоволосился ты, добрый молодец.

Тот покраснел, но отступать не стал.

— А все ж... так нельзя, Семен Терентьич. Баба... как мужик, ей слова нельзя сказать.

— Да ну, — Терентьич склонил голову набок, в голосе зазвенела тонкая насмешка. — Слово то может и можно, а поклеп творить, это уже не по мужски. Еще и силу применять решил. Вот есть у тебя силушка, Микула, есть… А вот ума, как вижу, опять не завезли.

Микула на этом весь как-то подсобрался, точно и на Семена Терентьича мог бы броситься по желанию. Аж покраснел весь снова, затрясся. Мне даже страшновато сделалось. Но приказчику то, похоже, было нипочем. Он потер виски тонкими пальцами, как человек, уставший не от труда, а от чужой глупости.

— Знаете, — продолжил он уже тише, глаза прикрыв. Вдохнул, выдохнул. — Вы мне оба со своими склоками поперек горла.

Он откинулся на спинку стула.

— Выпороть… — произнес он, как будто пробуя слово на вкус. Я вся захолодела. — Это было бы, пожалуй, справедливо. — Он перевел взгляд на меня. Не злой, а холодно оценивающий. То ли прикидывал, сколько сдюжу, то ли реакции от меня ждал. — Женщина, что на мужика с плошкой... не то чтобы обычное дело.

Микула повелся на это слово, как собака след поймавшая.

— Вот! Вот я и говорю — выпороть ее! Чтобы другим неповадно!

— Тсс, — приказчик приложил палец к губам. — Ты, Микула, помалкивай. Я решу. Не ты.

Тишина навалилась, из груди весь воздух выдавливая. Часы тикали громко, и я чувствовала, как пот скатывается по спине.

-----------------------

Дорогие читатели! Следующая история нашего моба от автора Ники Цезарь

"ПОПАДАНКА ИЗ БУДУЩЕГО: УСАДЬБА И ЧЕСТЬ" - https://litnet.com/shrt/WNRt

Глава 11.1

Я ждала решения приказчика. Выказать хоть какое-то нетерпение али как-то начать спорить заранее не рисковала. А ну как еще пуще рассердится. А так… Так у меня было шибкое ощущение, что он таким образом меня проверяет.

Может, хочет понять, сама ли я по себе склочная или дело в Микуле.

Вот как шестым каким чувством чуяла.

А Семен Терентьевич, вот шел бы в самом деле в массовики затейники. Вон как драматичную паузу выдерживает.

— Хотя тут коли выпороть, станут судачить, что Семен Терентьевич, значит, баб одиноких обижает. К тому ж барин велел за вдовой Гришиной приглядывать, — протянул он наконец. И на меня “зырк” глазом. Мол, что, испугалась уже? То-то же.

Я-то урок усвоила. Сглотнула вот, глаза опустила.

Зато Микуле все нипочем.

— Да Семен Терентич, да ну как же так? Это ж как на меня люди глядеть станут, ежели бабе такое с рук сойдет?

Приказчик явно недоволен был такому противодействию со стороны подручного своего.

Языком цокнув, он поднялся из-за своего стола. Вышел быстрым шагом.

— А ну-ка, пошли за мной.

Я на Микулу покосилась, тот на меня ухмыльнулся. Дурно так. Что мне опять тягостно сделалось.

— Оба! — рявкнул через плечо приказчик. Да звучно так, что я даже и не ожидала такого от его сухопарой фигуры.

Мы вышли на улицу, двор пересекли и зашли за дом. Тут я скривилась. Запах стоял — мама не горюй. А все потому, как на краю огорода громоздилась такая куча навоза, что высотой едва ль не с мой рост.

И сразу в мыслях вся картина выстроилась, потому когда Терентьич протянул мне перчатки и лопату, я взялась за них безропотно. Только платок на голове потуже перетянула.

— Эт че это? — А вот Микула, как и прежде, соображал туго.

— Эт тогой-то, — фамильярно фыркнул на него приказчик. — Нонче барин из столицы привез новомодную фразу — исправление трудом. Вот этим вы и займетесь. Говорят, что труд человека облагораживает. Вам, вестимо, своей работы мало, потому теперь еще и тут работать будете, под моим, стало быть надзором. Чтобы времени на всякие глупости не оставалось.

Взгляды, коими мы с Микулой обменялись, были красноречивей любых ругательств. Впрочем, злиться право имели мы оба.

