Крестины

Своей бабушке в посвящение

Моя бабушка вечно болела. Пила горстями таблетки или, когда её клали в больницу, лежала там. Нет, не то чтобы я за неё не переживал, но, когда она лежала в больницах, контроль надо мной ослабевал, и я мог тратить время исключительно на себя, а не на домашние обязанности.

Как-то бабку положили в столичную больницу, и её оперировал сам Вишневский. До самой своей смерти бабка этим страшно гордилась. Но сегодняшнее моё повествование не о том, какой толщины была медкарта у мамы, моей мамы. После всех злоключений с послеоперационными делами ей прописали каждый год ездить на целебные воды в славный город Железноводск. Так как она не могла ездить одна, а меня на такой срок одного оставлять было нельзя, вот так каждый год мы все втроём отправлялись на Кавказ.

Я помню эти сборы, помню суету вокзалов, вонь туалетов и мамин заморенный взгляд. Поезд всегда был праздник: меня закидывали на верхнюю полку и делали бортик из свёрнутого в рулон дополнительного одеяла. Запах яиц, жареной курицы и огурцов. Перестук колёс, а с утра в окно уже были видны горы. Я лип к окну и зачарованно таращился на проносящиеся за стеклом новые земли. Это были незабываемые приключения в моём довольно скудном на развлечения детстве.

Потом такси и дядьки с большими носами и неправильным выговором, долгая торговля из-за пяти копеек — и наконец бабушкин санаторий. Мы с мамой селились отдельно, в частном секторе. Начинались три недели самых лучших прогулок, впечатлений, изумлений и восторгов. С мамой, когда мы были наедине, всегда всё ладилось. Она на меня никогда не орала, только глянет грустно — и сразу хотелось провалиться под землю. Мы гуляли по окрестным горам, рвали цветы, я гонялся за жуками и юркими ящерицами. А после обеда ходили в галерею с крантиками, из которых текла целебная вода.

При входе стояла маленькая музыкальная будочка, на крыше которой был прикреплён репродуктор, из которого всегда играла музыка. Иногда это были детские песенки, иногда пел баритон из арий, а иногда просто советская эстрада. Меня очаровывала эта будочка как лавка волшебника. Вся витрина была завалена маленькими и большими пластинками в разноцветных чехлах. А в окошечко выглядывало приветливое лицо кавказца, готового исполнить любое ваше музыкальное пожелание. Примерно раз в три дня мама мне покупала там пластинку. Хотя у меня не было проигрывателя под рукой, я точно знал: дома меня ждёт неописуемое наслаждение от длительного прослушивания.

Однажды утром, сразу после завтрака, мама меня нарядила во всё самое лучшее, а в назначенное время пришла из санатория бабушка. Я, честно сказать, сильно забеспокоился этому пристальному вниманию к своей персоне. Так обхаживали меня исключительно перед посещением стоматолога или когда надо было сдавать кровь. Я нервно теребил пуговки своей коротковатой рубашки, из которой вырос, а мама с заговорщицким видом поглядывала на меня и о чём-то шепталась с хозяйкой, у которой мы снимали угловую комнатку в утопающем в зелени домике под черепичной крышей. Бабушка сидела на табуретке посреди комнаты, качала головой и горестно вздыхала.

Посовещавшись, мы вышли на пыльную улицу и, дойдя до остановки, сели в рейсовый автобус до Кисловодска. Город нас встретил обилием витрин, мороженщиками на улицах и шашлычными с зазывными плакатами. Долго торгуясь и переходя от одной машины к другой, мы сели в такси. Под сетования бабушки, что всё бесконечно дорого, выехали за город.

Ехали недолго. Когда развеялись клубы пыли, я увидел белоснежный храм на холме с маленькими зелёными куполами. От шоссе к храму вела тропинка. Мы вышли, и бабушка что-то бормоча себе под нос расплатилась с очень колоритным водителем.

Мы взобрались по узкой тропинке к храму. Он был маленький — скорее даже очень маленький. Дверь была обшита жестью, а над входом красовалась иконка в деревянной рамке; рассмотреть, что за святой был за стеклом, не представлялось возможным из-за выцветшей иконы.

Мы вошли внутрь. После палящего и яркого солнца мне стало холодно и темно. Глаза долго привыкали к сумраку. Такой же белый снаружи храм внутри был чёрным: всё было закопчённым и с золотым налётом. По стенам висели иконы, а так как я был мал, то подумал: мы приехали с мамой в очередной музей.

Пахло странно; я уловил что-то общее с запахом смолы на разогретых солнцем соснах при входе в бабушкин санаторий.

Мы топтались при входе: мама держала меня за руку, а бабушка совершала непонятные пасы руками и кланялась. Я робел: вверх уходил высоченный потолок; и по чести сказать меня намного больше привлекали солнечные склоны в окрестностях Железноводска, чем стоять в сумрачном закопчённом помещении.

Вдруг как из-под земли перед нами появилась женщина. Она была в чёрном под цвет окружения платке. Её лицо ничего не выражало — даже когда она говорила черты её лица не двигались.

Мама кашлянула и сиплым голосом сказала:— Нам бы мальчика покрестить.Тут послышался голос бабки:— Окрестить Оля!

Они там о чём-то разговаривали: мама иногда поглядывала на меня и вымученно улыбалась; бабушка выступала больше всех. Через пару минут все формальности были решены — и меня стали готовить к таинству.

Меня раздели и одели в большую белую хламиду размером наверное на взрослого. Бабушка на все мои протесты цыкала а мама смотрела извиняющимися глазами.

К нам подошёл священник. Это был огромного роста мужчина с огромной бородой в золотом шитой рясе. На голове у него была смешная похожая на кастрюлю шляпа или шапка я никак не мог это для себя определить. Он очень строго оглядел наше собрание цыкнул зубом приподнял бровь и прогрохотал что-то про отца.

Я-то знал что папы у меня отродясь не было а на все вопросы в школе я заученно отвечал что мой папа в экспедиции. Бабка всплеснула руками тётя безучастно глянула на нас рыбьими глазами а мама вылетела из дверей на улицу.

Начали тянуться минуты ожидания. У меня в голове роились мысли что я наконец обрету отца и я уже нарисовал как мы с ним будем ходить на рыбалку и в походы делать уроки пускать воздушного змея.