— Вон туда, — приказчик протянул спокойным своим голоском и ткнул костлявым пальцем на огород за забором. — Все аккурат к вечеру раскидать по грядкам. А коли не справитесь… Ну что ж. Утром продолжите.

— Да мы ж после работы! — пробурчал Микула, но тихо, под нос, чтобы не накликать беду.

— Значит утром нужно будет до работы успеть, коли сегодня не справитесь, — отозвался Терентьич, будто издеваясь. — Это ж вам польза. Телеса ваши не знают, куда энергию девать. А так — дело, польза, да и язык прикусите.

Я взяла лопату, примерилась. Земля вокруг навозной кучи уже промята, влажная, пахнет тяжело, в горле дерет. Микула же скривился так, будто его на эшафот повели. Да что ты, голубчик, не видал такого? Или думал, наказание за хабалистость твою и враки, кои из тебя льются, тебе как с гуся вода будет?

— Вы работайте, а я на вас с окна поглядывать стану. Не дай Бог сызнова собачиться начнете. Тогда уж обоих выпорю, — напоследок уверил нас приказчик, и отправился по своим делам.

Работа спорилась, если не думать, чем именно занят. Лопата тяжелая, руки скользят, воздух липкий, от навоза пар поднимается, теплый, влажный. Пот стекает за ворот, спину ломит.

Микула ворчит, я молчу.

Жалко только, что в прачечной Витке придется в одиночку заканчивать. Ну да большую часть белья мы с ней перестирали, там токмо полотенчики маленькие оставались.

Микула все поначалу злобно косился, пытался то толкнуть плечом, то поддеть словцом. Но понемногу его жар поугас. Видать, навоз на мужиков действует отрезвляюще.

— Чего ты лыбишься? — огрызнулся он, когда я краешком губ улыбнулась.

— Радуюсь, что не я одна страдаю, — проворчала я себе под нос едва слышно.

Но он услышал. На миг замер, а потом прищурился. Глаза у него сузились, губы скривились так, что даже без слов стало ясно — задело.

— Погоди, — процедил он тихо, с глухой злостью, — закончится эта навозная комедия — не так улыбаться станешь. Ты думаешь, Семен Терентьевич завсегда за тебя заступаться станет?

Лопату свою он воткнул в кучу с такой силой, что грязь брызнула в стороны. Ни шагу ближе не сделал, но от его голоса у меня мурашки по спине прошли.

Нет, не пойдет так дело. Надобно решать сей вопрос здесь и сейчас. Ходить по деревне и оглядываться я точно не собиралась.

Я смотрела на него прямо. Глаза у него полыхали злостью, но я видела и кой-чего еще. Обиду и уязвленное самолюбие.

— Микула, — процедила я тихо, но так, чтобы каждое слово звенело. — Ты думаешь, что силой все можно взять. Но вот скажи… за все это время, ты чего этим добился?

Он нахмурился, губы дернулись, но смолчал. Только брови свои кустистые нахмурил. И борода шевелилась, от того, что желваки у него на скулах играли.

— Да ничего. — Я решила продолжить, раз уж он не дернулся никоим образом. Даже сама шагнула ближе. — Теперь приказчик на тебя зуб точит, староста на тебя косится, а люди… люди смеются. Вон как в людской глядели, не видал? Не жалость ты вызвал. Не уважение. Смех.

Щеки у него дернулись.

— А если и дальше так себя вести станешь, — продолжила я, — то и вовсе тебя здесь терпеть не станут. Ни я, ни другие. Потому что силой бабу не возьмешь, а уважение не кулаками зарабатывается. Али сам не знаешь, что в селе у нас насильно замуж не выдают?

Последнее уж ради словца добавила, рискнула. В противном-то случае, уже б давно у него в женах ходила. А коли до сих пор ни приказчик, ни барин сам не указал, значит, шанс в цель попасть есть.

Микула на то шумно втянул воздух, будто хотел рявкнуть, но… только нос наморщил зло.

По взгляду поняла — слова мои ударили туда, где болело у него пуще всего прочего. По гордости. Но теперича не так, как в людской, а иначе. Глубже быть может.

Глава 11.2

Солнышко уже почти скрылось за лесом, когда мы с Микулой воткнули в землю лопаты. Куча была разобрана, хотя мне в то верилось с трудом. Незнамо сколько потов сошло с меня от этой адовой работы. А запах, казалось, не только в одежду впитался, но и под кожу въелся, поди теперь отмой. С тоскою вспомнилась мне горячая ванна с ароматным мылом, и пена пушистая, густая. И свечечки всяческие с приятными запахами.

Пришлось силой из мыслей все сие вытряхивать. Забудь, Светлана, и прошлое, да и имя свое тоже. Теперича ты Даренка, и такие блага простые нонче для тебя недоступны.

Микула на протяжении нашей совместной работы, больше не проронил ни словца. Все только пыхтел, поглядывал искоса, фыркал что-то на свои же собственные мысли. Но молчал. И я даже не знала, радоваться тому или печалиться. С одной-то стороны может и правда чего обдумает. А с другой… С другой не надумал бы еще пакости какой.

— Ну, вот и закончили, — произнесла я, стягивая перчатки. Ладони все взопрели под ними, так еще и натерла. Представляю, чтобы с ними сталось, коли б вовсе без оных.

— Угу, — согласился Микула. Сам на меня не глядит.

Я губу пожевала. Поглядела на него, да и решила, что Бог ему судья.

— Ну, я пошла тогда. Дела еще есть, — посмотрела на него в последний раз и отправилась со двора. Глядел ли он мне в след али нет, то мне уж было не ведомо.

Провинность я свою отработала, виноватой себя не ощущала. И хотелось бы надеяться, что Микула тоже какие-то выводы внутри головы своей сделал.

Хотелось отправиться домой и вымыться как следует. Все ж смердело от меня знатно. И навозом, и потом, наверняка, все ж не на полатях разлеживала. Но солнышко уж вовсе за горизонт спряталось, по земле сумерки расстелились, а в потемках по деревне не шибко походишь.

Потому я сразу отправилась к кузнецу. Тем более, что от дома приказчика до него было совсем близко.

— Гаврила? — позвала, в кузню заглядывая. — Ты тут?

Гаврила стоял за столом, к чему-то склонившись. Я поспешила поближе подойти, с сердечком замирающим. Уж больно походило…

— Сделал… — выдохнула я, не веря своим глазам. — Все сделал.

Передо мной стояла моя задумка. Все точь в точь, как на чертеже было. И валики деревянные, и опоры, на кои они крепятся, и ручка для вращения — все на месте!

— Как видишь, — усмехнулся Гаврила. Но тут вдруг принюхался и скривился откровенно. — Ты что, в навозной куче валялась?

Я головой покачала отрицательно.

— Работала, Гаврила, работала.

— Ты ж из прачек, нет разве? — и кривится себе дальше. Ничего ж себе, неженка нашелся! Можно подумать, от него не смердит после дня в кузне!

— Ты лучше расскажи, как дело твое идет? Проверял? Работает?

— Как я твои задумки проверять должен? Может мне еще одеяло свое постирать ради этого?

Я усмехнулась. Ладно, уж проверить и сама смогу.

— Есть хоть чего, чтобы намочить можно было? — поинтересовалась, по сторонам осматриваясь.

— Ты себя бы намочила сперва, не то, почитай, вся кузня мне сейчас навозом твоим просмердит. Пойдем-ка.

Я бровки вскинула в откровенном недоуменьице. Но за Гаврилой вслед направилась.

Мы вышли на задний двор. Тут и избушка стояла небольшая. И еще чуть подальше, почти на кромке леса уж, расположилась крохотная банька.

— Сходи-ка умойся. Чай свою-то баню топить не будешь, а у меня завсегда вода подогрета.

Я поглядела на него уж с откровенным недоумением. Он еще и чистоплотный, оказывается. Хотя с него-то станется. Кузнец как-никак. Работа тяжелая, потная. И хотя странно то было, для крепостного-то кузнеца, но гигиеной, видать, он не брезговал.

— А супруга твоя не скажет чего? Что в вашей бане сужая баба намывается?

Гаврила усмехнулся как-то криво.

— Нет у меня жены.

-------------------------------------

Дорогие читатели! Завершающая книга нашего моба:

НЕНУЖНАЯ КНЯГИНЯ
авторы Алина Углицкая & Елизавета Соболянская

https://litnet.com/shrt/x3Nb

Глава 11.3

Я дернулась едва заметно. Вот так дела! А я сплоховала. Голова после дня сегодняшнего вовсе не работала толком.

Уточнять, была ль она у него али вовсе мужик холостым ходит, я не решилась. А ну как станется, что горе какое недавно случилось, а я расспрашиваю. А он и так весь колкий, так и подумаешь, что под кожей у него рубцы давние.

Завтра лучше у Витки спрошу.

— Прости, что-то совсем ум за разум заходит, — улыбнулась ему неловко.

— Холстину в предбаннике возьмешь, — только и смолвил он мне напоследок и отправился обратно в кузню. Посмурнел.

Я, губы поджавши, головой покачала. Весь он такой, но чуется мне, что за сей колкостью куда глубже и больше разглядеть можно при желании. В нем тишина глухая, железная, как в кузне, когда огонь потушен, а жар в углях все еще живет. И стоит в этот жар подкинуть топлива какого, как разгорится пуще прежнего. И неизвестно еще — обожжет али согреет.

Банька у него топилась по черному, это я сразу поняла, едва об стену отерлась и еще шибче чумазой стала. Но вода в котле и правда была почти горячей. Пар стоял густой, заполнял нос, оседал в груди приятной влажной тяжестью, обволакивал плечи, скользил по коже. Как будто весь день грязи и тяжести можно было тут смыть без остатка.

Я скинула одежку, налила воды в кадку и намылась не без удовольствия. Дурной запах с себя смыть это и правда благо. Уж что говорить, что от пота и лицо блестело неприятно, и волосы незнамо во что превратились.

Когда вылила на себя последний ковш воды, мне даже на миг почудилось, будто все куда проще. Будто бы это просто деревня, просто вечер, и никто не шепчется за спиной. Ни кузнец, ни Микула, ни приказчик, да даже сам барин не страшен. И жить тут и правда можно. Чутка по иным правилам, конечно. Непривычным, но человек-то существо, так сказать, адаптивное.

В общем из баньки я уже затемно вышла, но довольная донельзя. Рубаху пропахшую надевать не стала, только сарафан натянула, а поверх уж холстину, коя тут полотенце заменяла, накинула. И волосы ею прикрыла и плечи нагие.

Так и пошла обратно к Гавриле в кузню. Погляжу, как машина работает, а там уж и домой огородами проберусь. Видок-то, конечно, не сильно подобающий.

Ночь села на землю плотным синим покрывалом, луна пряталась за кромкой облаков. Воздух влажный тянул холодом от реки, что за пролеском пролегала. Но опосля теплой баньки холодок этот был даже приятным, остужающим. Шаги мои по утоптанной дорожке глухо шуршали.

Я ж была по уши погружена в свои мысли.

Предвкушение поглядеть на машину подстегивало меня семимильными шагами лететь к кузне обратно. Это ж первый этап на пути к местному прогрессу! Восторг, почти какой-то детский, предвкушенческий, накручивал меня в тугую пружинку.

Даже холстина слетела чутка с головы, но я ее на ходу поправлять стала. Неудобственно было, аж жуть. А как в кузню, через задний-то ход, где дверь едва приоткрыта была, протискивалась, та и вовсе уцепилась за какой-то гвоздик и потянулась долой. Даже одно плечо оголилось, а с волос мокрых, что в косу свободную были заплетены, так и вовсе соскользнуло.

Я дернулась, пытаясь поправить полотно, но холстина, как назло, зацепилась крепче.

Смешно, да. В обычный день я бы хмыкнула и пожурила Гаврилу за гвозди. Ну что в самом деле такое. Кузнец же! А гвозди торчат почем зря. Так ведь и пораниться можно.

Но сердце вдруг бухнуло в ребра, будто предчувствие догнало раньше мысли.

Первым я увидела Микулу. Он стоял в дверях у другой стороны — смурной, мрачный, как дождевое облако. Смотрит на меня, кривится. Ноги расставил, руки на груди скрестил. Взгляд тяжелый, липкий. Как будто не просто глядит, уже мысленно костерит меня почем зря самыми располедними словами.

Приказчик с ним рядышком на меня глазами хлопает.

А барин, Александр Николаевич, стоит рядом с моей придумкой и самим, стало быть кузнецом. Оба на меня глядят.

Александр Николаевич — с изумлением. Чутка возмущенным, непонимающим. Глаза блестят в свете фонаря, брови вверх уползают.

Гаврила — с осуждением. Щеки его залило тенью, губы сжаты в тонкую линию. И я вижу: не ожидал он, что все случится именно так.

Вся эта сцена вспыхнула мне клеймом по коже. Барин у машины, Гаврила с его осуждением, приказчик рядом, Микула с кривой ухмылкой. А я босая, с мокрыми волосами, холстина сползла, плечо на виду, дыхание сбилось.

Время точно замерло и сжалось все до звона у меня в ушах. Я наверняка знала, что едва оно отомрет, и ничего уже не будет, как прежде.